Сергей Петров

Сергей Петров

Я усумняюсь. Стало быть, мое сумненье 
     есть. 
Огромное, как Бог, оно во мне забилось, 
а стадо истин дымом заклубилось 
и мельтешит. Домой. И не забылось, 
что вечер на часах, что стало ровно 
     шесть. 
И вечер мне как выбор спозаранья. 
Овечья истина или баранья, 
а выбирай – ведь надо пить и есть. 
Пить молочко, есть и мясцо и брынзу, 
и быть в овечьей шкуре, словно волк, 
и жизнь употчевать, как 
     нищебродку-грымзу, 
не зная, есть ли в хлебосольстве толк. 
А толки что? Толкучка, барахолка. 
А смыслы? Только квантики зари, 
и я им горб, загривок или холка. 
Так пожалейте святочного волка, 
который как пузырь надут внутри. 
Чужая истина – погаже принужденья, 
чужая истина – как суд и осужденье, 
и от нее укроюсь дома я. 
Пусть вчуже истина моя и заблужденье, 
зато как нежное гнездо – моя! 
В сумнении всё истинно. Всех истин 
не соберу я в логово свое. 
Над ним как липа я и лично 
     многолиствен, 
хотя с меня дерут и лыки, и корье. 
Молчи, рогатая трагедия пролога! 
Лети и лопайся, пузырь-аэростат! 
Я сам себе изба, нора или берлога 
в кругу дымящихся – ах, без призора! – 
     стад. 
В сумнении всё истинно. Без Бога 
ни до порога. Сломанный, из лога 
выходит вечер, мой же супостат. 
Всё истинно. Когда-то или где-то 
как дата стану, может быть, и я. 
А нынче в сумерки и в черный дым одета 
бобыличья усадьба бытия. 
Горит нутро. Я изблевал сужденье. 
Всё стало истинным – до наважденья! 
И я в дыре-норе засел шишом. 
Пусть вчуже истина моя и заблужденье, 
зато родная, рядом, нагишом, 
моя! Родимая! Чего же больше нужно? 
Я с ней по-своему, на свойский лад 
     живу. 
Но горе истине, которая наружна, 
подобно ловчей зла, и всеоружна, 
и пуще смерти станет наяву. 
Любая истина своей природой суща, 
любая истина уже по корню иста. 
А я как волк и как медвежья пуща, 
и вся моя погудка многолиста. 
Любая истина в нутро ушла по корни, 
как в землю. Присосалась – ах! – к 
     нутру. 
И высосет меня. Но стану ли покорней, 
когда мозоли на башке натру? 
Над пущей ночь стоит, как богомолка, 
и пуще молится, и ломятся мольбы. 
Так пожалейте маленького волка 
в охапке встрепанной судьбы! 
Я перебрал давно свой род звериный 
по косточкам. Игрушкой заводной 
валяюсь по-хозяйски под периной 
с великой девкой – истиной родной. 
(На кой же ляд ей нежиться одной?) 
Она – моя! И ей потребны ятра 
(в какого бога уродится плод?) 
(кто уродился, тот всегда урод). 
И я бегу как темный лес – с театра 
в дремучий зал, на тьму голов. 
Всё истинно (как горький рев ослов). 
Так неужель я тоже правдослов? 
И мычутся умы с повышенным давленьем, 
идут болеть, не зная за кого. 
И наступает лес огромным 
     представленьем, 
и дремлет зал. А лесу каково? 
Не затяну ни в обод, ни в ремень я 
поехавшего пуза-колеса. 
Избави, Господи, меня от современья! 
Нашли на волка темные леса! 
Я с горя всё сожру. И правды мне 
     натерли 
мозоли на глазах – и плачет желчью 
     злость. 
Я истинку пустил не на простор ли? 
Но горлинкой она застряла в горле. 
Ведь в каждой истине своя бывает кость. 
Недолго истиной и волку подавиться 
(и станешь просто зверем без лица). 
Уж лучше быть веревочкой да виться 
вкруг горя до собачьего конца! 
А лисья истина скромна, хитра, зубаста, 
по снегу чистому волочит вольный хвост. 
Но щелкну на нее я сразу: Баста! 
Неси несчастного куренка на погост! 
(Иль ты не истина, а попросту лобаста?) 
И сам пойду и стану пред курганом, 
где идолам, как сонным господам, 
на капище пресветлом и поганом 
свои слезинки лапами подам. 
Они блестят как истинки. Ей-право! 
Их можно вставить в перстеньки, 
в глаза чужие, в Божии деньки. 
А зверская душа да будет им оправа! 
Нет, Бога из зубов не оброню, 
такого теплого куска мясного 
(помилуй, Господи, мя снова!). 
А человек, булатный, харалужный, 
во всей подлунной (как во всей 
     поддужной) 
кулачным сердцем бьется о броню. 
И кулаком в сердцах (стучит по чуду), 
и выставил лицо что красное крыльцо. 
Я на зуб пробую бессчетную кольчугу 
и разгрызаю каждое кольцо. 
В сумнении всё истинно. Всё может 
и быть, и статься. Ну, а кем я прожит? 
Что истина моя под самый сон подложит, 
русалка, кумушка, ворожея? 
Она, как навью кость, меня, мусоля, 
     гложет 
всю жизнь – да так, что спросишь: Где 
     же я? 
  
          1973

Популярные стихи

Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Будем горевать в стол»
Андрей Дементьев
Андрей Дементьев «Друг познаётся в удаче...»
Юнна Мориц
Юнна Мориц «Мой кругозор»
Николай Рубцов
Николай Рубцов «Прощальное»
Осип Мандельштам
Осип Мандельштам «Восьмистишия»
Осип Мандельштам
Осип Мандельштам «Калоша»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Ожидание»