Сергей Главацкий

Сергей Главацкий

Четвёртое измерение № 7 (139) от 1 марта 2010 г.

Подборка: Опаздывающий на казнь

Мой солдат

 

Мой боец, мой солдат, я теряю тебя,

Будто армию, будто победу над злом.

Если ангелы спят, когда демоны спят,

Я тобой прикрываю себя, как крылом.

 

Я тобой прикрывался, ты этим – жила,

Это был твой суровый солдатский паёк.

Моя армия больше не стоит крыла,

О ней грустные песни сирена поёт.

 

Твоего офицера знобит, мой солдат,

И победа над злом далека, за рекой.

Я поднялся на борт, и – уносит вода

Твоего офицера домой, на покой.

 

Четвёртая космическая

 

Ты отрываешься от притяжения

Воспоминаний, фиордов и тропиков,

От глубины своего отражения…

Это позволит тебе аэробика

Сверхсветовых челноков галактических.

 

Ты отрываешься от тяготения

Волн, Эвереста, пустынь субтропических,

От чистоты своего сновидения…

В этом поможет тебе акробатика

Вечности сверхзвуковой, её паника…

 

Ты уплываешь в какую-то Аттику,

Айсберг, расколотый страхом Титаника…

 

В самой сознания обсерватории,

Ты умираешь во мне, покаяние,

Недослучившаяся история,

Недородившееся предание.

 

В пьяных утопиях, их акваториях,

Ты забываешь, моё ожидание,

Недопридуманную историю,

Недорассказанное предание.

 

Красная книга

 

(1)

 

Медленный зверь возвращается в ад,

Поенный пеплом, корнями и снегом.

Что ему нынче конвой или нега,

Ведом ему только вектор «назад».

 

Медленный зверь возвращается в круг,

Сломленный сонмом чужих приключений,

Сквозь можжевеловый саван мигрени,

Сквозь мимикрию к ней прежних подруг.

 

Каждый и каждая зверя – оставь.

Сам – мимикрия огня и дыханий,

С нимбом из чьих-то сухих подсознаний,

Медленный зверь возвращается в явь.

 

Мимо миров, безразличных к сынам,

Согнанных в тучу движеньем обмана,

Брошенный будущим и постоянным,

Медленный зверь возвращается к нам.

 

(2)

 

Меченый зверь всех распятых мрачней:

Рыжие кони и бледные кони,

Адские твари – на каждой иконе,

Но за спиною того, кто на ней.

 

Средь задохнувшихся солнц-недотрог

Меченый зверь облетает, как роза,

И осыпается выжженной прозой,

Будто бы сказочный единорог.

 

Всё ему – меридиан, параллель,

Одновременно – экватор и полюс,

То ли над бездной ползти, то ли в поле,

То ли октябрь встречать, то ль апрель…

 

Меченый зверь компостирует дни,

Но – одиноки и утлы дороги

Их, ибо все они – единороги,

Хоть и зовутся конями они.

 

(3)

 

Загнанный зверь слепотой осаждён,

Держит в котомке – гербарий агоний,

И – уступает безликой погоне

Место под Вегой, всем Млечным Путём.

 

Сонмом пустот облицован вокзал

Судеб, куда не свернёшь – задремотье.

Всем – и душой, и рассудком, и плотью –

Загнанный зверь попадает впросак.

 

Кто его знает, зачем он таков –

То ли по-своему жизнь прожигает,

То ли всеядные яды ласкают

Мойр по ту сторону мёртвых веков.

 

Хоть и не теплятся в жухлой траве

В кладезях пепла, в нордических трюмах

Тихие, тихие белые шумы,

Всё ещё слышит их загнанный зверь.

 

(4)

 

Раненый зверь – суть – обратный отсчёт.

Язвами взят он в кольцо и помечен.

Он истекает туманом картечи,

Воском и ртутью, и – кровью ещё.

 

Пусть Млечный Путь смотрит зверю в глаза!

Веге во ртутную лужу пора лечь.

Всё, что осталось от мира – паралич

Огненных нот в саблезубых лесах.

 

Раненый зверь знал свой собственный срок.

И оберег, и тотем его – нежность.

Но среди тех, кто плетёт безутешность,

Он ничего для тебя не сберёг.

 

Словно обрыв, на котором не спят,

Словно успенье, которым не дышат,

Раненый зверь – и всё ниже, и выше.

Он – и себя не сберёг для тебя.

 

Поход

 

Под вечер гадают в глубоком окне наважденья,

И воск, и кофейная гуща, и карты – мухлюют.

Дрожа, у обрыва над тьмой мир стоит на коленях.

Дрожа, бездна бездну – смешит, бездна бездну – целует.

 

Сквозь райские птицы туманностей, их гоголь-моголь,

Проходишь навылет, и кротки пугливые совы.

Ты маленький леший миров, и осенняя тога

Твоя извивается пламенем лун бирюзовых.

 

Смотри: заземлившиеся, угловатые люди

Не слышат твой пульс, не пульсируют вместе с тобою,

И капсулы тел их обтянуты войлоком буден,

Они герметичны, у них – нет пути к водопою.

 

Они не заметят тебя, пока ты – несомненно –

Туда не вернешься, блистающей, юной, беспечной.

Но Здесь – твоё место, и ты, домовёнок Вселенной, –

Ты знаешь теперь: твоим пульсом пульсирует вечность.

 

… Промозглой Вселенной кофейная гуща угрюма.

Линяя, шуршит под ногой насыпь звёзд-привидений.

Внезапно бессмертные люди в текучих костюмах,

Тебя увлекают – в свой каменный век, в свои сени.

 

И ты так прекрасно нелепа среди всех осколков

Их душ, облачённых в периоды полураспада.

Они от тебя отвернутся так скоро, как только

Постигнут, насколько ты лучше их всех, вместе взятых.

 

* * *

 

И с каждым днём мы – всё родней,

Но с каждой ночью – всё интимней.

Изнежен сонный оклик ливня.

Отзывчив ржавый путь теней.

 

Но то, что слышишь ты в их гимнах,

Я слышу только в тишине,

И все, что очевидно мне –

Тебе неведомо и дивно.

 

Ты приложила ухо к морю,

Ты слышишь рёв священной страсти

И снов, фальшивых априори.

 

А я прислушиваюсь к зорям,

В упор – к беременному счастью,

Носящему зародыш горя.

 

Целибат

 

Ты знаешь, как страшно в заброшенном доме?

В гостинице стынет твоя не-судьба.

Я, может, нашёл бы в отеле твой номер

Но лишь – не тебя. У богинь – целибат.

 

Смотри, не смеши меня, ибо – расплачусь.

Судьба собирает разлуками дань.

А мы от неё расставания прячем

В больших сундуках из крепчайшего льда.

 

Мы сами туда не заглянем – боимся.

Судьба собирает налоги – людьми.

Наверное, мы ни на что не годимся

Во взрослой Вселенной, и будем детьми.

 

Нам Бог подарить два кольца обручальных

Хотел, но – тебя и Ему не понять.

Мне кажется, что ты потому так печальна,

Что так невпопад разлюбила меня.

 

Я жил и служил тебе верным портретом,

Упавшие звёзды в карман собирал.

И ты почему-то считала, что это

Я делаю лишь для себя. До утра

 

На снеге отзывчивом я акварелью

Ноктюрны твои рисовал. Научусь,

И стану расписывать алым метель я –

Посланья любви своему палачу.

 

А призракам – не привыкать к долголетью.

Спроси меня, сколько в кармане тех звёзд, –

На первое и на второе. На третье –

Любовь у других одиноких урвём.

 

От нас не избавятся эти аллеи,

Серебряных призраков в их тишине.

Мне кажется, ты и сама сожалеешь,

Что ты равнодушна отныне ко мне.

 

Псалом

 

Мы, скормлены печали,

Которой поят нищих,

Давным-давно узнали,

Что мы друг друга ищем…

 

Об этом нам сказали

Закаты и метели,

Прохожие, соседи

С пчелиными глазами,

И омуты проталин,

И мятные капели…

Но мы друг другу в этом

Должны сознаться сами.

 

* * *

 

… в Коктебеле

 

В нашем доме, где море нас без толку ищет,

Где друг в друга влюбляются ветхие вещи,

Размножаются все вещества и предметы –

Слишком лёгкое солнце горит пепелищем,

И над ним, и под ним – волны блещут и плещут,

И лучи покрываются красного цвета

 

То ль мурашками, то ли веснушками, или

Негативом воздушным окажется память…

Где нас не было тысячу лет или больше,

Где мы не были вовсе, а может, не жили

Никогда – в этом доме всё создано нами,

И пока мы отсутствовать в доме продолжим,

 

Это синее, многоугольное море

Нас продолжит искать, натыкаясь на стулья,

И до белых листов зачитает все книги,

И в надежде, что мы не отринем историй

Человечьих, не бросим планетного улья,

Будут верить, что все невесомые блики

 

Старомодного солнца – навечно, навечно,

Что сюда мы вернёмся когда-нибудь, двое,

И поселимся здесь, средь почивших прибоев,

Исхудавших лучей и вещей скоротечных,

Где нас любит, увы, только лишь неживое,

И поэтому только – мертвы мы с тобою.

 

«Милосердие Всвышнего»

 

Курсив стального горизонта –

Как пасть пантеры саблезубой –

Анестезирован зарёй.

Мои – повсюду в небе – зонды,

Но вот опять (и правда, глупо!) –

Мы одинокими умрём.

 

В снотворной тьме уснуло сердце.

В дремучих шахтах небосклона

Уже отмучалась мигрень.

Её сменяет пульс инерций –

Сердцебиенье Вавилона –

И первобытная сирень.

 

И если мы ещё не слитны,

И мне неведом твой румянец,

И если Бог нам не помог,

Таким святым и беззащитным,

То Он – дурак и самозванец,

И нам не нужен этот «Бог».

 

* * *

 

О, этот воздух – всеобъемлющ, словно Каин,

И каждый раз, когда к бездонной красоте,

К диковинной и самой редкой из гостей,

Хочу дотронуться, узнать, она – какая,

И руку к ней тяну, мне руку – отсекают.

 

И я не понимаю, я – не понимаю,

Кто это делает, к чему, за что – опять! –

И – воздух взорванный в руке опять сжимаю,

И – сыпется весь мир, и время – мчится вспять,

К весне, не важно – к марту ли, к апрелю, к маю…

 

А красота – эндемик в мире браконьеров –

Ныряет – тут же! – в омуты, как в отчий дом,

В свои сусальные чахоточные сферы,

И на неё глядит уже с открытым ртом,

Весь – онемевший, как на шлюху, на гетеру,

 

Как на юродивую, тот, кто жил лишь – ею,

Кто жил лишь верой, что когда-нибудь потом,

Вновь узрит он – Её, святую ворожею,

Шаманку снов и явей, и – огнём ведом –

Её коснется он, и – не дадут по шее…

 

И я – не понимаю, что в таком убогом

Миру ещё теперь я должен сделать, чтоб

Снискать приязнь у палачей моих, у Бога,

И право заслужить – когда-нибудь потом! –

К прозрачной красоте дотронуться, потрогать,

 

И если через много – в спячке проведённых

Порожних лет наступит новая весна… –

Чтоб руки не рубили мне, когда дотронусь

Я к нежной гостье, к ней, божественной, бездонной,

Которую я видел, но – не смог познать.

 

Окоём слепоты

 

Опаздывающий на казнь

Незамедлительно и точно,

Дантес мой, друг – палач – соблазн! –

Ты улыбнулась внеурочно!

 

Нас кто-то смехом запугал,

И жернова подводных зодчих

Спилили корни томных скал,

Где заплетали косы ночи.

 

Монетой с тысячью сторон,

Упавшей в прорубь паранойи,

Не оплатить счастливый сон,

Который нас пытал весною.

 

И в глазомере слепоты

Нам не простить такую осень,

Где есть – отдельно – я и ты,

Где нас в карманах Завтра носит.

 

Друг другу нечем угодить,

Ведь дебри дней – из парафина.

И очень хочется простить,

Но понимаем, что – невинны.