Сергей Главацкий

Сергей Главацкий

Четвёртое измерение № 14 (326) от 11 мая 2015 г.

Подборка: Все башни

Цикл стихотворений, свёрнутый в Ленту Мёбиуса

 

Все башни

 

Всё неестественно теперь предрешено,

но обречённым быть – кощунственно приятно,

ведь обречённость – это просто ночь,

уверенность в дне завтрашнем, невнятном,

по крайней мере. То-то и оно.

 

Да, башни все – повержены давно

трухлявым ветром, взбалмошной водою,

эффектом Страшного Суда, эффектом Домино,

и мимо них – уже не так, как под конвоем,

иду – среди колеблющихся стен,

руин, гордящихся избытком трещин,

и принимает почвы мокрый гобелен

мои следы, как самые обыденные вещи,

и дождь грозит очкам – как ранее окну –

намёком на слезу или, возможно, глаукомой,

но – всё равно глазам, познавшим тишину,

и всё равно ушам, отведавшим отдышку грома.

 

Следы мои – за мной – всё глубже: борозда

их точно как разломы тверди – под травою…

 

Вот так заболевают навсегда.

Вот так Земля раскалывается надвое,

и распадается, как взломанный кокос,

на две неравноправных половины

по линии следов моих, по курсу метких гроз

и по маршруту башен, рухнувших картинно.

 

А я – иду, как шёл, седое существо,

следы всё множа, и не чувствуя того,

что нет уже ни тверди, ни глубин бездонных,

и болен – всем, и умираю от – всего,

и наименьшее из тысяч зол – быть обречённым.

 

Бес в ребро

 

Успехам современной генетики посвящается

 

Да, наш предок – пробирка. Увы, эволюция – блажь

Удалых чингачгуков мышленья,

Белокожих индейцев науки, плетущих коллаж

Всех просчётов, догадок, сомнений.

 

В этих недрах, сбиваясь, спивается пульс Паганини,

Снится марионеткою Дарвин

И бредут чингачгуки среди земноводных актиний,

Каждой симпатизируя ларве.

 

И подопытен мозг, и подопытны мысли и разум.

Гулко недрствуя в сновиденьях,

Мы кладём полоумие в хрупкие алые вазы,

В суету этих камер храненья.

 

Ночь хранит ароматы всех лун, что упали, взлетели,

И букеты всех звёзд – под копирку.

Мы же – каждую ночь, засыпая в болотной постели,

Угождаем всё в ту же пробирку.

 

Заживо

 

В топлёном небе – таянье

Литой лавины Мирозданья…

Я знаю, что отчаянье –

Фундамент моего сознанья.

 

Пусть айсберг без фундамента

Плывёт бесстрашно в пойму юга.

Рука – в руке, беспамятно:

Кому – куда. А мне – по кругу.

 

Родословная

 

И мы, дома свои оставив – корабелам,

Прижались (каста полоумных!) к высоте,

Мы – с башнями срослись в одно, душой и телом,

Мы – целое и часть, мы – божества в беде,

 

Ведь, помнишь, башни все – из Вавилона родом,

И, знаешь, все они упасть обречены,

В песок зыбучий ли уйдут они, под воду –

Мне судьбы их ясны, мне их пути видны.

 

Они падут. Кто раньше, кто – за гранью граней.

Те, что успеют раньше – обретут покой

На время, но – когда-то Вавилонской станет

Любая башня, низкая ли, высоко…

 

У них у всех судьба – Берлинских стен бесстрашней,

Тянуть нас в секту дней последних, их вериг

(Берлинская стена была ведь – тоже – башней,

Но, правда, к счастью, – почти полой изнутри)…

 

И есть ещё у каждой башни – своё имя,

Но на одно лицо мы здесь, теперь – для тьмы,

И башням неизвестно, что случится с ними,

Но башни знают, отчего погибнем мы.

 

Мы все здесь – узелками – в секте Вавилона,

Здесь, в резервации времён последних, как –

Себя, себя самих – удушливые клоны

В фойе Театра после третьего звонка.

 

Мы в Заповеднике немотном – без движенья,

В немых силках остановившегося дня,

Пришедшего за Вавилона разрушеньем,

Одетого в кристаллы чёрного огня.

 

Здесь – обморок Атлантов, морок звёзд и пламень,

В эпилептической горячке бьётся миг,

За нами все следы – потеряны богами,

Метелью сметены, засыпаны костьми…

 

И башни – Небосвод затягивают в секту

Уже, чтоб стать его промозглым палачом,

Чтоб с ним внутри погибнуть, как погибли те, кто

Богами прежде был и мог бы стать ещё.

 

И это Небо, и последний Архитектор –

Уже навечно в этой секте, в этой тьме,

В которой заживо народы гнили, все, кто

Покинуть дом и к высоте прильнуть посмел.

 

И этот полый мир – с его круговоротом,

И неба головокруженьем – мёртв до дна.

Ведь, помнишь, люди все – из Вавилона родом,

И башни все – ждёт то же, что сгубило нас.

 

Кромлехи Гаргантюа

 

Башни – головокружения игом

Прокляты все и – до оступи в кому –

Каждая башня боится вертиго,

И – никогда не бывать по-другому.

 

Башня чем выше, тем крепче боится

Не удержать своего равновесья,

Ежели вдруг голова закружится…

И обратиться в камней мракобесье.

 

Кружатся головы всех, кто есть в башне,

В эти мгновенья, когда страх безмерен,

Кружатся птицы – всё многоэтажней,

И – птеродактиль, и – археоптерикс…

 

Изморозь ветра, решившего тикать…

В каждом мгновенье – саднящие вьюги…

Башни чем выше, тем крепче вертиго –

Крутит их, будто камней центрифуги.

 

Жмёт горизонт мне в плечах, обнаружен

Башнями и каланчами седыми.

Каждая башня боится быть «лучшей»

Самой и самой высокой, и – имя

 

Ищет своё в лабиринтах подвалов,

В коконах библиотек и читален,

Чтоб, не дай Боже, тем самым «омфалом»

Не оказаться – случайно, летально –

 

Башней, той самой – чумной, многолицей,

Башней, носящей клеймо Вавилона…

Каждая башня трепещет, боится

Быть Вавилонской, и в том – эталонной.

 

Каждая башня мечтает о том лишь,

Как не нашлось бы на всём белом свете

Той – Вавилонской, проклятой (о, кромлех

Гаргантюа! Эгеона наследье!)…

 

Все они – делают вид, что – другие,

Все – плоть от плоти, – они беззащитны

Перед вертиго и перед стихией!

Тщетны мечты их, надежды – постыдны.

_____

Вертиго (от лат. – «головокружение») – головокружение, иллюзия движения собственного тела в пространстве или окружающих предметов относительно своего тела.

 

Омфал (др.-греч. – «пуп») – древний культовый объект в Дельфах, считавшийся Пупом Земли. Один из мифов утверждает, что омфал был именно тем камнем, который Кронос проглотил вместо Зевса.

 

Кромлех – древнее сооружение, представляющее собой несколько поставленных вертикально в землю обработанных продолговатых камней (менгиров), образующих одну или несколько концентрических окружностей.

 

Эгеон – имя Бриарея у людей. Чудовище с сотней рук и 50 телами. Сражался с Зевсом. Вергилий изображает его изрыгающим пламя и несущим 100 щитов, которыми он обороняется против молний Зевса.

 

 

«Серое воинство»

 

Здесь, на Земле, глубоко,

На самом дне, – по традиции –

В жертву приносят богов,

Сравнивая их с птицами,

 

И воскресают они

И поднимаются, светлые,

В ноги упавшие ниц

Неба народу оседлому.

 

Но в небесах, наверху,

Неба жильцы – по обычаю –

Этих богов стерегут,

Зная повадки их птичие…

 

Лишь вознесутся они,

Сразу ведут на заклание

Их, то на крест, то в огни,

В жертву приносят их, раненых,

 

И – воскресают опять,

Боги, и – оземь, и – вот уже

Снова их жаждут распять

Люди, кадавров зародыши…

 

Агнцы – везде и всегда –

Боги взлетят…  И так далее…

Обречена их орда

Шляться меж – боли Граалями,

 

Беженцы всех эстакад,

Жертвы всех тех, с кого спрошено –

В комнате пьяных зеркал,

Космосе съёженном, съёженном.

 

Озоновые башни

 

Эти боги – от века – набиты заплатами,

При любом столкновенье с времён катарактами

Выпадают осадком.

 

В атмосферных садах всё источено шахтами,

В полоумных ветрах разбредаются атомы,

Их всегда – в недостатке.

 

Шахты-Левиафаны (сетчатка затмения) –

Башни вверх головой, наизнанку – в забвение,

Бронхи штолен – в припадке…

 

Небо шахты – затмение солнца бесцветного,

Трубка мира, чадящая в стол до победного…

Круг звезды – одномерен –

 

Словно колокол чёрный, весь – искрами чёрными,

Светом чёрным исходит и воздух – аккордами,

Выпотрошен и скверен.

 

Под Пизанскими шахтами – круговоротами

Помрачений – мир стынет хромыми исходами,

Кляпом – в рот атмосфере.

 

Антропология

 

Глянь, в этих башнях больных,

В башнях цинготных озоновых,

В сполохах неба неоновых,

Будто цыганские сны,

 

Кружатся, кружатся над

Мегалополиса навями,

Став кислорода забавами,

Первенцы всех буффонад –

 

Армия лёгких мессий,

Тех, что на небо возносятся

(перьями – оптом и в розницу)

По недосмотру ветров

 

(не сверх-искусственных сил),

Просто от собственной лёгкости…

(лёгкость – существенней ловкости,

ветреность – вещней костров).

 

И потому мы хотим

Быть – как они, чтоб без зауми

Нам – обойти все шлагбаумы,

Чтоб всем богам – по пути.

 

Лестницы в небо – мираж,

Есть только – чересполосица

И геркулесовых гроз массаж.

Небо, входящее в раж…

 

Каждый здесь ляжет под нож.

С неба на нас уже косятся.

Все-то мы ходим под космосом.

Что, что с него ты возьмёшь?

 

Каждый судьбою взбешён.

А я оставляю кровавую полосу,

Такой себе адский крюшон,

Стерильный, как мир, впавший в кому от голоса

Моего

Чистоты.

 

Вавилонские бездны (поголовье близнецов)

 

Те, кто делает шаг над великими безднами,

Те, кто строит великие вежи – отвесными,

Так безумно похожи – один на другого –

 

На одно – все – лицо! – и однажды почудится:

Все они близнецы!.. Но они – просто трудятся

Тут и там, идти прахом и строить готовы.

 

Словно каждому – первый кирпич уже роздан был

(С камнем в бездну – чтоб камнем закладывать остовы),

Изнутри строят стены колодезных башен,

 

Вмуровав и себя в них, безумные зодчие…

Это – их назначенье, услада и вотчина,

Потому и живут в них, и облик их страшен…

 

Те, кто строит и башни, и бездны – похожие,

Как две капли воды, друг на друга, а может и,

Что они – одни люди, одни ведь и те же,

 

Те же самые, самоубийцы-строители,

Те, кто собственных детищ, увы, не увидели,

И уже не увидят, как видят их – вежи.

 

Эти бездны, увы – те же башни вельможные,

Их фундамент и плоть, их каркасы острожные,

И скрывают они от людей свою косность,

 

И стоят эти башни, взлелеяны слугами,

Заболевшие теми же, в общем, недугами,

Что и люди, и бездны, и, в частности – звёздным.

 

Корни башен – конечно же – бездны аидовы,

Словно корни деревьев водою, пропитаны

Эти корни водой Пустоты, что – колодцы –

 

Все они… Из камней все простенки их скроены,

И водой не колодезной – мёртвой – напоены,

Только ею – любая из башен напьётся…

 

И чем выше великие башни вздымаются,

Тем безвольнее, глубже их корни вгрызаются

В водоём Пустоты, бесконечный и пресный.

 

Какова ж она, Мания – Эго! – Величия

Пустоты? Каковы её пленниц обличия?

Какова же Она, Вавилонская Бездна?

 

Азбука Морзе

 

Мерно трудятся и ткут станки чудные, ткацкие

Каменную пряжу башен из подручных средств,

В поле всходят в шахматном порядке

Башни – инкубаторы, могилы братские

Для межклеточных существ,

Сейфы без ключей и кладки.

 

И станков дыханье – тарабарщина, бессмыслица,

Но их выдох каждый в воздухе – окислится,

Будто крики замурованных – в бездонных каланчах.

Люди – существа, которые нигде никак не числятся –

В них живут, и с ними рядом жизнь влачат

 

Совершенства красоты – инкубы и суккубы,

Что друг к другу приближаясь, пятятся…

В небе красная луна идёт на убыль,

Башен Вавилонских корневища-каракатицы

Курс меняют и растут в надир, как трубы.

 

В каждой башне – человек, один, и никогда ему

Не увидеть свет соседних маяков, пожарищ

Сквозь хтоническую тишину и тьму,

Не увидеть зарев ада и небесных звёздных зарев,

Он – в своей тюрьме, в своём дому –

 

Не расслышит криков диких птиц над шахматною пашней,

Гула розового моря, алых взрывов и стихийных бедствий,

Не услышит криков человека с башни по соседству,

И не докричится до него, жильца ближайшей башни…

 

Даже если кто-нибудь рассыплет по миру военную сирену,

Бисер воющей тревоги, паник обиталище масонское,

По чьему-то умыслу, с чьего-то ведома,

Ни один из них, живущих в башнях, не услышит через стены

Эту странную морзянку, пульс набата, и поэтому

Каждая из этих башен – Вавилонская.

 

Чужестранцу

 

Если, путник, ты шёл сюда от вавилонской блудницы

Отдохнуть или скрыться от рыжих коней в этих стенах –

Будь готов или с матерью нашей землёю сродниться,

Или с пеплом костров. Будь готов.

 

Это здесь, в наших башнях, которыми, духи, владеем,

Демо каждого слова в пробирках мешалось степенно,

И коллоид нирваны мерцал при луне – чародеем,

Средь тепличных таинственных льдов.

 

В заземлении ангелов – оранжерея истомы,

В бронированном воздухе таинств сгущаются краски

И теряют рассудок слова, и бросаются в омут,

Где идёт этих слов демонтаж.

 

А над падалью мыслей кружатся безглавые грифы,

Изумрудная капля дождя раскрывается в вязкий

Бирюзовый колосс хризантемы, букет от Сизифа,

В стратосфере горят города…

 

Заземлением башен довольны казались все птицы.

Заземление наше исчезло, как будто и вовсе

Его не было, будто и должен был в ночь раствориться

Темноты испарившийся противовес.

 

И вот здесь, где любой зиккурат выкорчёвывал ветер,

Чужестранец, теперь уповать на богов приготовься,

И попробуй понять, как нам было спокойней на свете,

Каково – с заземлением или же без?

 

В Арканаре XVI

 

                                                     Города Иерусалим, Рим, Москва, Киев стоят на семи холмах

 

И календарь сам от себя отстал, и Гринвич скомкан…

Аркан Шестнадцать в воздухе разлит гортанным гулом…

У рек – нехватка крови, океана ломка

От этого, впервые океан на кровь – почти акула,

И Марс – в созвездье Башни – словно дома,

И городов, родившихся под Марсом, опухоль, саркома,

Экземы крошево, созвездие горячих вечных точек,

Что видно, видно с космоса и днём, и ночью…

 

Весь этот псевдо-мир, вольноотпущенник – Варавва,

Носящий тысячи названий, прозвищ, кличек,

Из раза в раз рождавшийся под знаком «Дьявол»,

И погибающий под знаком Башни – обезличен,

 

На всех людей – одна судьба, один лишь Зодиак,

Одна душа – на двух, на трёх (приходится делиться,

Хоть души – ржавчиной покрытые, блудницы,

На части рвать их ветошь каждую, их каждый брак)…

 

И вот, гадалки лихорадочно расклыдавают карты,

На руки смотрят хироманты, в зеркала – провидцы,

Чтоб распознать, что ждёт меня, тебя, и прочих – миллиарды –

В грядущем, но – увы – им не на чем остановиться,

И – видят, что в один и тот же день, уже знакомый,

У каждого, у каждой – обрывается судьба, и в оный миг

Иссякнут жизни линии у всех, кто был людьми,

И вторят им волхвы, шаманы, звездочёты, астрономы…

 

Так, катастрофы выпьют нас, как мы доили время,

Пространство, явь и навь, богов и их смешные свиты…

Здесь ожерелье башен перевёрнутых, забытых –

Растущих барохорами везде, где Марса пало семя –

 

(Что из того, что им – бытийствовать на Марсе лишь уместно?)…

Здесь низвержение – в Аид, фатальность всех календарей,

Здесь кодеин тревог, здесь плавятся ключи от всех дверей,

Красуется парад мифических планет, подземных и небесных,

Здесь эволюция миров, где царствует Аркан Шестнадцать,

Вокруг себя мы видим миллионы Данте Алигьери,

Растерянных, спустившихся в Аид, чтоб – здесь остаться,

На девяти пролётах Башни… Так, в шестнадцать серий

 

Мы умещаем всю историю людей. Но что за блажь,

Что за юродство – строить города (о, все столицы мира!)

Под знаком Ареса? Какой фанатик дал ориентиры

Дельцов, в оружие переплавляющих и души, и тела?

 

Когда рождались города, что им мешало появляться

Под знаками другими (Фаэтон, Юпитер, Седна, Макемаке…),

Что им мешало выбрать своё счастье в Зодиаке,

Не брать такую карму на себя, не наниматься

Такому покровителю – в рабы, в монахи, в саваофы?

Что стоило им не расти на тех – всегда семи – холмах

И в небо не тянуться башнями, которые – тюрьма,

Где люди были скрещены и катастрофы?

 

Что ж, получайте днесь, сейчас, кровавый водевиль –

Созвездье красных городов, созвездие горячих точек,

И мира Дух, который был пречист, а стал – порочен,

И мир, который прямо в этот миг сдают в утиль.

_____

Барохор – растение, семена которого распространяются падением под влиянием силы тяжести.

Седна, Макемаке – транснептуновые планеты Солнечной системы.

 

Оранжерея салютов

 

Над погостами судеб пёстро цветут фейерверки

В честь безумных, сошедших с ума и бормочущих башен,

Под мембраной

Всех утопий промозглых, земных, изнуряюще терпких,

Но в упор мы на небо глядим, что нам кажется – нашим,

Осиянно.

 

Собираются в стаи сияний полярных пожары

И сбиваются в орды пожарища иллюминаций

Сигаретных –

Будто в зеркале отображая земные угары

Перемешанных родин, земель и смешавшихся наций

Пустоцветных…

 

И мы знаем теперь, что не будет салютов бесшумных,

Мы теперь каждой башни познали придворное имя,

Её знамя…

И горят, и горят фейерверки в честь башен безумных,

Но они догорят, как один, догорят вместе с ними,

Вместе с нами…

 

Самое время

 

И башни все, вся эта эволюция камней

Земных (чертог воздушный, пылевая буря,

Песочный замок) в самом деле – лишь реторты фурий,

И наши души – лишь взрывные волны вырожденных дней…

 

Здесь Вавилон во всём, не в генах он, а – ген,

Почти геном, создателя поделка роковая…

Он жив, Мардук, Судья богов, эпох абориген,

Гнилое тело Тиамат он заново сшивает…

 

И он, кочующий из дома в дом, из града в град,

Все города, все Ойкумены перерыщет,

Он – на охоте, в поисках духовной пищи,

Съедобной, т.е., нас…

                       Он словно – праздничный парад –

Идёт, шагает по земле (по трупу Тиамат) –

С особым трепетом к растущим на семи холмах

Селеньям (Иерусалим и Рим, Москва и Киев…),

Прильнув, согласно их таблицам судеб…

                                                           Избеги их! –

Все города семи холмов – его обитель, дом…

И раз не в прошлом, не сейчас, то – в будущем, потом…

Он там царил, он будет там царить – в грядущем,

 

И время самое считать холмы и кряжи

Всех мёртвых городов и всех растущих,

Ведь семь холмов – семь вавилонских башен,

Осунувшихся и разрушенных когда-то

И погребённых под золою, грязью, пеплом…

Ты не оглядывайся, этого не надо…

 

И пусть остолбенела ты, оглохла и ослепла –

Столпы-то соляные – тоже башни, это так.

Седьмое небо сплющено до плоскости листа,

И это верный знак – Мардук поблизости, он прибыл,

И время самое всем говорить «спасибо»,

Раскланиваться и бежать отсюда восвояси,

Куда глаза глядят, куда уносят ноги,

Всех башен падающих – мимо, без дороги,

По пеплу, по золе, по грязи…