Сергей Кузнечихин

Сергей Кузнечихин

Четвёртое измерение № 9 (34) от 1 апреля 2007 г.

Подборка: Сусанины – самим себе…

* * *

 

А крылья выломали, или

Тех крыльев не было совсем?

Конечно, гнобили и били,

Вгоняли в контуры систем.

Кастетов много в каждой касте, –

Тупых предметов, острых спиц…

И от лица советской власти,

И от случайных частных лиц -

Полно охочих.

Гнули, крыли

И небо застили всегда.

Но были ли когда-то крылья?

Хотелось бы ответить – да.

 

2003

 

Порог

 

Когда бы не камни, река онемела,

И то, что за день рассказала река мне,

Она бы за век рассказать не сумела –

Когда бы не камни, когда бы не камни.

 

Легко одолев травянистые мели,

Расслабленно плыли мы ласковым плёсом

Туда, где, казалось, скучали таймени

По нашим весёлым уловистым блёснам.

Почти что вслепую – реки повороты

Причудливей чем у любого лекала.

Но вот, настороженно, словно ворота,

У берега встали щербатые скалы

Поросшие редким корявым багулом.

Ещё поворот. Берега – на суженье.

А дальше – густым нарастающим гулом

Порог заявил о своём приближенье.

Так зверь отгоняет пугающим рыком

Врага от своих несмышленых детишек.

 

Орлан, над распадком ручьями изрытом,

Степенно круги свои мрачные пишет.

 

Река всё быстрее. Давно ли плелись мы,

А здесь уже ветер упругий и свежий.

Над камнем струя пролетает по-лисьи

И давит валун, обхватив по-медвежьи,

Вода взбешена, что валун неподвижен,

Ревёт, так, что мы уж друг друга не слышим.

 

Круги у орлана всё ниже и ниже,

А кедры на скалах всё выше и выше.

 

Быстрее, быстрее. Вон хариус чёрный

Взлетел над чистинкой и канул, как камень.

Промокли тельняшки и в пене лодчонка,

А речка по глыбам скачками, скачками.

 

Несёт нас, и по сердцу эта игра нам, –

Лихая с лихвою, но чистая сила.

Мы знали, что здесь не бывает стоп-крана.

Ну вот и допрыгались – шест закусило.

 

Нас вертит поток и мокры наши лица.

Капризы реки и удачи капризы…

Не верил – поверишь

И станешь молиться.

А берег, как локоть, который так близок.

 

2003

 

Старуха

 

Когда плелись унылые последние

Промозглые осенние деньки,

Она совсем рассорилась с соседями

И разругалась вдребезги с детьми.

 

Разогнала. Отвадила. Лишь кошка

Распутная и наглая, как дочь,

Истошно созывала под окошко

Котов соседских. И уже всю ночь

Ни сна, ни отдыха. Тюфяк на вате

Елозил под боками, как юла.

Она сползала, охая, с кровати

И швабру припасённую брала.

Убила бы –

               так ведь поймай, попробуй.

Убила бы

             коварную змею!

Убила бы

             бездонную утробу!

Убила бы!

             Поймаю и убью.

 

Да сердце что-то дёргается, корчится.

Присела.

Встала, выключила свет.

Когда же всё, когда всё это кончится?…

И жуть как страшно угадать ответ.

 

2002

 

* * *

 

Вроде и бесспорны заповеди,

Да лукавы божьи слуги.

Нас не жалуют на Западе

И не любят нас на Юге.

 

Если на Востоке вежливы –

Это лишь от их традиций.

А куда деваться ежели

Не умеем раствориться.

 

Даже в трезвости – нетрезвыми

Мы им кажемся, тем паче

Нас боятся, нами брезгуют,

Нам не верят, нас дурачат…

 

Может даже и заслуженно

Не в чести наш русский запах.

Может и не очень нужен нам

Этот Юг, Восток и Запад.

 

Но самим себе Сусанины,

Русские, родные люди,

Почему,

Скажите,

Сами мы

Так самих себя не любим?

 

2004

 

Тунгусский мотив

 

Икону в праздничном углу

Прикрыли байковой портянкой,

А сами на чужом полу

Расположились. Злобно тявкает

Хозяйский пёс, рычит на дверь,

В которую вошли без страха

Самец и самка, чует зверь

Густой дразнящий запах паха.

А пол холодный. Пол скрипит.

Иконочку, на всякий случай,

Прикрыли и разлили спирт

Противный (теплый и вонючий),

Разбавленный напополам.

Мы не в ладу с сухим законом –

Привыкшие к чужим углам

И не привыкшие к иконам.

А здесь подделка – ну и что ж –

Откуда взяться настоящей?

И между нами тоже ложь

Безбожная – и даже слаще.

А стёкла забивает гнус

Густой, что даже штор не надо.

Мне говорил один тунгус,

Что вера их не знает ада.

Им легче лишь на беглый взгляд,

А мы полны другой надеждой.

И этот дом на спуске в ад

Не станет долгою задержкой.

Который день тайга горит.

До неба дым. Глаза слезятся.

А где-то там метеорит

Уже давно готов сорваться.

 

2003

 

* * *

 

А мудрено ли впасть в прострацию?

Без репутации разини

Тяну вторую эмиграцию

Не выезжая из России,

И даже не мечтая выехать

На берег Сены или Вислы,

Давно к её привычным вывихам,

Не то чтобы приноровился,

Но пристрастился, как к наркотику,

И мне уже нельзя отсюда

Ни на Таити, ни на Корсику, –

Ну разве только на Бермуды.

 

2002

 

* * *

 

Тиражи, как в Париже тридцатых годов:

Двести, триста, а если четыреста книжек –

Не раздаришь уже (торговать не готов,

В магазин не берут). А ведь мы не в Париже.

У себя. Говорим на одном языке,

Том, что общей болезнью и болью пропитан.

Вместе слушаем сплетни о местном князьке,

Не поладившем вдруг с легендарным бандитом.

Рядом ходим по улицам, в общих пивных

Пьём свободное, но вздорожавшее пиво

И на цены ворчим, и ругаем иных,

Тех, кому на Руси…

А вот нам сиротливо.

Нет. Совсем не Париж, а стихи не нужны.

Даже тем, кто уныло бормочет, что любит.

Никого не виню, потому что вины

Нет ни чьей, но боюсь – не к добру это, люди.

 

2002

 

Опоздал

 

Потому, что блуждал между верой с неверием,

Вяз в пирах и в делах, застревал между дел,

Потому, что не часто сверялся со временем

И не знал расписаний (и знать не хотел).

 

Оправдаться, сказав, что молился лишь поиску?

Где-то так, но боюсь, что причина в другом...

А теперь вот смотрю вслед ушедшему поезду

На виляющий задом последний вагон.

 

Из-под носа ушёл. И какая мне разница

Это рок или случай шутить возжелал.

Я привык.

И пешком можно было б отправиться, –

Не тяжёл мой багаж. Но душа тяжела.

 

2006

 

* * *

 

Хватит спорить. Лучше полистаем

Документы или просто дни –

Ханжество заложено в уставе

Каждой партии и каждой стаи,

Нет единства даже у родни.

 

Как бы ни заманивали мило,

Не хочу уже ни в строй, ни в ряд,

Пусть за ними и успех и сила.

Если жизнь меня разубедила,

Манифесты вряд ли убедят.

 

2005

 

День затишья
(…на той, гражданской)

 

Разлёгся поперёк дороги
Убитый человек в исподнем.
И чей он – белый или красный –
Теперь уже не разберёшь,
Он к ослепительному солнцу
Остекленелый взгляд свой поднял,
А по краям дороги – поле,
А в поле – выжженная рожь.

 

Ему не знать того, что будет,
Не передать того, что было,
Лежит, – земля к спине прижата,
И солнце светит супротив,
А рядом, путаясь в поводьях,
Ржёт сумасшедшая кобыла,
Дробит копытами о камни,
Выводит яблочко-мотив,

 

И, пританцовывая, машет
Хвоста облезлою метлою,
Привыкнув к выстрелам и ритмам
Лихой частушечной бурды,
Она жеманно выгибает
Хребет, сравнимый лишь с пилою,
И щиплет рваными губами
Густую кочку бороды.

 

1976

 

* * *

 

Прилипшие к стёклам лица.
А с улицы в стекла – снег.
И, оттолкнув проводницу,
Ты машешь и машешь мне.
Последний вагон.
По рельсам
Прошел и затих озноб.
Пора бы в буфет, погреться.
Там вроде бы есть вино.
Да мало ли что пора бы:
Добиться, найти, сменять,
И то, что с тобой – взаправду –
Пора бы давно понять.
Уже ни огней, ни стука.
Метелью прибит дымок...

 

Вот видишь, какая штука?
И кто бы подумать мог?

 

1971

 

Осенью на Обском море

 

У моря нездоровый цвет лица.
И ветер, изнывающий от скуки,
По пляжу гонит скорлупу яйца.
А мы с тобою прячем от разлуки
Пугливые незрячие глаза.
Вон чей-то след неровный вдоль залива
Волна лизнула, уползла назад
И нет следа – и это справедливо.
Бредём. Молчим.
Потеряны слова.
Такая тишина – разрушить страшно.
В губах моих вопрос,
Но ты права,
В твоих губах: «Не спрашивай, не спрашивай».
Мы оба принимаем эту ложь.
Пускай потом. Пускай не заживает...

 

А по искусственному морю дрожь.
Осенняя, последняя, живая.

 

1973

 

Как уходит женщина

 

А тишина не хочет отступать,
Хоть радио гремит на всю катушку.
Осенний вечер скользкий, как лягушка...
В такую пору – лучше лечь и спать.
Да вот никак.
Торшером сдавлен свет.
И по углам темнее, чем в подвале.
На столике – давно раскрытый Фет
Вязаньем незаконченным завален.
Поскрипывает креслице в пазах,
На кухне тонко тенькает из крана...
И ничего у женщины в глазах:
Ни горечи, ни мысли об обманах...

 

А как уходит женщина?
А так!..
Однажды вдруг ей изменяют силы.
Приехал ты, а комната пуста
И на столе записка:
«Милый...»

 

1973

 

У переезда

 

Перекати-поле.
Если б ноги ныли –
На душе мозоли
Кровяные.
Щепка – по теченью,
А листва — по ветру.
Не для приключений
Мечешься по свету.
Катишься покорный,
Только с виду вольный.
Не пускаешь корни, –
Вырывать их больно.
Долго ли надежде
Выдать обещанье –
Встречи по одежде,
По уму прощанья.
Если хочешь – кисни
Там, где ты посеян.
От хорошей жизни
Не сбежишь на Север.
Дальше – больше.
Только
Сколько можно дальше?
Мечешься без толку,
Поседевший мальчик.
И всё чаще боли
В душу зло стучаться.
Перекати-поле.
Перекати-счастье.

 

1971

 

Волкопёс в зоопарке

 

Не волк, не собака, но волка лютей,
Глядит сквозь решётку на праздных людей.
Из пасти оскаленной каплет слюна
И, кажется, вот задымится она,
И капли слюны продырявят настил...

 

И страшно подумать, что может настичь
Тебя этот зверь на дороге пустой,
И серое тело из серых кустов
Метнётся, клыки заблестят, как ножи,
Чтоб кровью утешить обиду на жизнь...

 

В глазах его слёзы густые, как гной.
Сын пленного волка и суки цепной.
Дитя обстоятельств, где в роли царя –
Не похоть овчарки, так прихоть псаря,
И вот для того, чтобы дать ему жизнь
Две злобы, две ненависти слились,
Два страха, две страсти, вскипевших весной.
Презрения два,
И любви – ни одной.

 

1976

 

Льдина

 

Шагов за триста от реки,
Пригорок лысый проутюжа,
Подмяв под брюхо листвяки,
Она лежала в мутной луже,
Словно огромная свинья,
Которой лучшего не надо,
И пот катился в три ручья
По складкам глыбистого зада.
Дышала холодом и злом
В грязи завязшая гигантша,

 

И только голубой излом
Напоминал о том, что раньше,
В поре беспечной и младой,
Когда влекли иные веси,
Когда была ещё водой,
Она витала в поднебесье.

 

1975

 

Одна сатана

 

Значит, всё неспроста,
Значит, так суждено,
Значит, вытащил случай счастливый билетик,
И слились, и смешались, и стали одно.
Пусть не сразу, но всё-таки кончилось этим.

 

Если врозь – то враги,
И уже навсегда,
Как сообщники после разбойного дела.
Так срослись – даже кровь проступает – когда
Невзначай отрывается тело от тела.

 

1980