Сергей Максимов

Сергей Максимов

Четвёртое измерение № 19 (583) от 1 июля 2022 года

Подборка: Непристанище моё

* * *

 

– А конца войне не видно, – 

Напевает сыну мать. 

Ей как матери не стыдно 

Вот такое напевать. 

А сынок, прижавшись к маме, 

На её уснул руке, 

Сладко чмокая губами 

В материнском молоке. 

Сорок первый, осень, тучи, 

С неба сыплется свинец, 

И на фронте самый лучший 

Молодой пока отец. 

Провожала – он смеялся: 

– Отстреляюсь – и назад! 

За окошком в темпе вальса 

Сне́ги белые кружат. 

Сколько сменит он портянок, 

Сколько стопчет он сапог, 

Чтоб найти свой полустанок 

Среди тысячи дорог! 

И, сгребя родных в охапку 

(Синь весны парит из луж), 

Слышать слева: – Здравствуй, папка! 

Слышать справа: – Здравствуй, муж... –

Так и будет – в сорок пятом. 

Спит сынок, вздыхает мать. 

А пока что их солдату 

Воевать да воевать. 

 

* * *

 

Снова будет соловей петь осанны лету. 

А любимой нет моей. А любимой нету. 

 

Стайка тучек проплыла, ветерком гонима. 

А любимая была. Мной была любима. 

 

Тронет тонкую струну божий палец чуткий, 

О любимой я всплакну тёмною минуткой. 

 

Я в «Пятёрочке» куплю молока и хлеба. 

Та, которую люблю – улетела в небо. 

 

Ест там с ложечки нектар и журит нестрого: 

– Смерть ведь тоже Божий дар. 

 

Не грусти, Серёга... 

 

Безотцовщина

 

Серый снег неровно дышит и выплёвывает грязь. 

Ты прости меня, всевышний, что иду я, матерясь, 

Что, надвинув кепку низко, в небо вовсе не гляжу. 

Я сегодня по-английски от любимой ухожу. 

 

У неё ночная смена, и решил я, что – пора. 

Жизнь моя попеременно то в пике, то в штопора,

То на бреющем полёте вниз смотрю я с высоты: 

Люди, как вы там живёте? Копошитесь как кроты. 

 

Но нельзя без дозаправки, приземляюсь иногда, 

По ковра зелёной травке мой гуляет чемодан, 

На балконе после стирки поразвешено шмотьё. 

В этой маленькой квартирке непристанище моё. 

 

В этой маленькой квартирке чудо-женщина живёт, 

Хоть с Камчатки, хоть с Бутырки ждёт меня из года в год, 

Дожидаясь – не бранится, что нена́долго зашёл. 

У меня в руках синица, у неё в руках – орёл! 

 

Изнемогшие от ласки – не пытаемся уснуть. 

Я рассказываю сказки про мужской нелёгкий путь, 

А она молчит и плачет, дышит в шею горячо, 

Обняла меня и значит – я в объятья за-клю-чён. 

 

И курю я на балконе, добавляя облаков. 

Жить семейно и в законе я пока что не готов. 

И вчера неловко вышло: я приехал, жму звонок, 

Открывает дверь мальчишка. – Милый, это наш сынок ... 

 

Навсегда я дом покинул без записки и словца. 

Мой сынок мне сердце вынул – он признал во мне отца. 

Надо мной крылами машет птица-ворон, сволота. 

Чем с таким, как я, папашей – пусть уж будет сирота ... 

 

Хороша была Маруся

 

Разрубиновые бусы раскатились по груди. 

На меня, моя Маруся, с укоризной не гляди: 

Помутнели кари очи, сладкий их укутал дым. 

Я тебя застукал ночью с полюбовником твоим. 

Вот лежит он, кудреватый, с дыроватой головой. 

Я-то, может, и горбатый, и на глаз один кривой, 

Ревностью наскипидарен, честь жены уберегу: 

Мне её сосватал барин, чтоб порадовать слугу. 

Для души, не для зарплаты, я у барина лесник, 

С топором похлеще ката управляться я привык, 

Сберегаю я дубраву от пожаров и ворья 

(Там, где я творил расправу, всё закрыл густой бурьян). 

Вострый месяц слёзы точит, искры больно жалят грудь, 

Выпь безумная хохочет, выпью я чего-нибудь. 

А чего не выпью – вылью да окурком подожгу, 

В степь разбойничью ковылью я из лесу убегу. 

Принимай меня ватага, да поехали в разбой. 

Старый барин, бедолага, спит с девицей молодой. 

Знаю, где он деньги прячет и с рубинами ларец. 

Вот такой я вышел, значит, исключительный подлец! 

 

СССюР-реализм

 

По безоблачному небу проплывают караваны 

Длинноногих элефантов, вместо хоботов – кресты. 

Сальвадор Дали неделю не слезает со стакана, 

Сальвадор Дали неделю краску мажет на холсты. 

Он скрывает, что он гений. Он скрывает, что испанец. 

Он в колхозе подрядился клуб украсить к ноябрю, 

Получив под это дело предварительный аванец, 

Он закрылся на щеколду – извините, я творю! 

Что такое – эти краски вперемешку с «Солнцедаром»? 

Что такое – тёмный ужас пожирателя икры? 

Сальвадор Дали грунтует стены крепким перегаром 

И в предчувствии развязки у него штаны мокры… 

А к назначенному сроку в клуб припёрлись худсоветом 

Председатель с секретаршей и бухгалтерша в очках.

 

Клуба сцена озарилась колдовским каким-то светом 

И все трое стали смирно и сказали дружно: – Ах! 

По златым полям пшеницы чинно шествуют комбайны, 

Мощной грудью о торосы бьётся «Ленин» ледокол, 

По безоблачному небу вдаль летят аэропланы. 

Славься, партия родная! Славься, юный комсомол! 

Председатель прослезился. Председатель расплатился. 

Председатель сговорился: – Чтоб на следующий год!.. 

 

Сальвадор Дали уходит, 

Он на родину уходит, 

Он в Испании родился 

И в Испании умрёт. 

 

* * *

 

Выйду в ночь я. 

Уже не морозно, 

Воздух тихий 

И космос сырой. 

 

Постою, 

Непривычно серьёзный, 

С запрокинутой вверх 

Головой. 

 

Посмотрю 

В запотевшее небо: 

Звёзды капают вниз, 

Как вода. 

 

Никогда 

В этом мире я не был – 

И не будет меня 

Никогда. 

 

И дано мне 

Великое счастье – 

Отсыревшей 

Озябшей душой 

 

В пять минут 

На всю жизнь надышаться, 

Прежде чем 

Дверь закрыть за собой. 

 

* * *

 

Прикрыв глаза крылами век, 

Колени ног обняв руками, 

Ты смотришь в заоконный снег, 

Штрихующий твой лик мелками. 

Со лба сдувая злую прядь, 

Губами рта жуя издёвку, 

Ты говоришь, что вдругорядь 

Меня не пустишь на ночёвку, 

Что у тебя здесь не притон: 

Пришёл-ушёл, оставив трёшку. 

– Любви хочу! (я слышу стон) 

Большой любви, не понарошку! 

А я, скучая, пальцем рук 

Заткнул себе ушей ракушки, 

Волны озёрной слышу звук 

И вижу гребней завитушки, 

А пальцами босой ступни 

Я собираю с полу спички. 

Ты много куришь... извини, 

Не мне менять твои привычки. 

Вздохну и подойду к окну.  

Виниться незачем и не в чем. 

В глаза-черешни загляну, 

Сожму трепещущие плечи. 

Утих полночный снегопад. 

Тебя я сказкой успокою: 

– Ты знаешь, в Африке есть Чад, 

С жирафом озеро такое... 

 

* * *

 

Опадают листья. И собаки 

Греются на пёстром одеяле. 

Жёлтые осенние дензнаки 

Дворники в мешки насобирали. 

Подьезжает инкассатор строгий, 

Молча грузит золото в машину. 

Нищий на скамеечке убогой 

Обнял замерзающую псину. 

У него в коробке мелочишка, 

А в пакете водка и колбаска. 

Осенью сжигаются излишки 

Тех купюр, что поменяли краски. 

Делятся богатые с бомжами 

Тёплой, но немодною одеждой. 

Осень согревается кострами. 

Люди согреваются надеждой. 

 

Вор

 

Я дверь отмычками открыл 

В чужую тёплую квартиру. 

«Нам не до жиру, быть бы живу», – 

Так мне батяня говорил. 

 

Здесь, в шифоньере под бельём, 

Немного денег, крест с цепочкой, 

В серванте фото за стеклом: 

Чужое счастье – сын и дочка. 

 

Колечко, серьги – серебро, 

Две статуэтки из фарфора. 

Да, невеликое добро 

Для узаконеного вора. 

 

Жаль, что нельзя забрать тепла 

Или улыбки, те, что с фото. 

Меня подруга заждалась – 

Ей раскумариться охота. 

 

Пора бежать, но нету сил. 

До боли зубы сжал, до хруста. 

Откуда вдруг такое чувство, 

Что я вот тут когда-то жил?.. 

 

* * *

 

Каждой весной я в мир выхожу из спячки, 

Я выхожу из леса, где спят медведи. 

Ждёт у дороги мой преданный друг Башмачкин. 

– Здравствуй, Башмачкин, ну как наши буки-веди? 

Недоумённо плечами пожмёт Акакий. 

– Вон, – говорит, – грачи и скворцы-заразы, 

Но не видать вдали перелётных знаков. 

Хрен его знает, где все наши буки-азы! 

Мы с ним бредём, сапогами хлебая хляби, 

Вдоль бездорожья взгрустнули берёзки, голы. 

Я после спячки чего-то в мечтах о бабе, 

Нет существительных в мыслях, одни глаголы. 

Друг мой Башмачкин достал изнутри чекушку, 

С горлышка в горлышко – по три глотка на рыло. 

Солнце и ветер целуют меня в макушку, 

И просветлением нас, как звездой, накрыло. 

Нас засыпает с неба не манкой манкой –

С неба пикируют мыслете и живете. 

Я их имаю мышастой своей ушанкой, 

Друг мой Акакий – от чипсов в пустой пакетик. 

Споро бежим – ждёт нас дома бумаги кипа, 

Перьев гусиных сотня, чернила в бронзе. 

Друг мой Акакий пакетик стихов рассыпал, 

Я из ушанки горстями бросаю прозу. 

Строчек отлив восхитительно фиолетов. 

Вытряхну хер и покой из пустой ушанки. 

– Друг мой Акакий, ну – всё, 

Мы готовы к лету. 

Время подумать о бабах, жратве и пьянке.