Сергей Петров

Сергей Петров

Я усумняюсь. Стало быть, мое сумненье 
     есть. 
Огромное, как Бог, оно во мне забилось, 
а стадо истин дымом заклубилось 
и мельтешит. Домой. И не забылось, 
что вечер на часах, что стало ровно 
     шесть. 
И вечер мне как выбор спозаранья. 
Овечья истина или баранья, 
а выбирай – ведь надо пить и есть. 
Пить молочко, есть и мясцо и брынзу, 
и быть в овечьей шкуре, словно волк, 
и жизнь употчевать, как 
     нищебродку-грымзу, 
не зная, есть ли в хлебосольстве толк. 
А толки что? Толкучка, барахолка. 
А смыслы? Только квантики зари, 
и я им горб, загривок или холка. 
Так пожалейте святочного волка, 
который как пузырь надут внутри. 
Чужая истина – погаже принужденья, 
чужая истина – как суд и осужденье, 
и от нее укроюсь дома я. 
Пусть вчуже истина моя и заблужденье, 
зато как нежное гнездо – моя! 
В сумнении всё истинно. Всех истин 
не соберу я в логово свое. 
Над ним как липа я и лично 
     многолиствен, 
хотя с меня дерут и лыки, и корье. 
Молчи, рогатая трагедия пролога! 
Лети и лопайся, пузырь-аэростат! 
Я сам себе изба, нора или берлога 
в кругу дымящихся – ах, без призора! – 
     стад. 
В сумнении всё истинно. Без Бога 
ни до порога. Сломанный, из лога 
выходит вечер, мой же супостат. 
Всё истинно. Когда-то или где-то 
как дата стану, может быть, и я. 
А нынче в сумерки и в черный дым одета 
бобыличья усадьба бытия. 
Горит нутро. Я изблевал сужденье. 
Всё стало истинным – до наважденья! 
И я в дыре-норе засел шишом. 
Пусть вчуже истина моя и заблужденье, 
зато родная, рядом, нагишом, 
моя! Родимая! Чего же больше нужно? 
Я с ней по-своему, на свойский лад 
     живу. 
Но горе истине, которая наружна, 
подобно ловчей зла, и всеоружна, 
и пуще смерти станет наяву. 
Любая истина своей природой суща, 
любая истина уже по корню иста. 
А я как волк и как медвежья пуща, 
и вся моя погудка многолиста. 
Любая истина в нутро ушла по корни, 
как в землю. Присосалась – ах! – к 
     нутру. 
И высосет меня. Но стану ли покорней, 
когда мозоли на башке натру? 
Над пущей ночь стоит, как богомолка, 
и пуще молится, и ломятся мольбы. 
Так пожалейте маленького волка 
в охапке встрепанной судьбы! 
Я перебрал давно свой род звериный 
по косточкам. Игрушкой заводной 
валяюсь по-хозяйски под периной 
с великой девкой – истиной родной. 
(На кой же ляд ей нежиться одной?) 
Она – моя! И ей потребны ятра 
(в какого бога уродится плод?) 
(кто уродился, тот всегда урод). 
И я бегу как темный лес – с театра 
в дремучий зал, на тьму голов. 
Всё истинно (как горький рев ослов). 
Так неужель я тоже правдослов? 
И мычутся умы с повышенным давленьем, 
идут болеть, не зная за кого. 
И наступает лес огромным 
     представленьем, 
и дремлет зал. А лесу каково? 
Не затяну ни в обод, ни в ремень я 
поехавшего пуза-колеса. 
Избави, Господи, меня от современья! 
Нашли на волка темные леса! 
Я с горя всё сожру. И правды мне 
     натерли 
мозоли на глазах – и плачет желчью 
     злость. 
Я истинку пустил не на простор ли? 
Но горлинкой она застряла в горле. 
Ведь в каждой истине своя бывает кость. 
Недолго истиной и волку подавиться 
(и станешь просто зверем без лица). 
Уж лучше быть веревочкой да виться 
вкруг горя до собачьего конца! 
А лисья истина скромна, хитра, зубаста, 
по снегу чистому волочит вольный хвост. 
Но щелкну на нее я сразу: Баста! 
Неси несчастного куренка на погост! 
(Иль ты не истина, а попросту лобаста?) 
И сам пойду и стану пред курганом, 
где идолам, как сонным господам, 
на капище пресветлом и поганом 
свои слезинки лапами подам. 
Они блестят как истинки. Ей-право! 
Их можно вставить в перстеньки, 
в глаза чужие, в Божии деньки. 
А зверская душа да будет им оправа! 
Нет, Бога из зубов не оброню, 
такого теплого куска мясного 
(помилуй, Господи, мя снова!). 
А человек, булатный, харалужный, 
во всей подлунной (как во всей 
     поддужной) 
кулачным сердцем бьется о броню. 
И кулаком в сердцах (стучит по чуду), 
и выставил лицо что красное крыльцо. 
Я на зуб пробую бессчетную кольчугу 
и разгрызаю каждое кольцо. 
В сумнении всё истинно. Всё может 
и быть, и статься. Ну, а кем я прожит? 
Что истина моя под самый сон подложит, 
русалка, кумушка, ворожея? 
Она, как навью кость, меня, мусоля, 
     гложет 
всю жизнь – да так, что спросишь: Где 
     же я? 
  
          1973


Популярные стихи

Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Огромное небо»
Константин Бальмонт
Константин Бальмонт «Она отдалась без упрека...»
Марина Цветаева
Марина Цветаева «О слезы на глазах!»
Юлия Друнина
Юлия Друнина «Наказ дочери»
Владимир Набоков
Владимир Набоков «Живи. Не жалуйся, не числи»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Я кошелёк...»