Сергей Грущанский

Сергей Грущанский

Четвёртое измерение № 4 (496) от 1 февраля 2020 г.

Подборка: Приметы главного

Подумалось

 

Пока Искусство бережёт секреты,

пока закон таланта вне игры –

с верёвкой не взойдут на табуреты

чеканщики, поэты, гончары.

 

Не дай нам Бог дожить до идеала

и суть его на формулы разбить!

И музыки бы новой не звучало,

и живописцы бросили б творить…

 

В батумском кафе

 

Кувшин вина – и винограда гроздь,

шашлык, салат. А в близком отдалении

колотит в теплоход морская злость.

И солнца нет, как в первый день Творения.

 

Сезон дождей, – размыва древних глин,

кочевья птиц среди болота пляжного.

Красавец город смыл весёлый грим

и загрустил – для всех, но не для каждого.

 

Ведь есть кувшин, кивающий в бокал,

есть виноград, как жизнь полупрозрачный.

И в тюбетейке набок аксакал

выспрашивает: «Что такое злачный?»

 

Глухой узбек недавно заселён

в пансионат «Нико Бараташвили».

Он здесь впервые пальму видит, клён,

а дождь воспринимает как идиллию.

 

На месяц он забыл плато Устюрт,

где бил мотыгой в солончак безвременья.

Глядит в кувшин… И ягодка меж губ,

и письмена годов на потном темени.

 

Каменные бабы

 

Пыль до небес, – такой настал черёд.

Сужалось в щёлку трепетное око...

Великой степью двигался народ

вслед за стадами – в смутное Далёко.

 

Под чей сапог ложились ковыли –

изгоев ли? захватчиков ли? Бог весть…

Волной к волне кочевники прошли,

ещё в прологе оборвали повесть.

 

Но, затоптав прощальные огни,

мир идолов из дымчатого камня

на взгорочках оставили они –

в бескрайности языческого храма.

 

Давно уже иссякли родники

в колдобинах от древней колесницы.

А идолы – безвременно крепки.

Под ними степь... Над ними – только птицы.

 

Там...

 

В краю, где балом правит шут,

в любви к потомкам разуверясь –

там папоротники цветут,

в Луну тычинками нацелясь.

 

Там в колокольне – часовой,

чтоб звать на Пасху не пристало.

Там прокурор – само собой –

начальником лесоповала.

 

Там бойко пляшут и поют

в часы кладбищенских застолий.

Там с боем каждый сноп берут

у неприкаянного поля.

 

И там, в шинелишке до пят,

фантом из «Манифеста» бродит.

Но он ни в чём не виноват,

как флаг на танковом заводе.

 

 

Ночь хороша молчанием Луны.

Глагол эпох точней в изломах камня.

Так чаще стой на кромке тишины,

откуда шаг – до искорки познанья.

 

И хоть живёт в столетиях навет

о том, что истину рождают в споре –

ей по душе угрюмый кабинет

и полусвет в глуши лабораторий.

 

А диспуты коллег по ремеслу?

А голос большинства, как суть закона?

Утихнет всё... И чутко прорастут

в молчании посеянные зёрна.

 

Приметы главного

 

Кто ищет ландыш посреди зимы…

Кто пьёт вино от Ветхого Завета…

 

У нищего, на донышке сумы,

теряет блеск фальшивая монета.

 

И горек мёд, отжатый впопыхах.

И сладок яд в пилюлях наркомана.

 

И Арлекин, с ухмылкой на губах,

тайком плюёт на сцену балагана.

 

Философ пишет: «Горя вовсе нет!

Мы за него печали принимаем».

 

Гадалка шепчет в сторону комет:

«Ужели близко третья… мировая?»

 

Тень летописца – Данте со спины,

а хроники божественно трагичны.

 

Покойников уводят от стены

Московского Кремля на суд публичный…

 

Холмы таят глубокий сон руды.

Леса пичуг выпуливают в небо.

 

Но главное... Вот – к домику следы

и запах выпекаемого хлеба.

 

Ноябрь

 

И снова зима… Необъятная стынь

уныло молчит в перелесках.

Пустынно в природе… И мысли пусты

от глупого снежного блеска.

 

От холода Время замедлило ход.

Не теплятся вовсе желанья.

И бледен, как вечный покой, небосвод –

потухший экран мирозданья.

 

Есть память... В ней сочные вижу цвета –

малиновый, жёлтый, зелёный.

В реале – серебряный траур куста

и лиственниц ватные кроны.

 

Создатель пошёл на отчётливый брак…

Цепочка следов анонимных

маняще ведёт в заметённый овраг

и – только. Живого не видно.

 

И сам я, вдали от весенних сует

покинувший ленту дороги,

шагаю по снегу – и тянется след.

А в сердце – кристаллик тревоги...

 

Предание

 

Человек захотел половодья.

...И отжала небесная мгла

мокроту на лесные угодья,

на хибары глухого села.

 

«Пус-че! Пус-че!» – ликуя гундосил

в перестуках дождя имярек.

Собирались безумные лоси

у слияния взмученных рек.

 

«Пус-че! Пус-че!» – и с древних погостов

по течению плыли кресты.

Замогильно чернели откосы

и в плоты превращались мосты.

 

Утонул человек тот нездешний.

...Старики со слезой говорят:

«Половодья хотел он, сердешный.

Половодья – в снегах января».

 

Поединок

 

Дантес дорогой столбовой

катил к весёлому Парижу.

Он думал, Пушкин – не живой,

а Пушкин благодатно выжил.

 

Сильна у Ганнибалов кровь!

Милейший Даль – отменный доктор.

Поэт не бредит. Он здоров

и для себя решает что-то.

 

«Мне выпал путь», – глаза в глаза –

шепнул жене в потёмках залы.

«Гони же!», – кучеру сказал.

«Без отдыха на постоялых!»

 

И в Польше – упредив метель –

остановил коней Дантеса.

Перчатка брошена... Дуэль!

Мрачнеет Геккерен-повеса.

 

Хлопок… От пороха дымок.

Поют псалом вороньи глотки...

Садится Пушкин в свой возок

и выпивает рюмку водки.

 

«Теперь – домой! Наташа ждёт».

А кучер на небо кивает:

«Ох, чую, барин, заметёт!»

И заметает… Заметает…

 

Ворон

 

Кто-то вкрадчиво стучится

со двора в моё окно.

Подошёл – а это птица,

ворон в чёрном кимоно.

 

Смотрит на меня учтиво,

званым гостем хочет быть.

Весь такой красноречивый,

да не может говорить...

 

Ветер

 

Когда сквозняк перебирает

бумаги в доме – жди плохих вестей.

(Народная примета).

 

Что-то, наверно, случится,

с кем – я пока не пойму.

Флюгер зашёлся на спице.

Ветер… На крыше. В дому.

 

Словно дыхание чьё-то

вырвалось к свету. И вот

нагло невидимый Кто-то

мой отворяет блокнот.

 

С хрустом листочки мелькают –

сводка имён… адреса...

Форточку я запираю

и закрываю глаза.

 

Кто-то шагает по крыше.

Кто-то колотит в окно.

Делаю вид, что не слышу.

Думаю: «Мне – всё равно...».

 

Из детства

 

Масло на хлеб – и во двор.

Там по траве на коленках

ёрзает с утренних пор

вечно голодная Ленка.

 

«Будешь?». Потупит глаза:

«Что я, не видела хлеба».

Всё же берёт... И слеза

катится капелькой неба.

 

Кушает молча. Спешит.

Грязная… Дома нет мыла.

Мамка её – алкашит,

папку на шахте убило.

 

Только о том не спроси!

Враз, и навек осерчает...

«На-ко!» – даёт откусить.

Вроде бы как угощает.