Сергей
Пагын

Утреннее подвязывание винограда

Красная лента, белая лента… Это движение неба и света в зыбких прорехах листвы виноградной. Это сплетение лоз над оградой. Усики щупают воздух и вьются, тонкие, нежные – страшно коснуться… Это начало огромного лета – белая лента, красная лента. Мама нашла на досуге занятье – их нарезала из ветхого платья – платья в полоску, слезу утирала, может, тихонько отца вспоминала, может, другое прекрасное лето… Красная лента, белая лента. Ну, а теперь они словно из сказки – эти её дорогие завязки, словно из праздника давнего это – белая лента, красная лента...

* * *

Качнутся липы и небеса пчелиные на ветру. Под ними сесть и закрыть глаза, и чувствовать – не умру. Шиповник вспыхнет, как белый сон. И смотришь – уже зима. И лето огненным колесом несётся вдали с холма.

Яблоко на ветке

Опушённый инеем зрачок, воздуха живая роговица. Что ты видишь, яблоня? Молчок. Мне потом, наверное, приснится: зимний ветер, полуспящий сад, я, с охапкой хвороста стоящий, и вот этот из иного взгляд, яблочную косточку таящий.

* * *

Насыплю синичкам корма. Поставлю на плитку чайник. Сегодня всё так весомо, значительно, неслучайно. И кажется – смотрит кто-то, и ширится это зренье. И словно я жду чего-то – прощания ли, прощенья.

* * *

Т. Н.

Никакого побега не надо, шага в сторону, взгляда за ветер… Нам довольно пустынного сада при закатном неистовом свете. Это дерево, в небе летящее, это музыки мощь бестелесная… Это здесь… это вот – настоящее, хоть земное оно, хоть небесное.

* * *

Пространства всё больше, и строже молчанье большое его. И бездны заполнить не может летящей листвы вещество. И щебет синичий стихает меж голых ветвей без следа, когда к ним порой приближает внимательный лик пустота. Так песню, бывает, затянешь, хлебнув по дороге вина, и тут же замолкнешь, и станешь – такая вокруг тишина, что голос твой здесь неуместен, как в снеге предутреннем гром, как лёгкое платье невесты за скорбным и длинным столом.

* * *

Меня не встретят близкие, когда беззвучно щёлкнет в сердце выключатель. Не вспыхнет тьма, не грянет пустота, а будет только скромный наблюдатель. И не судья… Дотошный и сухой учётчик снов и летописец яви – моих дождей, моей тоски ночной, моих видений в снеговой оправе. Ему б очки конторские, но нет – ведь он безнос, безлик и бестревожен. Он мне покажет невозможный свет, но тот, который всё же был возможен.

* * *

Вот ключ, висящий у калитки. Под ним на столбике улитки скрываются от зноя дня. Уже лоза в замок вцепилась… И ничего ведь не случилось – вчера лишь не было меня. Но всё же, всё же – как-то странно, как жизнь стремительно и жадно растёт и вширь, и в высоту, как виноградник шелестящий вслепую ищет ключ блестящий, чтоб отпереть им пустоту.

* * *

Где тайна есть, там тянется дорога – она в окне, и пусть за ним стена, она живому зрению видна. Так мальчик, вдруг застывший у порога, не в сад глядит, а в будущность свою, так куст осенний клонится к огню, так рвётся сумрак из саманной клети… И я порою чую этот ветер.

* * *

…И почудится – времени нет. Эта птица, что впаяна в свет, в бесконечную осень, этих ив неподвижный пожар, и ветвей отраженье – как дар на блестящем подносе.