Сергей Есенин

Сергей Есенин

Все стихи Сергея Есенина

  • 1 мая
  • Ах, как много на свете кошек
  • Ах, метель такая, просто чёрт возьми!
  • Бабушкины сказки
  • Батум
  • Берёза
  • Брату человеку
  • Буря
  • В том краю, где жёлтая крапива
  • В хате
  • В Хороссане есть такие двери
  • В этом мире я только прохожий
  • Весенний вечер
  • Весна на радость не похожа
  • Вечер чёрные брови насопил
  • Вечер, как сажа
  • Вечером синим, вечером лунным
  • Возвращение на родину
  • Воспоминание
  • Воспоминание (Теперь октябрь не тот...)
  • Восход солнца
  • Вот оно, глупое счастье
  • Вот уж вечер. Роса
  • Всё живое особой метой
  • Выткался на озере алый свет зари
  • Глупое сердце, не бейся...
  • Гляну в поле, гляну в небо
  • Годы молодые с забубённой славой
  • Гой ты, Русь, моя родная
  • Голубая кофта. Синие глаза...
  • Грубым даётся радость
  • Да! Теперь решено
  • Далеко–далеко от меня
  • День ушёл, убавилась черта
  • До свиданья, друг мой, до свиданья
  • Дорогая, сядем рядом
  • Друг мой, друг мой
  • Дымом половодье
  • Жизнь — обман с чарующей тоскою
  • За горами, за жёлтыми долами
  • За тёмной прядью перелесиц
  • Заглушила засуха засевки
  • Задымился вечер, дремлет кот на брусе
  • Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха
  • Закружилась листва золотая
  • Заметался пожар голубой
  • Запели тёсаные дроги
  • Заря окликает другую
  • Зашумели над затоном тростники
  • Звёзды
  • Зелёная причёска
  • Зима
  • Золото холодное луны
  • Издатель славный! В этой книге
  • Издревле русский наш Парнас
  • К покойнику
  • Каждый труд благослови, удача...
  • Какая ночь! Я не могу
  • Калики
  • Кантата
  • Капитан Земли
  • Капли
  • Клён ты мой опавший
  • Колдунья
  • Корова
  • Королева
  • Край любимый! Сердцу снятся
  • Край ты мой заброшенный
  • Кузнец
  • Лисица
  • Матушка в Купальницу по лесу ходила
  • Мелколесье. Степь и дали...
  • Мир таинственный, мир мой древний
  • Мне грустно на тебя смотреть
  • Мне осталась одна забава
  • Мои мечты
  • Мой путь
  • Моя жизнь
  • Мы теперь уходим понемногу
  • На небесном синем блюде
  • На плетнях висят баранки
  • Над окошком месяц. Под окошком ветер
  • Не бродить, не мять в кустах багряных
  • Не вернусь я в отчий дом
  • Не ветры осыпают пущи
  • Не жалею, не зову, не плачу
  • Не криви улыбку, руки теребя, –
  • Не напрасно дули ветры
  • Не ругайтесь! Такое дело!
  • Небесный барабанщик
  • Несказанное, синее, нежное...
  • Неуютная жидкая лунность
  • Нивы сжаты, рощи голы...
  • Низкий дом с голубыми ставнями...
  • Никогда я не был на Босфоре
  • Ночь
  • Ну, целуй меня, целуй
  • О Боже, Боже, эта глубь
  • О верю, верю, счастье есть!
  • О красном вечере задумалась дорога
  • О муза, друг мой гибкий
  • О Русь, взмахни крылами
  • Опять раскинулся узорно
  • Осень
  • Ответ
  • Отговорила роща золотая
  • Отойди от окна
  • Памяти Брюсова
  • Пасхальный благовест
  • Песнь о собаке
  • Песнь о хлебе
  • Письмо к женщине
  • Письмо матери
  • Плачет метель, как цыганская скрипка
  • Плясунья
  • По дороге идут богомолки
  • По лесу леший кричит на сову
  • По селу тропинкой кривенькой
  • Под венком лесной ромашки
  • Подражанье песне
  • Поёт зима – аукает
  • Пой же, пой. На проклятой гитаре
  • Пойду в скуфье смиренным иноком
  • Пороша
  • Поэт
  • Поэтам Грузии
  • По–осеннему кычет сова
  • Пропавший месяц
  • Проплясал, проплакал дождь весенний
  • Простись со мною, мать моя
  • Прощай, Баку! Тебя я не увижу
  • Прощай, родная пуща
  • Прячет месяц за овинами
  • Пускай ты выпита другим
  • Пушкину
  • Разбуди меня завтра рано
  • Руки милой – пара лебедей –
  • Русь (Потонула деревня в ухабинах…)
  • Русь Советская
  • Русь уходящая
  • С добрым утром!
  • Свет вечерний шафранного края
  • Свищет ветер, серебряный ветер
  • Сельский часослов
  • Синий май. Заревая теплынь
  • Синий туман. Снеговое раздолье
  • Слушай, поганое сердце
  • Слышишь – мчатся сани, слышишь – сани мчатся
  • Снежная замять дробится и колется
  • Снежная замять крутит бойко
  • Снова пьют здесь, дерутся и плачут ...
  • Собаке Качалова
  • Солнца луч золотой
  • Сосна и река
  • Сохнет стаявшая глина
  • Сочинитель бедный, это ты ли...
  • Спит ковыль
  • Сторона ль моя, сторонка
  • Сукин сын
  • Сыплет черёмуха снегом
  • Сыпь, гармоника! Скука... Скука...
  • Там, где вечно дремлет тайна
  • Там, где капустные грядки
  • Тебе одной плету венок
  • Темна ноченька, не спится
  • Тихий ветер
  • Товарищи, сегодня в горе я
  • Топи да болота
  • Троицыно утро, утренний канон
  • Туча кружево в роще связала
  • Ты запой мне ту песню, что прежде
  • Ты меня не любишь, не жалеешь
  • Ты не любишь меня, милый голубь
  • Ты плакала в вечерней тишине
  • Ты такая ж простая, как все
  • У могилы
  • Улеглась моя былая рана...
  • Упоенье – яд отравы
  • Устал я жить в родном краю
  • Форма
  • Хороша была Танюша, краше не было в селе
  • Хорошо под осеннюю свежесть
  • Хулиган
  • Цветы
  • Цветы мне говорят – прощай
  • Черёмуха
  • Чёрная, потом пропахшая выть!
  • Чую радуницу божью ...
  • Шаганэ ты моя, Шаганэ...
  • Шёл Господь пытать людей в любови
  • Эта улица мне знакома
  • Этой грусти теперь не рассыпать
  • Эх вы, сани! А кони, кони!
  • Я зажёг свой костёр...
  • Я иду долиной. На затылке кепи
  • Я красивых таких не видел...
  • Я обманывать себя не стану
  • Я пастух, мои палаты
  • Я по первому снегу бреду...
  • Я покинул родимый дом
  • Я положил к твоей постели...
  • Я помню, любимая, помню
  • Я последний поэт деревни
  • Я снова здесь, в семье родной
  • Я спросил сегодня у менялы
  • Я усталым таким ещё не был

1 мая

 

Есть музыка, стихи и танцы,

Есть ложь и лесть...

Пускай меня бранят за стансы —

В них правда есть.

 

Я видел праздник, праздник мая —

И поражен.

Готов был сгибнуть, обнимая

Всех дев и жен.

 

Куда пойдешь, кому расскажешь

На чье-то «хны»,

Что в солнечной купались пряже

Балаханы?

 

Ну как тут в сердце гимн не высечь,

Не впасть как в дрожь?

Гуляли, пели сорок тысяч

И пили тож.

 

Стихи! стихи! Не очень лефте!

Простей! Простей!

Мы пили за здоровье нефти

И за гостей.

 

И, первый мой бокал вздымая,

Одним кивком

Я выпил в этот праздник мая

За Совнарком.

 

Второй бокал, чтоб так, не очень

Вдрезину лечь,

Я выпил гордо за рабочих

Под чью-то речь.

 

И третий мой бокал я выпил,

Как некий хан,

За то, чтоб не сгибалась в хрипе

Судьба крестьян.

 

Пей, сердце! Только не в упор ты,

Чтоб жизнь губя...

Вот потому я пил четвертый

Лишь за тебя.

 

<1925>

 

* * *

 

Сестре Шуре

 

Ах, как много на свете кошек,

Нам с тобой их не счесть никогда.

Сердцу снится душистый горошек,

И звенит голубая звезда.

 

Наяву ли, в бреду иль спросонок,

Только помню с далекого дня –

На лежанке мурлыкал котенок,

Безразлично смотря на меня.

 

Я еще тогда был ребенок,

Но под бабкину песню вскок

Он бросался, как юный тигренок,

На оброненный ею клубок.

 

Все прошло. Потерял я бабку,

А еще через несколько лет

Из кота того сделали шапку,

А ее износил наш дед.

 

1925

 

 

* * *

 

Ах, метель такая, просто чёрт возьми!

Забивает крышу белыми гвоздьми.

Только мне не страшно, и в моей судьбе

Непутевым сердцем я прибит к тебе.

 

4/5 октября 1925

 

Бабушкины сказки

 

В зимний вечер по задворкам
Разухабистой гурьбой
По сугробам, по пригоркам
Мы идем, бредем домой.


Опостылеют салазки,
И садимся в два рядка
Слушать бабушкины сказки
Про Ивана-дурака.


И сидим мы, еле дышим.
Время к полночи идет.
Притворимся, что не слышим,
Если мама спать зовет.


Сказки все. Пора в постели…
Но а как теперь уж спать?
И опять мы загалдели,
Начинаем приставать.


Скажет бабушка несмело:
«Что ж сидеть-то до зари?»
Ну, а нам какое дело, —
Говори да говори.

 


Поэтическая викторина

Батум

 

Корабли плывут

В Константинополь.

Поезда уходят на Москву.

От людского шума ль

Иль от скопа ль

Каждый день я чувствую

Тоску.

 

Далеко я,

Далеко заброшен,

Даже ближе

Кажется луна.

Пригоршнями водяных горошин

Плещет черноморская

Волна.

 

Каждый день

Я прихожу на пристань,

Провожаю всех,

Кого не жаль,

И гляжу все тягостней

И пристальней

В очарованную даль.

 

Может быть, из Гавра

Иль Марселя

Приплывет

Луиза иль Жаннет,

О которых помню я

Доселе,

Но которых

Вовсе — нет.

 

Запах моря в привкус

Дымно-горький,

Может быть,

Мисс Митчел

Или Клод

Обо мне вспомянут

В Нью-Йорке,

Прочитав сей вещи перевод.

 

Все мы ищем

В этом мире буром

Нас зовущие

Незримые следы.

Не с того ль,

Как лампы с абажуром,

Светятся медузы из воды?

 

Оттого

При встрече иностранки

Я под скрипы

Шхун и кораблей

Слышу голос

Плачущей шарманки

Иль далекий

Окрик журавлей.

 

Не она ли это?

Не она ли?

Ну да разве в жизни

Разберешь?

Если вот сейчас ее

Догнали

И умчали

Брюки клеш.

 

Каждый день

Я прихожу на пристань,

Провожаю всех,

Кого не жаль,

И гляжу все тягостней

И пристальней

В очарованную даль.

 

А другие здесь

Живут иначе.

И недаром ночью

Слышен свист,—

Это значит,

С ловкостью собачьей

Пробирается контрабандист.

 

Пограничник не боится

Быстри.

Не уйдет подмеченный им

Враг,

Оттого так часто

Слышен выстрел

На морских, соленых

Берегах.

 

Но живуч враг,

Как ни вздынь его,

Потому синеет

Весь Батум.

Даже море кажется мне

Индиго

Под бульварный

Смех и шум.

 

А смеяться есть чему

Причина.

Ведь не так уж много

В мире див.

Ходит полоумный

Старичина,

Петуха на темень посадив.

 

Сам смеясь,

Я вновь иду на пристань,

Провожаю всех,

Кого не жаль,

И гляжу все тягостней

И пристальней

В очарованную даль.

 

<1924>

 

Берёза

 

Белая берёза

Под моим окном

Принакрылась снегом,

Точно серебром.

 

На пушистых ветках

Снежною каймой

Распустились кисти

Белой бахромой.

 

И стоит берёза

В сонной тишине,

И горят снежинки

В золотом огне.

 

А заря, лениво

Обходя кругом,

обсыпает ветки

Новым серебром.

 

1913

 

Брату человеку

 

Тяжело и прискорбно мне видеть,

Как мой брат погибает родной.

И стараюсь я всех ненавидеть,

Кто враждует с его тишиной.

 

Посмотри, как он трудится в поле,

Пашет твердую землю сохой,

И послушай ты песни про горе,

Что поет он, идя бороздой.

 

Или нет в тебе жалости нежной

Ко страдальцу сохи с бороной?

Видишь гибель ты сам неизбежной,

А проходишь его стороной.

 

Помоги же бороться с неволей,

Залитою вином, и с нуждой!

Иль не слышишь, он плачется долей

В своей песне, идя бороздой?

 

1912

 

Буря

 

Дрогнули листочки, закачались клены,

С золотистых веток полетела пыль…
Зашумели ветры, охнул лес зеленый,
Зашептался с эхом высохший ковыль…

 

Плачет у окошка пасмурная буря,
Понагнулись ветлы к мутномы стеклу,
И качают ветки, голову понуря,
И с тоской угрюмой смотрят в полумглу…

 

А вдали, чернея, выползают тучи,
И ревет сердито грозная река,
Подымают брызги водяные кручи,
Словно мечет землю сильная рука.

 

* * *

 

В том краю, где жёлтая крапива

И сухой плетень,

Приютились к вербам сиротливо

Избы деревень.

 

Там в полях, за синей гущей лога,

В зелени озёр,

Пролегла песчанаая дорога

До сибирских гор.

 

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

Нипочем ей страх.

И идут по той дороге люди,

Люди в кандалах.

 

Все он убийцы или воры,

Как судил им рок.

Полюбил я грустные их взоры

С впадинами щёк.

 

Много зла и радости в убийцах,

Их сердца просты,

Но кривятся в почернелых лицах

Голубые рты.

 

Я одну мечту, скрывая, нежу,

Что я сердцем чист.

Но и я кого-нибудь зарежу

Под осенний свист.

 

И меня по ветряному свею,

По тому ль песку,

Поведут с верёвкою на шее

Полюбить тоску.

 

И когда с улыбкой мимоходом

Распрямлю я грудь,

Языком залижет непогода

Прожитой мой путь.

 

 

В хате

 

Пахнет рыхлыми драченами;

У порога в дежке квас,

Над печурками точеными

Тараканы лезут в паз.

 

Вьется сажа над заслонкою,

В печке нитки попелиц,

А на лавке за солонкою -

Шелуха сырых яиц.

 

Мать с ухватами не сладится,

Нагибается низко,

Старый кот к махотке крадется

На парное молоко.

 

Квохчут куры беспокойные

Над оглоблями сохи,

На дворе обедню стройную

Запевают петухи.

 

А в окне на сени скатые,

От пугливой шумоты,

Из углов щенки кудлатые

Заползают в хомуты.

 

1914

 

* * *

 

В Хороссане есть такие двери,

Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери.

В Хороссане есть такие двери,

Но открыть те двери я не мог.

 

У меня в руках довольно силы,

В волосах есть золото и медь.

Голос пери нежный и красивый.

У меня в руках довольно силы,

Но дверей не смог я отпереть.

 

Ни к чему в любви моей отвага.

И зачем? Кому мне песни петь?–

Если стала неревнивой Шага,

Коль дверей не смог я отпереть,

Ни к чему в любви моей отвага.

 

Мне пора обратно ехать в Русь.

Персия! Тебя ли покидаю?

Навсегда ль с тобою расстаюсь

Из любви к родимому мне краю?

Мне пора обратно ехать в Русь.

 

До свиданья, пери, до свиданья,

Пусть не смог я двери отпереть,

Ты дала красивое страданье,

Про тебя на родине мне петь.

До свиданья, пери, до свиданья.

 

1925

 

* * *

 

Сестре Шуре

 

В этом мире я только прохожий,
Ты махни мне весёлой рукой.
У осеннего месяца тоже
Свет ласкающий, тихий такой.

 

В первый раз я от месяца греюсь,
В первый раз от прохлады согрет,
И опять и живу и надеюсь
На любовь, которой уж нет.

 

Это сделала наша равнинность,
Посоленная белью песка,
И измятая чья-то невинность,
И кому-то родная тоска.

 

Потому и навеки не скрою,
Что любить не отдельно, не врозь —
Нам одною любовью с тобою
Эту родину привелось.

 

Весенний вечер

 

Тихо струится река серебристая
В царстве вечернем зеленой весны.
Солнце садится за горы лесистые.
Рог золотой выплывает луны.

 

Запад подернулся лентою розовой,
Пахарь вернулся в избушку с полей,
И за дорогою в чаще березовой
Песню любви затянул соловей.

 

Слушает ласково песни глубокие
С запада розовой лентой заря.
С нежностью смотрит на звезды далекие
И улыбается небу земля.

 

* * *

 

Весна на радость не похожа,
И не от солнца желт песок.
Твоя обветренная кожа
Лучила гречневый пушок.

 

У голубого водопоя
На шишкоперой лебеде
Мы поклялись, что будем двое
И не расстанемся нигде.

 

Кадила темь, и вечер тощий
Свивался в огненной резьбе,
Я проводил тебя до рощи,
К твоей родительской избе.

 

И долго, долго в дреме зыбкой
Я оторвать не мог лица,
Когда ты с ласковой улыбкой
Махал мне шапкою с крыльца.

 

* * *

 

Вечер чёрные брови насопил.

Чьи–то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?

 

Не храпи, запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Упокоит меня навсегда.

 

Может, завтра совсем по–другому

Я уйду, исцелённый навек,

Слушать песни дождей и черёмух,

Чем здоровый живёт человек.

 

Позабуду я мрачные силы,

Что терзали меня, губя.

Облик ласковый! Облик милый!

Лишь одну не забуду тебя.

 

Пусть я буду любить другую,

Но и с нею, с любимой, с другой,

Расскажу про тебя, дорогую,

Что когда–то я звал дорогой.

 

Расскажу, как текла былая

Наша жизнь, что былой не была...

Голова ль ты моя удалая,

До чего ж ты меня довела?

 

1923

 

* * *

 

Вечер, как сажа,

Льется в окно.

Белая пряжа

Ткет полотно.

 

Пляшет гасница,

Прыгает тень.

В окна стучится

Старый плетень.

 

Липнет к окошку

Черная гать.

Девочку–крошку

Байкает мать.

 

Взрыкает зыбка

Сонный тропарь:

«Спи, моя рыбка,

Спи, не гутарь».

 

1914–1916

 

 

* * *

 

Вечером синим, вечером лунным

Был я когда–то красивым и юным.

 

Неудержимо, неповторимо

Все пролетело. далече.. мимо...

 

Сердце остыло, и выцвели очи...

Синее счастье! Лунные ночи!

 

4/5 октября 1925

 

Возвращение на родину» Сергей Есенин

 

Я посетил родимые места,
Ту сельщину,
Где жил мальчишкой,
Где каланчой с березовою вышкой
Взметнулась колокольня без креста.

 

Как много изменилось там,
В их бедном, неприглядном быте.
Какое множество открытий
За мною следовало по пятам.

 

Отцовский дом
Не мог я распознать:
Приметный клен уж под окном не машет,
И на крылечке не сидит уж мать,
Кормя цыплят крупитчатою кашей.

 

Стара, должно быть, стала…
Да, стара.
Я с грустью озираюсь на окрестность:
Какая незнакомая мне местность!

 


Одна, как прежняя, белеется гора,
Да у горы
Высокий серый камень.

 

Здесь кладбище!
Подгнившие кресты,
Как будто в рукопашной мертвецы,
Застыли с распростертыми руками.
По тропке, опершись на подожок,
Идет старик, сметая пыль с бурьяна.
«Прохожий!
Укажи, дружок,
Где тут живет Есенина Татьяна?»

 

«Татьяна… Гм…
Да вон за той избой.
А ты ей что?
Сродни?
Аль, может, сын пропащий?»

 

«Да, сын.
Но что, старик, с тобой?
Скажи мне,
Отчего ты так глядишь скорбяще?»

 

«Добро, мой внук,
Добро, что не узнал ты деда!..»
«Ах, дедушка, ужели это ты?»
И полилась печальная беседа
Слезами теплыми на пыльные цветы.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Тебе, пожалуй, скоро будет тридцать…
А мне уж девяносто…
Скоро в гроб.
Давно пора бы было воротиться».
Он говорит, а сам все морщит лоб.
«Да!.. Время!..
Ты не коммунист?»
«Нет!..»
«А сестры стали комсомолки.
Такая гадость! Просто удавись!
Вчера иконы выбросили с полки,
На церкви комиссар снял крест.
Теперь и богу негде помолиться.
Уж я хожу украдкой нынче в лес,
Молюсь осинам…
Может, пригодится…

 

Пойдем домой —
Ты все увидишь сам».
И мы идем, топча межой кукольни.
Я улыбаюсь пашням и лесам,
А дед с тоской глядит на колокольню.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Здорово, мать! Здорово!» —
И я опять тяну к глазам платок.
Тут разрыдаться может и корова,
Глядя на этот бедный уголок.

 

На стенке календарный Ленин.
Здесь жизнь сестер,
Сестер, а не моя, —
Но все ж готов упасть я на колени,
Увидев вас, любимые края.

 

Пришли соседи…
Женщина с ребенком.
Уже никто меня не узнает.
По-байроновски наша собачонка
Меня встречала с лаем у ворот.

 

Ах, милый край!
Не тот ты стал,
Не тот.
Да уж и я, конечно, стал не прежний.
Чем мать и дед грустней и безнадежней,
Тем веселей сестры смеется рот.

 

Конечно, мне и Ленин не икона,
Я знаю мир…
Люблю мою семью…
Но отчего-то все-таки с поклоном
Сажусь на деревянную скамью.

 

«Ну, говори, сестра!»

 

И вот сестра разводит,
Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал»,
О Марксе,
Энгельсе…
Ни при какой погоде
Я этих книг, конечно, не читал.

 

И мне смешно,
Как шустрая девчонка
Меня во всем за шиворот берёт…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
По-байроновски наша собачонка
Меня встречала с лаем у ворот.

 

Воспоминание

 

За окном, у ворот
Вьюга завывает,
А на печке старик
Юность вспоминает.
«Эх, была-де пора,
Жил, тоски не зная,
Лишь кутил да гулял,
Песни распевая.
А теперь что за жизнь?
В тоске изнываю
И порой о тех днях
С грустью вспоминаю.
Погулял на веку,
Говорят, довольно.
Размахнуть старину
Не дают раздолья.
Полно, дескать, старик,
Не дури ты много,
Твой конец не велик,
Жизнь твоя у гроба.
Ну и что ж, покорюсь,—
Видно, моя доля.
Придет им тоже час
Старческого горя».
За окном, у ворот
Вьюга завывает,
А на печке старик
С грустью засыпает.

 

Воспоминание (Теперь октябрь не тот...)

 

Теперь октябрь не тот,

Не тот октябрь теперь.

В стране, где свищет непогода,

Ревел и выл

Октябрь, как зверь,

Октябрь семнадцатого года.

 

Я помню жуткий

Снежный день.

Его я видел мутным взглядом.

Железная витала тень

«Над омраченным Петроградом».

 

Уже все чуяли грозу,

Уже все знали что–то,

Знали,

Что не напрасно, знать, везут

Солдаты черепах из стали.

 

Рассыпались...

Уселись в ряд...

У публики дрожат поджилки...

И кто–то вдруг сорвал плакат

Со стен трусливой учредилки.

 

И началось...

Метнулись взоры,

Войной гражданскою горя,

И дымом пламенной «Авроры»

Взошла железная заря.

 

Свершилась участь роковая,

И над страной под вопли «матов»

Взметнулась надпись огневая:

»Совет Рабочих Депутатов».

 

1924

 

Восход солнца

 

Загорелась зорька красная
В небе темно-голубом,
Полоса явилася ясная
В своем блеске золотом.

 

Лучи солнышка высоко
Отразили в небе свет.
И рассыпались далеко
От них новые в ответ.

 

Лучи ярко-золотые
Осветили землю вдруг.
Небеса уж голубые
Расстилаются вокруг.

 

* * *

 

Вот оно, глупое счастье,

С белыми окнами в сад!

По пруду лебедем красным

Плавает тихо закат.

 

Здравствуй, златое затишье,

С тенью березы в воде!

Галочья стая на крыше

Служит вечерню звезде.

 

Где–то за садом несмело,

Там, где калина цветет

Нежная девушка в белом

Нежную песню поет.

 

Стелется синею рясой

С поля ночной холодок...

Глупое, милое счастье,

Свежая розовость щек!

 

1918

 

* * *

 

Вот уж вечер. Роса

Блестит на крапиве.

Я стою у дороги,

Прислонившись к иве.

 

От луны свет большой

Прямо на нашу крышу.

Где–то песнь соловья

Вдалеке я слышу.

 

Хорошо и тепло,

Как зимой у печки.

И березы стоят,

Как большие свечки.

 

И вдали за рекой,

Видно, за опушкой,

Сонный сторож стучит

Мертвой колотушкой.

 

1910

 

 

* * *

 

Всё живое особой метой

Отмечается с ранних пор.

Если не был бы я поэтом,

То, наверно, был мошенник и вор.

 

Худощавый и низкорослый,

Средь мальчишек всегда герой,

Часто, часто с разбитым носом

Приходил я к себе домой.

 

И навстречу испуганной маме

Я цедил сквозь кровавый рот:

«Ничего! Я споткнулся о камень,

Это к завтраму все заживёт».

 

И теперь вот, когда простыла

Этих дней кипятковая вязь,

Беспокойная, дерзкая сила

На поэмы мои пролилась.

 

Золотая, словесная груда,

И над каждой строкой без конца

Отражается прежняя удаль

Забияки и сорванца.

 

Как тогда, я отважный и гордый,

Только новью мой брызжет шаг...

Если раньше мне били в морду,

То теперь вся в крови душа.

 

И уже говорю я не маме,

А в чужой и хохочущий сброд:

«Ничего! Я споткнулся о камень,

Это к завтраму все заживёт!»

 

1922

 

* * *

 

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

 

Плачет где–то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется – на душе светло.

 

Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,

Сядем в копны свежие под соседний стог.

 

Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Хмельному от радости пересуду нет.

 

Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,

Унесу я пьяную до утра в кусты.

 

И пускай со звонами плачут глухари,

Есть тоска веселая в алостях зари.

 

1910

 

Глупое сердце, не бейся...

 

Глупое сердце, не бейся!

Все мы обмануты счастьем,

Нищий лишь просит участья...

Глупое сердце, не бейся.

 

Месяца желтые чары

Льют по каштанам в пролесь.

Лале склонясь на шальвары,

Я под чадрою укроюсь.

Глупое сердце, не бейся.

 

Все мы порою, как дети.

Часто смеемся и плачем:

Выпали нам на свете

Радости и неудачи.

Глупое сердце, не бейся.

 

Многие видел я страны.

Счастья искал повсюду,

Только удел желанный

Больше искать не буду.

Глупое сердце, не бейся.

 

Жизнь не совсем обманула.

Новой напьемся силой.

Сердце, ты хоть бы заснуло

Здесь, на коленях у милой.

Жизнь не совсем обманула.

 

Может, и нас отметит

Рок, что течет лавиной,

И на любовь ответит

Песнею соловьиной.

Глупое сердце, не бейся.

 

1925

 

* * *

 

Гляну в поле, гляну в небо —
И в полях и в небе рай.
Снова тонет в копнах хлеба
Незапаханный мой край.

 

Снова в рощах непасеных
Неизбывные стада,
И струится с гор зеленых
Златоструйная вода.

 

О, я верю — знать, за муки
Над пропащим мужиком
Кто-то ласковые руки
Проливает молоком.

 

* * *

 

Годы молодые с забубённой славой,

Отравил я сам вас горькою отравой.

 

Я не знаю: мой конец близок ли, далёк ли,

Были синие глаза, да теперь поблёкли.

 

Где ты, радость? Темь и жуть, грустно и обидно.

В поле, что ли? В кабаке? Ничего не видно.

 

Руки вытяну — и вот слушаю на ощупь:

Едем... кони... сани... снег... проезжаем рощу.

 

«Эй, ямщик, неси вовсю! Чай, рождён не слабый.

Душу вытрясти не жаль по таким ухабам».

 

А ямщик в ответ одно: «По такой метели

Очень страшно, чтоб в пути лошади вспотели».

 

«Ты, ямщик, я вижу, трус. Это не с руки нам!»

Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам.

 

Бью, а кони, как метель, снег разносят в хлопья.

Вдруг толчок... и из саней прямо на сугроб я.

 

Встал и вижу: что за чёрт — вместо бойкой тройки,

Забинтованный лежу на больничной койке.

 

И заместо лошадей по дороге тряской

Бью я жёсткую кровать мокрою повязкой.

 

На лице часов в усы закрутились стрелки.

Наклонились надо мной сонные сиделки.

 

Наклонились и храпят: «Эх ты: златоглавый,

Отравил ты сам себя горькою отравой.

 

Мы не знаем, твой конец близок ли, далёк ли,—

Синие твои глаза в кабаках промокли».

 

1924

 

* * *

 

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты – в ризах образа...

Не видать конца и края –

Только синь сосёт глаза.

 

Как захожий богомолец,

Я смотрю твои поля.

А у низеньких околиц

Звонно чахнут тополя.

 

Пахнет яблоком и мёдом

По церквам твой кроткий Спас.

И гудит за корогодом

На лугах весёлый пляс.

 

Побегу по мятой стёжке

На приволь зелёных лех,

Мне навстречу, как серёжки,

Прозвенит девичий смех.

 

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

 

1914

 

Голубая кофта. Синие глаза...

 

Голубая кофта. Синие глаза.

Никакой я правды милой не сказал.

 

Милая спросила: «Крутит ли метель?

Затопить бы печку, постелить постель».

 

Я ответил милой: «Нынче с высоты

Кто-то осыпает белые цветы.

 

Затопи ты печку, постели постель,

У меня на сердце без тебя метель».

 

Октябрь 1925

 

 

* * *

 

Грубым даётся радость,

Нежным даётся печаль.

Мне ничего не надо,

Мне никого не жаль.

 

Жаль мне себя немного,

Жалко бездомных собак,

Эта прямая дорога

Меня привела в кабак.

 

Что ж вы ругаетесь, дьяволы?

Иль я не сын страны?

Каждый из нас закладывал

За рюмку свои штаны.

 

Мутно гляжу на окна,

В сердце тоска и зной.

Катится, в солнце измокнув,

Улица передо мной.

 

На улице мальчик сопливый.

Воздух поджарен и сух.

Мальчик такой счастливый

И ковыряет в носу.

 

Ковыряй, ковыряй, мой милый,

Суй туда палец весь,

Только вот с эфтой силой

В душу свою не лезь.

 

Я уж готов... Я робкий...

Глянь на бутылок рать!

Я собираю пробки –

Душу мою затыкать.

 

1923

 

* * *

 

Да! Теперь решено. Без возврата

Я покинул родные поля.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

 

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пёс мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне Бог.

 

Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях.

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах.

 

А когда ночью светит месяц,

Когда светит... чёрт знает как!

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак.

 

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь, напролёт, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт.

 

Сердце бьётся всё чаще и чаще,

И уж я говорю невпопад:

- Я такой же, как вы, пропащий,

Мне теперь не уйти назад.

 

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пёс мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне Бог.

 

1922

 

Далекая веселая песня

 

Далеко–далеко от меня

Кто–то весело песню поет.

И хотел бы провторить ей я,

Да разбитая грудь не дает.

 

Тщетно рвется душа до нее,

Ищет звуков подобных в груди,

Потому что вся сила моя

Истощилась еще впереди.

 

Слишком рано я начал летать

За мечтой идеала земли,

Рано начал на счастье роптать,

Разбираясь в прожитой дали.

 

Рано пылкой душою своей

Я искал себе мрачного дня

И теперь не могу вторить ей,

Потому что нет сил у меня.

 

1912

 

* * *

 

День ушёл, убавилась черта,

Я опять подвинулся к уходу.

Лёгким взмахом белого перста

Тайны лет я разрезаю воду.

 

В голубой струе моей судьбы

Накипи холодной бьётся пена,

И кладёт печать немого плена

Складку новую у сморщенной губы.

 

С каждым днём я становлюсь чужим

И себе, и жизнь кому велела.

Где–то в поле чистом, у межи,

Оторвал я тень свою от тела.

 

Неодетая она ушла,

Взяв мои изогнутые плечи.

Где–нибудь она теперь далече

И другого нежно обняла.

 

Может быть, склоняяся к нему,

Про меня она совсем забыла

И, вперившись в призрачную тьму,

Складки губ и рта переменила.

 

Но живёт по звуку прежних лет,

Что, как эхо, бродит за горами.

Я целую синими губами

Чёрной тенью тиснутый портрет.

 

1916

 

* * *

 

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

 

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, –

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

 

* * *

 

Дорогая, сядем рядом,

Поглядим в глаза друг другу.

Я хочу под кротким взглядом

Слушать чувственную вьюгу.

 

Это золото осеннее,

Эта прядь волос белесых –

Все явилось, как спасенье

Беспокойного повесы.

 

Я давно мой край оставил,

Где цветут луга и чащи.

В городской и горькой славе

Я хотел прожить пропащим.

 

Я хотел, чтоб сердце глуше

Вспоминало сад и лето,

Где под музыку лягушек

Я растил себя поэтом.

 

Там теперь такая ж осень...

Клен и липы в окна комнат,

Ветки лапами забросив,

Ищут тех, которых помнят.

 

Их давно уж нет на свете.

Месяц на простом погосте

На крестах лучами метит,

Что и мы придем к ним в гости,

 

Что и мы, отжив тревоги,

Перейдем под эти кущи.

Все волнистые дороги

Только радость льют живущим.

 

Дорогая, сядь же рядом,

Поглядим в глаза друг другу.

Я хочу под кротким взглядом

Слушать чувственную вьюгу.

 

1923

 

Черный человек

 

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

 

Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь.

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

 

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого–то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек

Черный, черный...

 

«Слушай, слушай, –

Бормочет он мне, –

В книге много прекраснейших

Мыслей и планов.

Этот человек

Проживал в стране

Самых отвратительных

Громил и шарлатанов.

 

В декабре в той стране

Снег до дьявола чист,

И метели заводят

Веселые прялки.

Был человек тот авантюрист,

Но самой высокой

И лучшей марки.

 

Был он изящен,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую–то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милою».

 

«Счастье, – говорил он, –

Есть ловкость ума и рук.

Все неловкие души

За несчастных всегда известны.

Это ничего,

Что много мук

Приносят изломанные

И лживые жесты.

 

В грозы, в бури,

В житейскую стынь,

При тяжелых утратах

И когда тебе грустно,

Казаться улыбчивым и простым –

Самое высшее в мире искусство».

 

«Черный человек!

Ты не смеешь этого!

Ты ведь не на службе

Живешь водолазовой.

Что мне до жизни

Скандального поэта.

Пожалуйста, другим

Читай и рассказывай».

 

Черный человек

Глядит на меня в упор.

И глаза покрываются

Голубой блевотой.

Словно хочет сказать мне,

Что я жулик и вор,

Так бесстыдно и нагло

Обокравший кого–то.

 

………. .

………. .

 

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

 

Ночь морозная...

Тих покой перекрестка.

Я один у окошка,

Ни гостя, ни друга не жду.

Вся равнина покрыта

Сыпучей и мягкой известкой,

И деревья, как всадники,

Съехались в нашем саду.

 

Где–то плачет

Ночная зловещая птица.

Деревянные всадники

Сеют копытливый стук.

Вот опять этот черный

На кресло мое садится,

Приподняв свой цилиндр

И откинув небрежно сюртук.

 

«Слушай, слушай!–

Хрипит он, смотря мне в лицо,

Сам все ближе

И ближе клонится.–

Я не видел, чтоб кто–нибудь

Из подлецов

Так ненужно и глупо

Страдал бессонницей.

 

Ах, положим, ошибся!

Ведь нынче луна.

Что же нужно еще

Напоенному дремой мирику?

Может, с толстыми ляжками

Тайно придет «она»,

И ты будешь читать

Свою дохлую томную лирику?

 

Ах, люблю я поэтов!

Забавный народ.

В них всегда нахожу я

Историю, сердцу знакомую,

Как прыщавой курсистке

Длинноволосый урод

Говорит о мирах,

Половой истекая истомою.

 

Не знаю, не помню,

В одном селе,

Может, в Калуге,

А может, в Рязани,

Жил мальчик

В простой крестьянской семье,

Желтоволосый,

С голубыми глазами...

 

И вот стал он взрослым,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую–то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милою».

 

«Черный человек!

Ты прескверный гость!

Это слава давно

Про тебя разносится».

Я взбешен, разъярен,

И летит моя трость

Прямо к морде его,

В переносицу...

 

……….

 

...Месяц умер,

Синеет в окошко рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один...

И – разбитое зеркало...

 

1923– 14 ноября 1925

 

 

* * *

 

Дымом половодье

Зализало ил.

Желтые поводья

Месяц уронил.

 

Еду на баркасе,

Тычусь в берега.

Церквами у прясел

Рыжие стога.

 

Заунывным карком

В тишину болот

Черная глухарка

К всенощной зовет.

 

Роща синим мраком

Кроет голытьбу...

Помолюсь украдкой

За твою судьбу.

 

 

1910

 

* * *

 

Жизнь — обман с чарующей тоскою,
Оттого так и сильна она,
Что своею грубою рукою
Роковые пишет письмена.

 

Я всегда, когда глаза закрою,
Говорю: «Лишь сердце потревожь,
Жизнь — обман, но и она порою
Украшает радостями ложь.

 

Обратись лицом к седому небу,
По луне гадая о судьбе,
Успокойся, смертный, и не требуй
Правды той, что не нужна тебе».

 

Хорошо в черемуховой вьюге
Думать так, что эта жизнь — стезя
Пусть обманут легкие подруги,
Пусть изменят легкие друзья.

 

Пусть меня ласкают нежным словом,
Пусть острее бритвы злой язык, —
Я живу давно на все готовым,
Ко всему безжалостно привык.

 

Холодят мне душу эти выси,
Нет тепла от звездного огня.
Те, кого любил я, отреклися,
Кем я жил — забыли про меня.

 

Но и все ж, теснимый и гонимый,
Я, смотря с улыбкой на зарю,
На земле, мне близкой и любимой,
Эту жизнь за все благодарю.

 

* * *

 

За горами, за жёлтыми долами

Протянулась тропа деревень.

Вижу лес и вечернее полымя,

И обвитый крапивой плетень.

 

Там с утра над церковными главами

Голубеет небесный песок,

И звенит придорожными травами

От озёр водяной ветерок.

 

Не за песни весны над равниною

Дорога мне зелёная ширь –

Полюбил я тоской журавлиною

На высокой горе монастырь.

 

Каждый вечер, как синь затуманится,

Как повиснет заря на мосту,

Ты идёшь, моя бедная странница,

Поклониться любви и кресту.

 

Кроток дух монастырского жителя,

Жадно слушаешь ты ектенью,

Помолись перед ликом Спасителя

За погибшую душу мою.

 

1916

 

* * *

 

За тёмной прядью перелесиц,

В неколебимой синеве,

Ягнёночек кудрявый — месяц

Гуляет в голубой траве.

В затихшем озере с осокой

Бодаются его рога,—

И кажется с тропы далёкой —

Вода качает берега.

А степь под пологом зелёным

Кадит черёмуховый дым

И за долинами по склонам

Свивает полымя над ним.

О сторона ковыльной пущи,

Ты сердцу ровностью близка,

Но и в твоей таится гуще

Солончаковая тоска.

И ты, как я, в печальной требе,

Забыв, кто друг тебе и враг,

О розовом тоскуешь небе

И голубиных облаках.

Но и тебе из синей шири

Пугливо кажет темнота

И кандалы твоей Сибири,

И горб Уральского хребта.

 

* * *

 

Заглушила засуха засевки,

Сохнет рожь, и не всходят овсы.

На молебен с хоругвями девки

Потащились в комлях полосы.

 

Собрались прихожане у чащи,

Лихоманную грусть затая.

Загузынил дьячишко лядащий:

«Спаси, Господи, люди твоя».

 

Открывались небесные двери,

Дьякон бавкнул из кряжистых сил:

«Еще молимся, братья, о вере,

Чтобы Бог нам поля оросил».

 

Заливались веселые птахи,

Крапал брызгами поп из горстей,

Стрекотуньи–сороки, как свахи,

Накликали дождливых гостей.

 

Зыбко пенились зори за рощей,

Как холстины ползли облака,

И туманно быльнице тощей

Меж кустов ворковала река.

 

Скинув шапки, молясь и вздыхая,

Говорили промеж мужики:

«Колосилась–то ярь неплохая,

Да сгубили сухие деньки».

 

На коне — черной тучице в санках —

Билось пламя–шлея... синь и дрожь.

И кричали парнишки в еланках:

«Дождик, дождик, полей нашу рожь!»

 

1914

 

* * *

 

Задымился вечер, дремлет кот на брусе,

Кто–то помолился: «Господи Исусе».

 

Полыхают зори, курятся туманы,

Над резным окошком занавес багряный.

 

Вьются паутины с золотой повети.

Где–то мышь скребется в затворенной клети...

 

У лесной поляны – в свяслах копны хлеба,

Ели, словно копья, уперлися в небо.

 

Закадили дымом под росою рощи...

В сердце почивают тишина и мощи.

 

 

1912

 

* * *

 

Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха.

Выходи встречать к околице, красотка, жениха.

 

Васильками сердце светится, горит в нем бирюза.

Я играю на тальяночке про синие глаза.

 

То не зори в струях озера свой выткали узор,

Твой платок, шитьем украшенный, мелькнул за косогор.

 

Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха.

Пусть послушает красавица прибаски жениха.

 

1912

 

 

* * *

 

Закружилась листва золотая.

В розоватой воде на пруду

Словно бабочек лёгкая стая

С замираньем летит на звезду.

 

Я сегодня влюблён в этот вечер,

Близок сердцу желтеющий дол.

Отрок-ветер по самые плечи

Заголил на берёзке подол.

 

И в душе и в долине прохлада,

Синий сумрак как стадо овец.

За калиткою смолкшего сада

Прозвенит и замрёт бубенец.

 

Я ещё никогда бережливо

Так не слушал разумную плоть.

Хорошо бы, как ветками ива,

Опрокинуться в розовость вод. 

 

Хорошо бы, на стог улыбаясь,

Мордой месяца сено жевать...

Где ты, где, моя тихая радость –

Всё любя, ничего не желать?

 

1918

 

* * *

 

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

 

Был я весь – как запущенный сад,

Был на женщин и зелие падкий.

Разонравилось пить и плясать

И терять свою жизнь без оглядки.

 

Мне бы только смотреть на тебя,

Видеть глаз злато–карий омут,

И чтоб, прошлое не любя,

Ты уйти не смогла к другому.

 

Поступь нежная, легкий стан,

Если б знала ты сердцем упорным,

Как умеет любить хулиган,

Как умеет он быть покорным.

 

Я б навеки забыл кабаки

И стихи бы писать забросил.

Только б тонко касаться руки

И волос твоих цветом в осень.

 

Я б навеки пошел за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали...

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

 

1923

 

* * *

 

Запели тёсаные дроги,

Бегут равнины и кусты.

Опять часовни на дороге

И поминальные кресты.

 

Опять я тёплой грустью болен

От овсяного ветерка.

И на известку колоколен

Невольно крестится рука.

 

О Русь, малиновое поле

И синь, упавшая в реку,

Люблю до радости и боли

Твою озёрную тоску.

 

Холодной скорби не измерить,

Ты на туманном берегу.

Но не любить тебя, не верить –

Я научиться не могу.

 

И не отдам я эти цепи

И не расстанусь с долгим сном,

Когда звенят родные степи

Молитвословным ковылём.

 

* * *

 

Заря окликает другую,

Дымится овсяная гладь...

Я вспомнил тебя, дорогую,

Моя одряхлевшая мать.

 

Как прежде ходя на пригорок,

Костыль свой сжимая в руке,

Ты смотришь на лунный опорок,

Плывущий по сонной реке.

 

И думаешь горько, я знаю,

С тревогой и грустью большой,

Что сын твой по отчему краю

Совсем не болеет душой.

 

Потом ты идешь до погоста

И, в камень уставясь в упор,

Вздыхаешь так нежно и просто

За братьев моих и сестер.

 

Пускай мы росли ножевые,

А сестры росли, как май,

Ты все же глаза живые

Печально не подымай.

 

Довольно скорбеть!  Довольно!

И время тебе подсмотреть,

Что яблоне тоже больно

Терять своих листьев медь.

 

Ведь радость бывает редко,

Как вешняя звень поутру,

И мне – чем сгнивать на ветках –

Уж лучше сгореть на ветру.

 

1925

 

* * *

 

Зашумели над затоном тростники.

Плачет девушка–царевна у реки.

 

Погадала красна девица в семик.

Расплела волна венок из повилик.

 

Ах, не выйти в жены девушке весной,

Запугал ее приметами лесной.

 

На березке пообъедена кора, –

Выживают мыши девушку с двора.

 

Бьются кони, грозно машут головой, –

Ой, не любит черны косы домовой.

 

Запах ладана от рощи ели льют,

Звонки ветры панихидную поют.

 

Ходит девушка по бережку грустна,

Ткет ей саван нежнопенная волна.

 

 

1914

 

Звёзды

 

Звёздочки ясные, звёзды высокие!

Что вы храните в себе, что скрываете?

Звёзды, таящие мысли глубокие,

Силой какою вы душу пленяете?

 

Частые звёздочки, звёздочки тесные!

Что в вас прекрасного, что в вас могучего?

Чем увлекаете, звёзды небесные,

Силу великую знания жгучего?

 

И почему так, когда вы сияете,

Маните в небо, в объятья широкие?

Смотрите нежно так, сердце ласкаете,

Звёзды небесные, звёзды далёкие!

 

* * *

 

Л. И. Кашиной

 

Зелёная причёска,

Девическая грудь,

О тонкая берёзка,

Что загляделась в пруд?

 

Что шепчет тебе ветер?

О чём звенит песок?

Иль хочешь в косы–ветви

Ты лунный гребешок?

 

Открой, открой мне тайну

Твоих древесных дум,

Я полюбил печальный

Твой предосенний шум.

 

И мне в ответ берёзка:

«О любопытный друг,

Сегодня ночью звёздной

Здесь слёзы лил пастух.

 

Луна стелила тени,

Сияли зеленя.

За голые колени

Он обнимал меня.

 

И так, вдохнувши глубко,

Сказал под звон ветвей:

«Прощай, моя голубка,

До новых журавлей».

 

1918

 

 

Зима

 

Вот уж осень улетела,
И примчалася зима.
Как на крыльях, прилетела
Невидимо вдруг она.

 

Вот морозы затрещали
И сковали все пруды.
И мальчишки закричали
Ей «спасибо» за труды.

 

Вот появилися узоры
На стеклах дивной красоты.
Все устремили свои взоры,
Глядя на это. С высоты

 

Снег падает, мелькает, вьется,
Ложится велой пеленой.
Вот солнце в облаках мигает,
И иней на снегу сверкает.

 

* * *

 

Золото холодное луны,

Запах олеандра и левкоя.

Хорошо бродить среди покоя

Голубой и ласковой страны.

 

Далеко–далече там Багдад,

Где жила и пела Шахразада.

Но теперь ей ничего не надо.

Отзвенел давно звеневший сад.

 

Призраки далекие земли

Поросли кладбищенской травою.

Ты же, путник, мертвым не внемли,

Не склоняйся к плитам головою.

 

Оглянись, как хорошо другом:

Губы к розам так и тянет, тянет.

Помирись лишь в сердце со врагом –

И тебя блаженством ошафранит.

 

Жить – так жить, любить – так уж влюбляться.

В лунном золоте целуйся и гуляй,

Если ж хочешь мертвым поклоняться,

То живых тем сном не отравляй.

 

Это пела даже Шахразада, –

Так вторично скажет листьев медь.

Тех, которым ничего не надо,

Только можно в мире пожалеть.

 

1925

 

* * *

 

Издатель славный! В этой книге

Я новым чувствам предаюсь,

Учусь постигнуть в каждом миге

Коммуной вздыбленную Русь.

 

Пускай о многом неумело

Шептал бумаге карандаш,

Душа спросонок хрипло пела,

Не понимая праздник наш.

 

Но ты видением поэта

Прочтешь не в буквах, а в другом,

Что в той стране, где власть Советов,

Не пишут старым языком.

 

И, разбирая опыт смелый,

Меня насмешке не предашь, –

Лишь потому так неумело

Шептал бумаге карандаш.

 

1924

 

На Кавказе

 

Издревле русский наш Парнас

Тянуло к незнакомым странам,

И больше всех лишь ты, Кавказ,

Звенел загадочным туманом.

 

Здесь Пушкин1 в чувственном огне

Слагал душой своей опальной:

«Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной».

 

И Лермонтов2, тоску леча,

Нам рассказал про Азамата,

Как он за лошадь Казбича

Давал сестру заместо злата.

 

За грусть и жёлчь в своем лице

Кипенья желтых рек достоин,

Он, как поэт и офицер,

Был пулей друга успокоен.

 

И Грибоедов3 здесь зарыт,

Как наша дань персидской хмари,

В подножии большой горы

Он спит под плач зурны и тари.

 

А ныне я в твою безглядь

Пришел, не ведая причины:

Родной ли прах здесь обрыдать

Иль подсмотреть свой час кончины!

 

Мне все равно! Я полон дум

О них, ушедших и великих.

Их исцелял гортанный шум

Твоих долин и речек диких.

 

Они бежали от врагов

И от друзей сюда бежали,

Чтоб только слышать звон шагов

Да видеть с гор глухие дали.

 

И я от тех же зол и бед

Бежал, навек простясь с богемой,

Зане созрел во мне поэт

С большой эпическою темой.

 

Мне мил стихов российский жар.

Есть Маяковский4, есть и кроме,

Но он, их главный штабс–маляр,

Поет о пробках в Моссельпроме.

 

И Клюев5, ладожский дьячок,

Его стихи как телогрейка,

Но я их вслух вчера прочел —

И в клетке сдохла канарейка.

 

Других уж нечего считать,

Они под хладным солнцем зреют.

Бумаги даже замарать

И то, как надо, не умеют.

 

Прости, Кавказ, что я о них

Тебе промолвил ненароком,

Ты научи мой русских стих

Кизиловым струиться соком.

 

Чтоб, воротясь опять в Москву,

Я мог прекраснейшей поэмой

Забыть ненужную тоску

И не дружить вовек с богемой.

 

И чтоб одно в моей стране

Я мог твердить в свой час прощальный:

«Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной».6

 

Сентябрь 1924, Тифлис

 

К покойнику

 

Уж крышку туго закрывают,

Чтоб ты не мог навеки встать,

Землей холодной зарывают,

Где лишь бесчувственные спят.

 

Ты будешь нем на зов наш зычный,

Когда сюда к тебе придем.

И вместе с тем рукой привычной

Тебе венков мы накладем.

 

Венки те красотою будут,

Могила будет в них сиять.

Друзья тебя не позабудут

И будут часто вспоминать.

 

Покойся с миром, друг наш милый,

И ожидай ты нас к себе.

Мы перетерпим горе с силой,

Быть может, скоро и придем к тебе.

 

1911-1912

 

Каждый труд благослови, удача...

 

Каждый труд благослови, удача!

Рыбаку - чтоб с рыбой невода,

Пахарю - чтоб плуг его и кляча

Доставали хлеба на года.

 

Воду пьют из кружек и стаканов,

Из кувшинок также можно пить -

Там, где омут розовых туманов

Не устанет берег золотить.

 

Хорошо лежать в траве зеленой

И, впиваясь в призрачную гладь,

Чей-то взгляд, ревнивый и влюбленный,

На себе, уставшем, вспоминать.

 

Коростели свищут... коростели...

Потому так и светлы всегда

Те, что в жизни сердцем опростели

Под веселой ношею труда.

 

Только я забыл, что я крестьянин,

И теперь рассказываю сам,

Соглядатай праздный, я ль не странен

Дорогим мне пашням и лесам.

 

Словно жаль кому-то и кого-то,

Словно кто-то к родине отвык,

И с того, поднявшись над болотом,

В душу плачут чибис и кулик.

 

1925

 

* * *

 

Какая ночь! Я не могу.

Не спится мне. Такая лунность.

Еще как будто берегу

В душе утраченную юность.

 

Подруга охладевших лет,

Не называй игру любовью,

Пусть лучше этот лунный свет

Ко мне струится к изголовью.

 

Пусть искаженные черты

Он обрисовывает смело, –

Ведь разлюбить не сможешь ты,

Как полюбить ты не сумела.

 

Любить лишь можно только раз,

Вот оттого ты мне чужая,

Что липы тщетно манят нас,

В сугробы ноги погружая.

 

Ведь знаю я и знаешь ты,

Что в этот отсвет лунный, синий

На этих липах не цветы –

На этих липах снег да иней.

 

Что отлюбили мы давно,

Ты не меня, а я – другую,

И нам обоим все равно

Играть в любовь недорогую.

 

Но все ж ласкай и обнимай

В лукавой страсти поцелуя,

Пусть сердцу вечно снится май

И та, что навсегда люблю я.

 

30 ноября 1925

 

 

Калики

 

Проходили калики деревнями,

Выпивали под окнами квасу,

У церквей пред затворами древними

Поклонялись пречистому Спасу.

 

Пробиралися странники по полю,

Пели стих о сладчайшем Исусе.

Мимо клячи с поклажею топали,

Подпевали горластые гуси.

 

Ковыляли убогие по стаду,

Говорили страдальные речи:

«Все единому служим мы господу,

Возлагая вериги на плечи».

 

Вынимали калики поспешливо

Для коров сбереженные крохи.

И кричали пастушки насмешливо:

«Девки, в пляску!  Идут скоморохи!»

 

 

1910

 

Кантата

 

Спите, любимые братья,

Снова родная земля

Неколебимые рати

Движет под стены Кремля.

 

Новые в мире зачатья,

Зарево красных зарниц...

Спите, любимые братья,

В свете нетленных гробниц.

 

Солнце златою печатью

Стражем стоит у ворот...

Спите, любимые братья,

Мимо вас движется ратью

К зорям вселенским народ.

 

1918

 

Капитан Земли

 

Еще никто

Не управлял планетой,

И никому

Не пелась песнь моя.

Лишь только он,

С рукой своей воздетой,

Сказал, что мир —

Единая семья.

 

Не обольщен я

Гимнами герою,

Не трепещу

Кровопроводом жил.

Я счастлив тем,

Что сумрачной порою

Одними чувствами

Я с ним дышал

И жил.

 

Не то что мы,

Которым все так

Близко,—

Впадают в диво

И слоны...

Как скромный мальчик

Из Симбирска

Стал рулевым

Своей страны.

 

Средь рева волн

В своей расчистке,

Слегка суров

И нежно мил,

Он много мыслил

По-марксистски,

Совсем по-ленински

Творил.

 

Нет!

Это не разгулье Стеньки!

Не пугачевский

Бунт и трон!

Он никого не ставил

К стенке.

Все делал

Лишь людской закон.

 

Он в разуме,

Отваги полный,

Лишь только прилегал

К рулю,

Чтобы об мыс

Дробились волны,

Простор давая

Кораблю.

 

Он — рулевой

И капитан,

Страшны ль с ним

Шквальные откосы?

Ведь, собранная

С разных стран,

Вся партия его —

Матросы.

 

Не трусь,

Кто к морю не привык:

Они за лучшие

Обеты

Зажгут,

Сойдя на материк,

Путеводительные светы.

 

Тогда поэт

Другой судьбы,

И уж не я,

А он меж вами

Споет вам песню

В честь борьбы

Другими,

Новыми словами.

 

Он скажет:

«Только тот пловец,

Кто, закалив

В бореньях душу,

Открыл для мира наконец

Никем не виданную

Сушу».

 

17 января 1925, Батум

 

Капли

 

Капли жемчужные, капли прекрасные,

Как хороши вы в лучах золотых,

И как печальны вы, капли ненастные,

Осенью черной на окнах сырых.

 

Люди, веселые в жизни забвения,

Как велики вы в глазах у других

И как вы жалки во мраке падения,

Нет утешенья вам в мире живых.

 

Капли осенние, сколько наводите

На душу грусти вы чувства тяжелого.

Тихо скользите по стеклам и бродите,

Точно как ищете что-то веселого.

 

Люди несчастные, жизнью убитые,

С болью в душе вы свой век доживаете.

Милое прошлое, вам не забытое,

Часто назад вы его призываете.

 

 

1912

 

* * *

 

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

Что стоишь нагнувшись под метелью белой?

 

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.

 

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

Утонул в сугробе, приморозил ногу.

 

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,

Не дойду до дома с дружеской попойки.

 

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,

Распевал им песни под метель о лете.

 

Сам себе казался я таким же клёном,

Только не опавшим, а вовсю зелёным.

 

И, утратив скромность, одуревши в доску,

Как жену чужую, обнимал берёзку.

 

28 ноября 1925

 

Колдунья

 

Косы растрёпаны, страшная, белая,

Бегает, бегает, резвая, смелая.

Тёмная ночь молчаливо пугается,

Шалями тучек луна закрывается.

Ветер-певун с завываньем кликуш

Мчится в лесную дремучую глушь.

Роща грозится еловыми пиками,

Прячутся совы с пугливыми криками.

Машет колдунья руками костлявыми.

Звёзды моргают из туч над дубравами.

Серьгами змеи под космы привешены,

Кружится с вьюгою страшно и бешено.

Пляшет колдунья под звон сосняка.

С чёрною дрожью плывут облака.

 

‹1915›

 

Корова

 

Дряхлая, выпали зубы,

Свиток годов на рогах.

Бил ее выгонщик грубый

На перегонных полях.

 

Сердце неласково к шуму,

Мыши скребут в уголке.

Думает грустную луму

О белоногом телке.

 

Не дали матери сына,

Первая радость не прок.

И на колу под осиной

Шкуру трепал ветерок.

 

Скоро на гречневом свее,

С той же сыновней судьбой,

Свяжут ей петлю на шее

И поведут на убой.

 

Жалобно, грустно и тоще

В землю вопьются рога...

Снится ей белая роща

И травяные луга.

 

1915

 

 

Королева

 

Пряный вечер. Гаснут зори.
По траве ползет туман,
У плетня на косогоре
Забелел твой сарафан.
В чарах звездного напева
Обомлели тополя.
Знаю, ждешь ты, королева,
Молодого короля.
Коромыслом серп двурогий
Плавно по небу скользит.
Там, за рощей, по дороге
Раздается звон копыт.
Скачет всадник загорелый,
Крепко держит повода.
Увезет тебя он смело
В чужедальни города.
Пряный вечер. Гаснут зори.
Слышен четкий храп коня.
Ах, постой на косогоре
Королевой у плетня.

 

* * *

 

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться

В зеленях твоих стозвонных.

 

По меже, на переметке,

Резеда и риза кашки.

И вызванивают в четки

Ивы – кроткие монашки.

 

Курит облаком болото,

Гарь в небесном коромысле.

С тихой тайной для кого–то

Затаил я в сердце мысли.

 

Все встречаю, все приемлю,

Рад и счастлив душу вынуть.

Я пришел на эту землю,

Чтоб скорей ее покинуть.

 

1914

 

* * *

 

Край ты мой заброшенный,

Край ты мой, пустырь,

Сенокос некошеный,

Лес да монастырь.

 

Избы забоченились,

А и всех–то пять.

Крыши их запенились

В заревую гать.

 

Под соломой–ризою

Выструги стропил,

Ветер плесень сизую

Солнцем окропил.

 

В окна бьют без промаха

Вороны крылом,

Как метель, черемуха

Машет рукавом.

 

Уж не сказ ли в прутнике

Жисть твоя и быль,

Что под вечер путнику

Нашептал ковыль?

 

1914

 

Кузнец

 

Душно в кузнице угрюмой,

И тяжел несносный жар,

И от визга и от шума

В голове стоит угар.

К наковальне наклоняясь,

Машут руки кузнеца,

Сетью красной рассыпаясь,

Вьются искры у лица.

Взор отважный и суровый

Блещет радугой огней,

Словно взмах орла, готовый

Унестись за даль морей...

Куй, кузнец, рази ударом,

Пусть с лица струится пот.

Зажигай сердца пожаром,

Прочь от горя и невзгод!

Закали свои порывы,

Преврати порывы в сталь

И лети мечтой игривой

Ты в заоблачную даль.

Там вдали, за черной тучей,

За порогом хмурых дней,

Реет солнца блеск могучий

Над равнинами полей.

Тонут пастбища и нивы

В голубом сиянье дня,

И над пашнею счастливо,

Созревают зеленя.

Взвейся к солнцу с новой силой,

Загорись в его лучах.

Прочь от робости постылой.

Сбрось скорей постыдный страх.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

 

1914

 

Лисица

 

На раздробленной ноге приковыляла,
У норы свернулася в кольцо.
Тонкой прошвой кровь отмежевала
На снегу дремучее лицо.

 

Ей все бластился в колючем дыме выстрел,
Колыхалася в глазах лесная топь.
Из кустов косматый ветер взбыстрил
И рассыпал звонистую дробь.

 

Как желна, над нею мгла металась,
Мокрый вечер липок был и ал.
Голова тревожно подымалась,
И язык на ране застывал.

 

Желтый хвост упал в метель пожаром,
На губах — как прелая морковь…
Пахло инеем и глиняным угаром,
А в ощур сочилась тихо кровь.

 

* * *

 

Матушка в Купальницу по лесу ходила,

Босая, с подтыками, по росе бродила.

 

Травы ворожбиные ноги ей кололи,

Плакала родимая в купырях от боли.

 

Не дознамо печени судорга схватила,

Охнула кормилица, тут и породила.

 

Родился я с песнями в травном одеяле.

Зори меня вешние в радугу свивали.

 

Вырос я до зрелости, внук купальской ночи,

Сутемень колдовная счастье мне пророчит.

 

Только не по совести счастье наготове,

Выбираю удалью и глаза и брови.

 

Как снежинка белая, в просини я таю

Да к судьбе–разлучнице след свой заметаю.

 

1912

 

Мелколесье. Степь и дали...

 

Мелколесье. Степь и дали.

Свет луны во все концы.

Вот опять вдруг зарыдали

Разливные бубенцы.

 

Неприглядная дорога,

Да любимая навек,

По которой ездил много

Всякий русский человек.

 

Эх вы, сани! Что за сани!

Звоны мерзлые осин.

У меня отец - крестьянин,

Ну, а я - крестьянский сын.

 

Наплевать мне на известность

И на то, что я поэт.

Эту чахленькую местность

Не видал я много лет.

 

Тот, кто видел хоть однажды

Этот край и эту гладь,

Тот почти березке каждой

Ножку рад поцеловать.

 

Как же мне не прослезиться,

Если с венкой в стынь и звень

Будет рядом веселиться

Юность русских деревень.

 

Эх, гармошка, смерть-отрава,

Знать, с того под этот вой

Не одна лихая слава

Пропадала трын-травой.

 

1925

 

 

* * *

 

Мир таинственный, мир мой древний,

Ты, как ветер, затих и присел.

Вот сдавили за шею деревню

Каменные руки шоссе.

 

Так испуганно в снежную выбель

Заметалась звенящая жуть...

Здравствуй ты, моя чёрная гибель,

Я навстречу к тебе выхожу!

 

Город, город, ты в схватке жестокой

Окрестил нас как падаль и мразь.

Стынет поле в тоске волоокой,

Телеграфными столбами давясь.

 

Жилист мускул у дьявольской выи

И легка ей чугунная гать.

Ну да что же! Ведь нам не впервые

И расшатываться и пропадать.

 

Пусть для сердца тягуче колко,

Это песня звериных прав!..

...Так охотники травят волка,

Зажимая в тиски облав.

 

Зверь припал... и из пасмурных недр

Кто-то спустит сейчас курки...

Вдруг прыжок... и двуногого недруга

Раздирают на части клыки.

 

О, привет тебе, зверь мой любимый!

Ты не даром даёшься ножу!

Как и ты, я, отвсюду гонимый,

Средь железных врагов прохожу.

 

Как и ты, я всегда наготове,

И хоть слышу победный рожок,

Но отпробует вражеской крови

Мой последний, смертельный прыжок.

 

И пускай я на рыхлую выбель

Упаду и зароюсь в снегу...

Всё же песню отмщенья за гибель

Пропоют мне на том берегу.

 

1921

 

* * *

 

Мне грустно на тебя смотреть,

Какая боль, какая жалость!

Знать, только ивовая медь

Нам в сентябре с тобой осталась.

 

Чужие губы разнесли

Твое тепло и трепет тела.

Как будто дождик моросит

С души, немного омертвелой.

 

Ну что ж! Я не боюсь его.

Иная радость мне открылась.

Ведь не осталось ничего,

Как только желтый тлен и сырость.

 

Ведь и себя я не сберег

Для тихой жизни, для улыбок.

Так мало пройдено дорог,

Так много сделано ошибок.

 

Смешная жизнь, смешной разлад.

Так было и так будет после.

Как кладбище, усеян сад

В берез изглоданные кости.

 

Вот так же отцветем и мы

И отшумим, как гости сада...

Коль нет цветов среди зимы,

Так и грустить о них не надо.

 

1923

 

* * *

 

Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот и весёлый свист.

Прокатилась дурная слава,

Что похабник я и скандалист.

 

Ах! какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне, что я в Бога верил.

Горько мне, что не верю теперь.

 

Золотые, далёкие дали!

Всё сжигает житейская мреть.

И похабничал я и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.

 

Дар поэта – ласкать и карябать,

Роковая на нём печать.

Розу белую с чёрною жабой

Я хотел на земле повенчать.

 

Пусть не сладились, пусть не сбылись

Эти помыслы розовых дней.

Но коль черти в душе гнездились –

Значит, ангелы жили в ней.

 

Вот за это веселие мути,

Отправляясь с ней в край иной,

Я хочу при последней минуте

Попросить тех, кто будет со мной,-

 

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.

 

1923

 

Мои мечты

 

Мои мечты стремятся вдаль,

Где слышны вопли и рыданья,

Чужую разделить печаль

И муки тяжкого страданья.

 

Я там могу найти себе

Отраду в жизни, упоенье,

И там, наперекор судьбе,

Искать я буду вдохновенья.

 

1912

 

Мой путь

 

Жизнь входит в берега.
Села давнишний житель,
Я вспоминаю то,
Что видел я в краю.
Стихи мои,
Спокойно расскажите
Про жизнь мою.

 

Изба крестьянская.
Хомутный запах дегтя,
Божница старая,
Лампады кроткий свет.
Как хорошо,
Что я сберег те
Все ощущенья детских лет.

 

Под окнами
Костер метели белой.
Мне девять лет.
Лежанка, бабка, кот…
И бабка что-то грустное
Степное пела,
Порой зевая
И крестя свой рот.

 

Метель ревела.
Под оконцем
Как будто бы плясали мертвецы.
Тогда империя
Вела войну с японцем,
И всем далекие
Мерещились кресты.

 

Тогда не знал я
Черных дел России.
Не знал, зачем
И почему война.
Рязанские поля,
Где мужики косили,
Где сеяли свой хлеб,
Была моя страна.

 

Я помню только то,
Что мужики роптали,
Бранились в черта,
В бога и в царя.
Но им в ответ
Лишь улыбались дали
Да наша жидкая
Лимонная заря.

 

Тогда впервые
С рифмой я схлестнулся.
От сонма чувств
Вскуржилась голова.
И я сказал:
Коль этот зуд проснулся,
Всю душу выплещу в слова.

 

Года далекие,
Теперь вы как в тумане.
И помню, дед мне
С грустью говорил:
«Пустое дело…
Ну, а если тянет —
Пиши про рожь,
Но больше про кобыл».

 

Тогда в мозгу,
Влеченьем к музе сжатом,
Текли мечтанья
В тайной тишине,
Что буду я
Известным и богатым
И будет памятник
Стоять в Рязани мне.

 

В пятнадцать лет
Взлюбил я до печенок
И сладко думал,
Лишь уединюсь,
Что я на этой
Лучшей из девчонок,
Достигнув возраста, женюсь.
. . . . . . . . . . . . . .

Года текли.
Года меняют лица —
Другой на них
Ложится свет.
Мечтатель сельский —
Я в столице
Стал первокласснейший поэт

 

И, заболев
Писательскою скукой,
Пошел скитаться я
Средь разных стран,
Не веря встречам,
Не томясь разлукой,
Считая мир весь за обман.

 

Тогда я понял,
Что такое Русь.
Я понял, что такое слава.
И потому мне
В душу грусть
Вошла, как горькая отрава.

 

На кой мне черт,
Что я поэт!..
И без меня в достатке дряни.
Пускай я сдохну,
Только…
Нет,
Не ставьте памятник в Рязани!

 

Россия… Царщина…
Тоска…
И снисходительность дворянства.
Ну что ж!
Так принимай, Москва,
Отчаянное хулиганство.

 

Посмотрим —
Кто кого возьмет!
И вот в стихах моих
Забила
В салонный вылощенный
Сброд
Мочой рязанская кобыла.

 

Не нравится?
Да, вы правы —
Привычка к Лориган
И к розам…
Но этот хлеб,
Что жрете вы, —
Ведь мы его того-с…
Навозом…

 

Еще прошли года.
В годах такое было,
О чем в словах
Всего не рассказать:
На смену царщине
С величественной силой
Рабочая предстала рать.

 

Устав таскаться
По чужим пределам,
Вернулся я
В родимый дом.
Зеленокосая,
В юбчонке белой
Стоит береза над прудом.

 

Уж и береза!
Чудная… А груди…
Таких грудей
У женщин не найдешь.
С полей обрызганные солнцем
Люди
Везут навстречу мне
В телегах рожь.

 

Им не узнать меня,
Я им прохожий.
Но вот проходит
Баба, не взглянув.
Какой-то ток
Невыразимой дрожи
Я чувствую во всю спину.

 

Ужель она?
Ужели не узнала?
Ну и пускай,
Пускай себе пройдет…
И без меня ей
Горечи немало —
Недаром лег
Страдальчески так рот.

 

По вечерам,
Надвинув ниже кепи,
Чтобы не выдать
Холода очей, —
Хожу смотреть я
Скошенные степи
И слушать,
Как звенит ручей.

 

Ну что же?
Молодость прошла!
Пора приняться мне
За дело,
Чтоб озорливая душа
Уже по-зрелому запела.

 

И пусть иная жизнь села
Меня наполнит
Новой силой,
Как раньше
К славе привела
Родная русская кобыла.

 

Моя жизнь

 

Будто жизнь на страданья моя обречена;
Горе вместе с тоской заградили мне путь;
Будто с радостью жизнь навсегда разлучена,
От тоски и от ран истомилася грудь.

 

Будто в жизни мне выпал страданья удел;
Незавидная мне в жизни выпала доля.
Уж и так в жизни много всего я терпел,
Изнывает душа от тоски и от горя.

 

Даль туманная радость и счастье сулит,
А дойду — только слышатся вздохи да слезы,
Вдруг наступит гроза, сильный гром загремит
И разрушит волшебные, сладкие грезы.

 

Догадался и понял я жизни обман,
Не ропщу на свою незавидную долю.
Не страдает душа от тоски и от ран,
Не поможет никто ни страданьям, ни горю.

 

* * *

 

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

 

Милые берёзовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящих

Я не в силах скрыть своей тоски.

 

Слишком я любил на этом свете

Всё, что душу облекает в плоть.

Мир осинам, что, раскинув ветви,

Загляделись в розовую водь.

 

Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

 

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И зверьё, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

 

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящих

Я всегда испытываю дрожь.

 

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

 

 

* * *

 

На небесном синем блюде
Желтых туч медовый дым.
Грезит ночь. Уснули люди.
Только я тоской томим.

 

Облаками перекрещен,
Сладкий дым вдыхает бор.
За кольцо небесных трещин
Тянет пальцы косогор.

 

На болоте крячет цапля,
Четко хлюпает вода,
А из туч глядит, как капля,
Одинокая звезда.

 

Я хотел бы в мутном дыме
Той звездой поджечь леса
И погинуть вместе с ними,
Как зарница — в небеса.

 

* * *

 

На плетнях висят баранки,

Хлебной брагой льет теплынь.

Солнца струганые дранки

Загораживают синь.

 

Балаганы, пни и колья,

Карусельный пересвист.

От вихлистого приволья

Гнутся травы, мнется лист.

 

Дробь копыт и хрип торговок,

Пьяный пах медовых сот.

Берегись, коли не ловок:

Вихорь пылью разметет.

 

За лещужною сурьмою –

Бабий крик, как поутру.

Не твоя ли шаль с каймою

Зеленеет на ветру?

 

Ой, удал и многосказен

Лад веселый на пыжну.

Запевай, как Стенька Разин

Утопил свою княжну.

 

Ты ли, Русь, тропой–дорогой

Разметала ал наряд?

Не суди молитвой строгой

Напоенный сердцем взгляд.

 

 

1915

 

* * *

 

Над окошком месяц. Под окошком ветер.

Облетевший тополь серебрист и светел.

 

Дальний плач тальянки, голос одинокий –

И такой родимый, и такой далекий.

 

Плачет и смеется песня лиховая.

Где ты, моя липа? Липа вековая?

 

Я и сам когда–то в праздник спозаранку

Выходил к любимой, развернув тальянку.

 

А теперь я милой ничего не значу.

Под чужую песню и смеюсь и плачу.

 

1925

 

* * *

 

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.

 

С алым соком ягоды на коже,

Нежная, красивая, была

На закат ты розовый похожа

И, как снег, лучиста и светла.

 

Зерна глаз твоих осыпались, завяли,

Имя тонкое растаяло, как звук,

Но остался в складках смятой шали

Запах меда от невинных рук.

 

В тихий час, когда заря на крыше,

Как котенок, моет лапкой рот,

Говор кроткий о тебе я слышу

Водяных поющих с ветром сот.

 

Пусть порой мне шепчет синий вечер,

Что была ты песня и мечта,

Всё ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи –

К светлой тайне приложил уста.

 

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.

 

1915–1916

 

* * *

 

Не вернусь я в отчий дом,
Вечно странствующий странник.
Об ушедшем над прудом
Пусть тоскует конопляник.

 

Пусть неровные луга
Обо мне поют крапивой, —
Брызжет полночью дуга,
Колокольчик говорливый.

 

Высоко стоит луна,
Даже шапки не докинуть.
Песне тайна не дана,
Где ей жить и где погинуть.

 

Но на склоне наших лет
В отчий дом ведут дороги.
Повезут глухие дроги
Полутруп, полускелет.

 

Ведь недаром с давних пор
Поговорка есть в народе:
Даже пес в хозяйский двор
Издыхать всегда приходит.

 

Ворочусь я в отчий дом —
Жил и не жил бедный странник…
. . . . . . . . . . . . . . .
В синий вечер над прудом
Прослезится конопляник.

 

* * *

 

Не ветры осыпают пущи,

Не листопад златит холмы.

С голубизны незримой кущи

Струятся звездные псалмы.

 

Я вижу – в просиничном плате,

На легкокрылых облаках,

Идет возлюбленная Мати

С Пречистым Сыном на руках.

 

Она несет для мира снова

Распять воскресшего Христа:

«Ходи, мой сын, живи без крова,

Зорюй и полднюй у куста».

 

И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской,

Не Помазуемый ли Богом

Стучит берестяной клюкой.

 

И может быть, пройду я мимо

И не замечу в тайный час,

Что в елях – крылья херувима,

А под пеньком – голодный Спас.

 

1914

 

* * *

 

Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдёт, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

 

Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком,

И страна берёзового ситца

Не заманит шляться босиком.

 

Дух бродяжий! ты всё реже, реже

Расшевеливаешь пламень уст.

О моя утраченная свежесть,

Буйство глаз и половодье чувств.

 

Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя! иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

 

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льётся с клёнов листьев медь...

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

 

1921

 

 

* * *

 

Не криви улыбку, руки теребя, –

Я люблю другую, только не тебя.

 

Ты сама ведь знаешь, знаешь хорошо –

Не тебя я вижу, не к тебе пришел.

 

Проходил я мимо, сердцу все равно –

Просто захотелось заглянуть в окно.

 

4/5 октября 1925

 

* * *

 

Не напрасно дули ветры,

Не напрасно шла гроза.

Кто–то тайный тихим светом

Напоил мои глаза.

 

С чьей–то ласковости вешней

Отгрустил я в синей мгле

О прекрасной, но нездешней,

Неразгаданной земле.

 

Не гнетет немая млечность

Не тревожит звездный страх.

Полюбил я мир и вечность

Как родительский очаг.

 

Все в них благостно и свято,

Все тревожное светло.

Плещет рдяный мак заката

На озерное стекло.

 

И невольно в море хлеба

Рвется образ с языка:

Отелившееся небо

Лижет красного телка.

 

1917

 

* * *

 

Не ругайтесь! Такое дело!

Не торговец я на слова.

Запрокинулась и отяжелела

Золотая моя голова.

 

Нет любви ни к деревне, ни к городу,

Как же смог я ее донести?

Брошу все. Отпущу себе бороду

И бродягой пойду по Руси.

 

Позабуду поэмы и книги,

Перекину за плечи суму,

Оттого что в полях забулдыге

Ветер больше поет, чем кому.

 

Провоняю я редькой и луком

И, тревожа вечернюю гладь,

Буду громко сморкаться в руку

И во всем дурака валять.

 

И не нужно мне лучшей удачи,

Лишь забыться и слушать пургу,

Оттого что без этих чудачеств

Я прожить на земле не могу.

 

1922

 

Небесный барабанщик

 

Л.Н.Старку

 

1

 

Гей вы, рабы, рабы!
Брюхом к земле прилипли вы.
Нынче луну с воды
Лошади выпили.

 

 

Листьями звёзды льются
В реки на наших полях.
Да здравствует революция
На земле и на небесах!

 

 

Души бросаем бомбами,
Сеем пурговый свист.
Что нам слюна иконная
В наши ворота в высь?

 

 

Нам ли страшны полководцы
Белого стада горилл?
Взвихренной конницей рвётся
К новому берегу мир.

 

 

2

 

 

Если это солнце
В заговоре с ними, —
Мы его всей ратью
На штыках подымем.

 

 

Если этот месяц
Друг их чёрной силы, —
Мы его с лазури
Камнями в затылок.

 

 

Разметём все тучи,
Все дороги взмесим.
Бубенцом мы землю
К радуге привесим.

 

 

Ты звени, звени нам,
Мать земля сырая,
О полях и рощах
Голубого края.

 

 

3

 

 

Солдаты, солдаты, солдаты —
Сверкающий бич над смерчом.
Кто хочет свободы и братства,
Тому умирать нипочём.

 

 

Смыкайтесь же тесной стеною,
Кому ненавистен туман,
Тот солнце корявой рукою
Сорвёт на златой барабан.

 

 

Сорвёт и пойдёт по дорогам
Лить зов над озёрами сил —
На тени церквей и острогов,
На белое стадо горилл.

 

 

В том зове калмык и татарин
Почуют свой чаемый град,
И чёрное небо хвостами,
Хвостами коров вспламенят.

 

 

4

 

 

Верьте, победа за нами!
Новый берег недалёк.
Волны белыми когтями
Золотой скребут песок.

 

 

Скоро, скоро вал последний
Миллионом брызнет лун.
Сердце — свечка за обедней
Пасхе массы и коммун.

 

 

Ратью смуглой, ратью дружной
Мы идём сплотить весь мир.
Мы идём, и пылью вьюжной
Тает облако горилл.

 

 

Мы идём, а там, за чащей,
Сквозь белесость и туман
Наш небесный барабанщик
Лупит в солнце-барабан.

 

 

* * *

 

Несказанное, синее, нежное...

Тих мой край после бурь, после гроз,

И душа моя – поле безбрежное –

Дышит запахом меда и роз.

 

Я утих. Годы сделали дело,

Но того, что прошло, не кляну.

Словно тройка коней оголтелая

Прокатилась во всю страну.

 

Напылили кругом. Накопытили.

И пропали под дьявольский свист.

А теперь вот в лесной обители

Даже слышно, как падает лист.

 

Колокольчик ли? Дальнее эхо ли?

Все спокойно впивает грудь.

Стой, душа, мы с тобой проехали

Через бурный положенный путь.

 

Разберемся во всем, что видели,

Что случилось, что сталось в стране,

И простим, где нас горько обидели

По чужой и по нашей вине.

 

Принимаю, что было и не было,

Только жаль на тридцатом году –

Слишком мало я в юности требовал,

Забываясь в кабацком чаду.

 

Но ведь дуб молодой, не разжелудясь,

Так же гнется, как в поле трава...

Эх ты, молодость, буйная молодость,

Золотая сорвиголова!

 

1925

 

* * *

 

Неуютная жидкая лунность

И тоска бесконечных равнин, –

Вот что видел я в резвую юность,

Что, любя, проклинал не один.

 

По дорогам усохшие вербы

И тележная песня колес...

Ни за что не хотел я теперь бы,

Чтоб мне слушать ее привелось.

 

Равнодушен я стал к лачугам,

И очажный огонь мне не мил,

Даже яблонь весеннюю вьюгу

Я за бедность полей разлюбил.

 

Мне теперь по душе иное.

И в чахоточном свете луны

Через каменное и стальное

Вижу мощь я родной стороны.

 

Полевая Россия! Довольно

Волочиться сохой по полям!

Нищету твою видеть больно

И березам и тополям.

 

Я не знаю, что будет со мною...

Может, в новую жизнь не гожусь,

Но и все же хочу я стальною

Видеть бедную, нищую Русь.

 

И, внимая моторному лаю

В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,

Ни за что я теперь не желаю

Слушать песню тележных колес.

 

1925

 

Нивы сжаты, рощи голы...

 

Нивы сжаты, рощи голы,

От воды туман и сырость.

Колесом за сини горы

Солнце тихое скатилось.

 

Дремлет взрытая дорога.

Ей сегодня примечталось,

Что совсем-совсем немного

Ждать зимы седой осталось.

 

Ах, и сам я в чаще звонкой

Увидал вчера в тумане:

Рыжий месяц жеребенком

Запрягался в наши сани.

 

1917-1918

 

 

Низкий дом с голубыми ставнями...

 

Низкий дом с голубыми ставнями,

Не забыть мне тебя никогда, –

Слишком были такими недавними

Отзвучавшие в сумрак года.

 

До сегодня еще мне снится

Наше поле, луга и лес,

Принакрытые сереньким ситцем

Этих северных бедных небес.

 

Восхищаться уж я не умею

И пропасть не хотел бы в глуши,

Но, наверно, навеки имею

Нежность грустную русской души.

 

Полюбил я седых журавлей

С их курлыканьем в тощие дали,

Потому что в просторах полей

Они сытных хлебов не видали.

 

Только видели березь да цветь,

Да ракитник, кривой и безлистый,

Да разбойные слышали свисты,

От которых легко умереть.

 

Как бы я и хотел не любить,

Все равно не могу научиться,

И под этим дешевеньким ситцем

Ты мила мне, родимая выть.

 

Потому так и днями недавними

Уж не юные веют года...

Низкий дом с голубыми ставнями,

Не забыть мне тебя никогда.

 

1924

 

* * *

 

Никогда я не был на Босфоре,

Ты меня не спрашивай о нём.

Я в твоих глазах увидел море,

Полыхающее голубым огнём.

 

Не ходил в Багдад я с караваном,

Не возил я шёлк туда и хну.

Наклонись своим красивым станом,

На коленях дай мне отдохнуть.

 

Или снова, сколько ни проси я,

Для тебя навеки дела нет,

Что в далёком имени – Россия –

Я известный, признанный поэт.

 

У меня в душе звенит тальянка,

При луне собачий слышу лай.

Разве ты не хочешь, персиянка,

Увидать далёкий синий край?

 

Я сюда приехал не от скуки –

Ты меня, незримая, звала.

И меня твои лебяжьи руки

Обвивали, словно два крыла.

 

Я давно ищу в судьбе покоя,

И хоть прошлой жизни не кляну,

Расскажи мне что-нибудь такое

Про твою весёлую страну.

 

Заглуши в душе тоску тальянки,

Напои дыханьем свежих чар,

Чтобы я о дальней северянке

Не вздыхал, не думал, не скучал.

 

И хотя я не был на Босфоре –

Я тебе придумаю о нём.

Все равно – глаза твои, как море,

Голубым колышутся огнём.

 

Ночь

 

Тихо дремлет река.
Темный бор не шумит.
Соловей не поет
И дергач не кричит.
Ночь. Вокруг тишина.
Ручеек лишь журчит.
Своим блеском луна
Все вокруг серебрит.
Серебрится река.
Серебрится ручей.
Серебрится трава
Орошенных степей.
Ночь. Вокруг тишина.
В природе все спит.
Своим блеском луна
Все вокруг серебрит.

 

* * *

 

Ну, целуй меня, целуй,

Хоть до крови, хоть до боли.

Не в ладу с холодной волей

Кипяток сердечных струй.

 

Опрокинутая кружка

Средь веселых не для нас.

Понимай, моя подружка,

На земле живут лишь раз!

 

Оглядись спокойным взором,

Посмотри: во мгле сырой

Месяц, словно желтый ворон,

Кружит, вьется над землей.

 

Ну, целуй же! Так хочу я.

Песню тлен пропел и мне.

Видно, смерть мою почуял

Тот, кто вьется в вышине.

 

Увядающая сила!

Умирать так умирать!

До кончины губы милой

Я хотел бы целовать.

 

Чтоб все время в синих дремах,

Не стыдясь и не тая,

В нежном шелесте черемух

Раздавалось: «Я твоя».

 

И чтоб свет над полной кружкой

Легкой пеной не погас —

Пей и пой, моя подружка:

На земле живут лишь раз!

 

1925

 

* * *

 

О Боже, Боже, эта глубь –

Твой голубой живот.

Златое солнышко, как пуп,

Глядит в Каспийский рот.

 

Крючками звёзд свивая в нить

Лучи, ты ловишь нас

И вершами бросаешь дни

В зрачки озёрных глаз.

 

Но в малый вентерь рыбаря

Не заплывает сом.

Не втащит неводом заря

Меня в твой тихий дом.

 

Сойди на землю без порток,

Взбурли всю хлябь и водь,

Смолой кипящею восток

Пролей на нашу плоть.

 

Да опалят уста огня

Людскую страсть и стыд.

Взнеси, как голубя, меня

В твой в синих рощах скит.

 

1919

 

* * *

 

О верю, верю, счастье есть!
Еще и солнце не погасло.
Заря молитвенником красным
Пророчит благостную весть.
О верю, верю, счастье есть.

 

Звени, звени, златая Русь,
Волнуйся, неуемный ветер!
Блажен, кто радостью отметил
Твою пастушескую грусть.
Звени, звени, златая Русь.

 

Люблю я ропот буйных вод
И на волне звезды сиянье.
Благословенное страданье,
Благословляющий народ.
Люблю я ропот буйных вод.

 

* * *

 

О красном вечере задумалась дорога,
Кусты рябин туманней глубины.
Изба-старуха челюстью порога
Жует пахучий мякиш тишины.

 

Осенний холод ласково и кротко
Крадется мглой к овсяному двору;
Сквозь синь стекла желтоволосый отрок
Лучит глаза на галочью игру.

 

Обняв трубу, сверкает по повети
Зола зеленая из розовой печи.
Кого-то нет, и тонкогубый ветер
О ком-то шепчет, сгинувшем в ночи.

 

Кому-то пятками уже не мять по рощам
Щербленый лист и золото травы.
Тягучий вздох, ныряя звоном тощим,
Целует клюв нахохленной совы.

 

Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема,
Дорога белая узорит скользкий ров…
И нежно охает ячменная солома,
Свисая с губ кивающих коров.

 

 

* * *

 

О муза, друг мой гибкий,
Ревнивица моя.
Опять под дождик сыпкий
Мы вышли на поля.

 

Опять весенним гулом
Приветствует нас дол,
Младенцем завернула
Заря луну в подол.

 

Теперь бы песню ветра
И нежное баю —
За то, что ты окрепла,
За то, что праздник светлый
Влила ты в грудь мою.

 

Теперь бы брызнуть в небо
Вишневым соком стих
За отческую щедрость
Наставников твоих.

 

О мед воспоминаний!
О звон далеких лип!
Звездой нам пел в тумане
Разумниковский лик.

 

Тогда в веселом шуме
Игривых дум и сил
Апостол нежный Клюев
Нас на руках носил.

 

Теперь мы стали зрелей
И весом тяжелей…
Но не заглушит трелью
Тот праздник соловей.

 

И этот дождик шалый
Его не смоет в нас,
Чтоб звон твоей лампады
Под ветром не погас.

 

* * *

 

О Русь, взмахни крылами,

Поставь иную крепь!

С иными именами

Встает иная степь.

 

По голубой долине,

Меж телок и коров,

Идет в златой ряднине

Твой Алексей Кольцов.

 

В руках — краюха хлеба,

Уста — вишневый сок.

И вызвездило небо

Пастушеский рожок.

 

За ним, с снегов и ветра,

Из монастырских врат,

Идет, одетый светом,

Его середний брат.

 

От Вытегры до Шуи

Он избраздил весь край

И выбрал кличку — Клюев,

Смиренный Миколай.

 

Монашьи мудр и ласков,

Он весь в резьбе молвы,

И тихо сходит пасха

С бескудрой головы.

 

А там, за взгорьем смолым,

Иду, тропу тая,

Кудрявый и веселый,

Такой разбойный я.

 

Долга, крута дорога,

Несчетны склоны гор;

Но даже с тайной бога

Веду я тайно спор.

 

Сшибаю камнем месяц

И на немую дрожь

Бросаю, в небо свесясь,

Из голенища нож.

 

За мной незримым роем

Идет кольцо других,

И далеко по селам

Звенит их бойкий стих.

 

Из трав мы вяжем книги,

Слова трясем с двух пол.

И сродник наш, Чапыгин,

Певуч, как снег и дол.

 

Сокройся, сгинь ты, племя

Смердящих снов и дум!

На каменное темя

Несем мы звездный шум.

 

Довольно гнить и ноять,

И славить взлетом гнусь —

Уж смыла, стерла деготь

Воспрянувшая Русь.

 

Уж повела крылами

Ее немая крепь!

С иными именами

Встает иная степь.

 

1917

 

* * *

 

Опять раскинулся узорно

Над белым полем багрянец,

И заливается задорно

Нижегородский бубенец.

 

Под затуманенною дымкой

Ты кажешь девичью красу,

И треплет ветер под косынкой

Рыжеволосую косу.

 

Дуга, раскалываясь, пляшет,

То выныряя, то пропав,

Не заворожит, не обмашет

Твой разукрашенный рукав.

 

Уже давно мне стала сниться

Полей малиновая ширь,

Тебе – высокая светлица,

А мне – далекий монастырь.

 

Там синь и полымя воздушней

И легкодымней пелена.

я буду ласковый послушник,

А ты – разгульная жена.

 

И знаю я, мы оба станем

Грустить в упругой тишине:

Я по тебе – в глуxом тумане,

А ты заплачешь обо мне.

 

Но и поняв, я не приемлю

Ни тиxиx ласк, ни глубины.

Глаза, увидевшие землю,

В иную землю влюблены.

 

1916

 

Осень

 

Р. В. Иванову

 

Тихо в чаще можжевеля по обрыву.

Осень, рыжая кобыла, чешет гривы.

 

Над речным покровом берегов

Слышен синий лязг ее подков.

 

Схимник-ветер шагом осторожным

Мнет листву по выступам дорожным

 

И целует на рябиновом кусту

Язвы красные незримому Христу.

 

1914

 

Ответ

 

Старушка милая,

          Живи, как ты живешь.

          Я нежно чувствую

          Твою любовь и память.

          Но только ты

          Ни капли не поймешь -

          Чем я живу

          И чем я в мире занят.

 

          Теперь у вас зима.

          И лунными ночами,

          Я знаю, ты

          Помыслишь не одна,

          Как будто кто

          Черемуху качает

          И осыпает

          Снегом у окна.

 

          Родимая!

          Ну как заснуть в метель?

          В трубе так жалобно

          И так протяжно стонет.

          Захочешь лечь,

          Но видишь не постель,

          А узкий гроб

          И - что тебя хоронят.

 

          Так будто тысяча

          Гнусавейших дьячков,

          Поет она плакидой -

          Сволочь-вьюга!

          И снег ложится

          Вроде пятачков,

          И нет за гробом

          Ни жены, ни друга!

 

          Я более всего

          Весну люблю.

          Люблю разлив

          Стремительным потоком,

          Где каждой щепке,

          Словно кораблю,

          Такой простор,

          Что не окинешь оком.

 

          Но ту весну,

          Которую люблю,

          Я революцией великой

          Называю!

          И лишь о ней

          Страдаю и скорблю,

          Ее одну

          Я жду и призываю!

 

          Но эта пакость -

          Хладная планета!

          Ее и Солнцем-Лениным

          Пока не растопить!

          Вот потому

          С больной душой поэта

          Пошел скандалить я,

          Озорничать и пить.

 

          Но время будет,

          Милая, родная!

          Она придет, желанная пора!

          Недаром мы

          Присели у орудий:

          Тот сел у пушки,

          Этот - у пера.

 

          Забудь про деньги ты,

          Забудь про все.

          Какая гибель?!

          Ты ли это, ты ли?

          Ведь не корова я,

          Не лошадь, не осел,

          Чтобы меня

          Из стойла выводили!

 

          Я выйду сам,

          Когда настанет срок,

          Когда пальнуть

          Придется по планете,

          И, воротясь,

          Тебе куплю платок,

          Ну, а отцу

          Куплю я штуки эти.

 

          Пока ж - идет метель,

          И тысячей дьячков

          Поет она плакидой -

          Сволочь-вьюга.

          И снег ложится

          Вроде пятачков,

          И нет за гробом

          Ни жены, ни друга.

 

          

 

---------------------------------------------------------------------------

 

Примечания

 

Газета «Заря Востока», Тифлис, 1924, N747, 7 декабря.

 

* * *

 

Отговорила роща золотая

Берёзовым, весёлым языком,

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком.

 

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник –

Пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом.

О всех ушедших грезит коноплянник

С широким месяцем над голубым прудом.

 

Стою один среди равнины голой,

А журавлей относит ветер в даль,

Я полон дум о юности весёлой,

Но ничего в прошедшем мне не жаль.

 

Не жаль мне лет, растраченных напрасно,

Не жаль души сиреневую цветь.

В саду горит костёр рябины красной,

Но никого не может он согреть.

 

Не обгорят рябиновые кисти,

От желтизны не пропадёт трава.

Как дерево роняет тихо листья,

Так я роняю грустные слова.

 

И если время, ветром разметая,

Сгребёт их все в один ненужный ком...

Скажите так... что роща золотая

Отговорила милым языком.

 

1924

 

Отойди от окна

 

(Из цикла «Больные думы»)

 

Не ходи ты ко мне под окно
И зеленой травы не топчи,
Я тебя разлюбила давно,
Но не плачь, а спокойно молчи.

 

Я жалею тебя всей душою,
Что тебе до моей красоты?
Почему не даешь мне покою
И зачем так терзаешься ты?

 

Все равно я не буду твоею,
Я теперь не люблю никого,
Не люблю, но тебя я жалею,
Отойди от окна моего!

 

Позабудь, что была я твоею,
Что безумно любила тебя,
Я теперь не люблю, а жалею —
Отойди и не мучай себя.

 

 

Памяти Брюсова

 

Мы умираем,

Сходим в тишь и грусть,

Но знаю я —

Нас не забудет Русь.

 

Любили девушек,

Любили женщин мы —

И ели хлеб

Из нищенской сумы.

 

Но не любили мы

Продажных торгашей.

Планета, милая,—

Катись, гуляй и пей.

 

Мы рифмы старые

Раз сорок повторим.

Пускать сумеем

Гоголя и дым.

 

Но все же были мы

Всегда одни.

Мой милый друг,

Не сетуй, не кляни!

 

Вот умер Брюсов,

Но помрем и мы,—

Не выпросить нам дней

Из нищенской сумы.

 

Но крепко вцапались

Мы в нищую суму.

Валерий Яклевич!

Мир праху твоему!

 

<1924>

 

Пасхальный благовест

 

Колокол дремавший

Разбудил поля,

Улыбнулась солнцу

Сонная земля.

 

Понеслись удары

К синим небесам,

Звонко раздается

Голос по лесам.

 

Скрылась за рекою

Белая луна,

Звонко побежала

Резвая волна.

 

Тихая долина

Отгоняет сон,

Где-то за дорогой

Замирает звон.

 

1914

 

Песнь о собаке

 

Утром в ржаном закуте,

Где златятся рогожи в ряд,

Семерых ощенила сука,

Рыжих семерых щенят.

 

До вечера она их ласкала,

Причёсывая языком,

И струился снежок подталый

Под тёплым её животом.

 

А вечером, когда куры

Обсиживают шесток,

Вышел хозяин хмурый,

Семерых всех поклал в мешок.

 

По сугробам она бежала,

Поспевая за ним бежать...

И так долго, долго дрожала

Воды незамерзшей гладь.

 

А когда чуть плелась обратно,

Слизывая пот с боков,

Показался ей месяц над хатой

Одним из её щенков.

 

В синюю высь звонко

Глядела она, скуля,

А месяц скользил тонкий

И скрылся за холм в полях.

 

И глухо, как от подачки,

Когда бросят ей камень в смех,

Покатились глаза собачьи

Золотыми звёздами в снег.

 

1915

 

Песнь о хлебе

 

Вот она, суровая жестокость,

Где весь смысл — страдания людей!

Режет серп тяжелые колосья

Как под горло режут лебедей.

 

Наше поле издавна знакомо

С августовской дрожью поутру.

Перевязана в снопы солома,

Каждый сноп лежит, как желтый труп.

 

На телегах, как на катафалках,

Их везут в могильный склеп — овин.

Словно дьякон, на кобылу гаркнув,

Чтит возница погребальный чин.

 

А потом их бережно, без злости,

Головами стелют по земле

И цепами маленькие кости

Выбирают из худых телес.

 

Никому и в голову не встанет,

Что солома — это тоже плоть!..

Людоедке-мельнице — зубами

В рот суют те кости обмолоть

 

И, из мелева заквашивая тесто,

Выпекают груды вкусных яств...

Вот тогда-то входит яд белесый

В жбан желудка яйца злобы класть.

 

Все побои ржи в припек окрасив,

Грубость жнущих сжав в духмяный сок,

Он вкушающим соломенное мясо

Отравляет жернова кишок.

 

И свистят, по всей стране, как осень,

Шарлатан, убийца и злодей...

Оттого что режет серп колосья,

Как под горло режут лебедей.

 

1921

 

Письмо к женщине

 

Вы помните,

Вы всё, конечно, помните,

Как я стоял,

Приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что–то резкое

В лицо бросали мне.

Вы говорили:

Нам пора расстаться,

Что вас измучила

Моя шальная жизнь,

Что вам пора за дело приниматься,

А мой удел –

Катиться дальше, вниз.

Любимая!

Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы,

Что я в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь, что не пойму –

Куда несет нас рок событий.

Лицом к лицу

Лица не увидать.

 

Большое видится на расстоянье.

Когда кипит морская гладь –

Корабль в плачевном состояньи.

Земля – корабль!

Но кто–то вдруг

За новой жизнью, новой славой

В прямую гущу бурь и вьюг

Ее направил величаво.

 

Ну кто ж из нас на палубе большой

Не падал, не блевал и не ругался?

Их мало, с опытной душой,

Кто крепким в качке оставался.

 

Тогда и я,

Под дикий шум,

Но зрело знающий работу,

Спустился в корабельный трюм,

Чтоб не смотреть людскую рвоту.

 

Тот трюм был –

Русским кабаком.

И я склонился над стаканом,

Чтоб, не страдая ни о ком,

Себя сгубить

В угаре пьяном.

 

Любимая!

Я мучил вас,

У вас была тоска

В глазах усталых:

Что я пред вами напоказ

Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали,

Что в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь,

Что не пойму,

Куда несет нас рок событий...

 

Теперь года прошли.

Я в возрасте ином.

И чувствую и мыслю по–иному.

И говорю за праздничным вином:

Хвала и слава рулевому!

Сегодня я

В ударе нежных чувств.

Я вспомнил вашу грустную усталость.

И вот теперь

Я сообщить вам мчусь,

Каков я был,

И что со мною сталось!

 

Любимая!

Сказать приятно мне:

Я избежал паденья с кручи.

Теперь в Советской стороне

Я самый яростный попутчик.

Я стал не тем,

Кем был тогда.

Не мучил бы я вас,

Как это было раньше.

За знамя вольности

И светлого труда

Готов идти хоть до Ла–Манша.

Простите мне...

Я знаю: вы не та –

Живете вы

С серьезным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так,

Как вас ведет звезда,

Под кущей обновленной сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин.

 

1924

 

Письмо матери

 

Ты жива ещё, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

 

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне,

Что ты часто ходишь на дорогу

В старомодном ветхом шушуне.

 

И тебе в вечернем синем мраке

Часто видится одно и то ж:

Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож.

 

Ничего, родная! Успокойся.

Это только тягостная бредь.

Не такой уж горький я пропойца,

Чтоб, тебя не видя, умереть.

 

Я по-прежнему такой же нежный

И мечтаю только лишь о том,

Чтоб скорее от тоски мятежной

Воротиться в низенький наш дом.

 

Я вернусь, когда раскинет ветви

По-весеннему наш белый сад.

Только ты меня уж на рассвете

 Не буди, как восемь лет назад.

 

Не буди того, что отмечталось,

Не волнуй того, что не сбылось,-

Слишком раннюю утрату и усталость

Испытать мне в жизни привелось.

 

И молиться не учи меня. Не надо!

К старому возврата больше нет.

Ты одна мне помощь и отрада,

Ты одна мне несказанный свет.

 

Так забудь же про свою тревогу,

Не грусти так шибко обо мне.

Не ходи так часто на дорогу

В старомодном ветхом шушуне.

 

<1924>

 

* * *

 

Плачет метель, как цыганская скрипка.

Милая девушка, злая улыбка,

Я ль не робею от синего взгляда?

Много мне нужно и много не надо.

 

Так мы далеки и так не схожи –

Ты молодая, а я все прожил.

Юношам счастье, а мне лишь память

Снежною ночью в лихую замять.

 

Я не заласкан – буря мне скрипка.

Сердце метелит твоя улыбка.

 

4/5 октября 1925

 

 

Плясунья

 

Ты играй, гармонь, под трензель,

Отсыпай, плясунья, дробь!

На платке краснеет вензель,

Знай прищелкивай, не робь!

 

Парень бравый, синеглазый

Загляделся не на смех.

Веселы твои проказы,

Зарукавник - словно снег.

 

Улыбаются старушки,

Приседают старики.

Смотрят с завистью подружки

На шелковы косники.

 

Веселись, пляши угарней,

Развевай кайму фаты.

Завтра вечером от парней

Придут свахи и сваты.

 

1915

 

* * *

 

По дороге идут богомолки,

Под ногами полынь да комли.

Раздвигая щипульные колки,

На канавах звенят костыли.

 

Топчут лапти по полю кукольни,

Где–то ржанье и храп табуна,

И зовет их с большой колокольни

Гулкий звон, словно зык чугуна.

 

Отряхают старухи дулейки,

Вяжут девки косницы до пят.

Из подворья с высокой келейки

На платки их монахи глядят.

 

На вратах монастырские знаки:

«Упокою грядущих ко мне»,

А в саду разбрехались собаки,

Словно чуя воров на гумне.

 

Лижут сумерки золото солнца,

В дальних рощах аукает звон...

По тени от ветлы–веретенца

Богомолки идут на канон.

 

1914

 

* * *

 

По лесу леший кричит на сову.

Прячутся мошки от птичек в траву.

             Ау!

 

Спит медведиха, и чудится ей:

Колет охотник острогой детей.

             Ау!

 

Плачет она и трясет головой:

— Детушки–дети, идите домой.

             Ау!

 

Звонкое эхо кричит в синеву:

— Эй ты, откликнись, кого я зову!

             Ау!

 

1914–1916

 

* * *

 

По селу тропинкой кривенькой

В летний вечер голубой

Рекрута ходили с ливенкой

Разухабистой гурьбой.

 

Распевали про любимые

Да последние деньки:

«Ты прощай, село родимое,

Темна роща и пеньки».

 

Зори пенились и таяли.

Все кричали, пяча грудь:

«До рекрутства горе маяли,

А теперь пора гульнуть».

 

Размахнув кудрями русыми,

В пляс пускались весело.

Девки брякали им бусами,

Зазывали за село.

 

Выходили парни бравые

За гуменные плетни,

А девчоночки лукавые

Убегали, – догони!

 

Над зелеными пригорками

Развевалися платки.

По полям, бредя с кошелками,

Улыбались старики.

 

По кустам, в траве над лыками,

Под пугливый возглас сов,

Им смеялась роща зыками

С переливом голосов.

 

По селу тропинкой кривенькой,

Ободравшись о пеньки,

Рекрута играли в ливенку

Про остальние деньки.

 

1914

 

* * *

 

Под венком лесной ромашки

Я строгал, чинил челны,

Уронил кольцо милашки

В струи пенистой волны.

 

Лиходейная разлука,

Как коварная свекровь.

Унесла колечко щука,

С ним – милашкину любовь.

 

Не нашлось мое колечко,

Я пошел с тоски на луг,

Мне вдогон смеялась речка:

«У милашки новый друг».

 

Не пойду я к хороводу:

Там смеются надо мной,

Повенчаюсь в непогоду

С перезвонною волной.

 

1911

 

Подражанье песне

 

Ты поила коня из горстей в поводу,

Отражаясь, березы ломались в пруду.

 

Я смотрел из окошка на синий платок,

Кудри черные змейно трепал ветерок.

 

Мне хотелось в мерцании пенистых струй

С алых губ твоих с болью сорвать поцелуй.

 

Но с лукавой улыбкой, брызнув на меня,

Унеслася ты вскачь, удилами звеня.

 

В пряже солнечных дней время выткало нить.

Мимо окон тебя понесли хоронить.

 

И под плач панихид, под кадильный канон,

Все мне чудился тихий раскованный звон.

 

1910

 

* * *

 

Поёт зима – аукает,

 Мохнатый лес баюкает

         Стозвоном сосняка.

 Кругом с тоской глубокою

 Плывут в страну далёкую

         Седые облака.

 

А по двору метелица

 Ковром шёлковым стелется,

         Но больно холодна.

 Воробышки игривые,

 Как детки сиротливые,

         Прижались у окна.

 

Озябли пташки малые,

 Голодные, усталые,

         И жмутся поплотней.

 А вьюга с рёвом бешеным

 Стучит по ставням свешенным

         И злится всё сильней.

 

 И дремлют пташки нежные

 Под эти вихри снежные

         У мёрзлого окна.

 И снится им прекрасная,

 В улыбках солнца ясная

         Красавица весна.

 

1910

 

 

* * *

 

Пой же, пой. На проклятой гитаре

Пальцы пляшут твои вполукруг.

Захлебнуться бы в этом угаре,

Мой последний, единственный друг.

 

Не гляди на ее запястья

И с плечей ее льющийся шелк.

Я искал в этой женщине счастья,

А нечаянно гибель нашел.

 

Я не знал, что любовь – зараза,

Я не знал, что любовь – чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума.

 

Пой, мой друг. Навевай мне снова

Нашу прежнюю буйную рань.

Пусть целует она другова,

Молодая, красивая дрянь.

 

Ах, постой. Я ее не ругаю.

Ах, постой. Я ее не кляну.

Дай тебе про себя я сыграю

Под басовую эту струну.

 

Льется дней моих розовый купол.

В сердце снов золотых сума.

Много девушек я перещупал,

Много женщин в углу прижимал.

 

Да! есть горькая правда земли,

Подсмотрел я ребяческим оком:

Лижут в очередь кобели

Истекающую суку соком.

 

Так чего ж мне ее ревновать.

Так чего ж мне болеть такому.

Наша жизнь – простыня да кровать.

Наша жизнь – поцелуй да в омут.

 

Пой же, пой! В роковом размахе

Этих рук роковая беда.

Только знаешь, пошли их на хер...

Не умру я, мой друг, никогда.

 

1923

 

* * *

 

Пойду в скуфье смиренным иноком

Иль белобрысым босяком

Туда, где льется по равнинам

Березовое молоко.

 

Хочу концы земли измерить,

Доверясь призрачной звезде,

И в счастье ближнего поверить

В звенящей рожью борозде.

 

Рассвет рукой прохлады росной

Сшибает яблоки зари.

Сгребая сено на покосах,

Поют мне песни косари.

 

Глядя за кольца лычных прясел,

Я говорю с самим собой:

Счастлив, кто жизнь свою украсил

Бродяжной палкой и сумой.

 

Счастлив, кто в радости убогой,

Живя без друга и врага,

Пройдет проселочной дорогой,

Молясь на копны и стога.

 

1914–1922

 

Пороша

 

Еду. Тихо. Слышны звоны

Под копытом на снегу.

Только серые вороны

Расшумелись на лугу.

 

Заколдован невидимкой,

Дремлет лес под сказку сна.

Словно белою косынкой

Повязалася сосна.

 

Понагнулась, как старушка,

Оперлася на клюку,

А под самою макушкой

Долбит дятел на суку.

 

Скачет конь, простору много.

Валит снег и стелет шаль.

Бесконечная дорога

Убегает лентой вдаль.

 

1914

 

Поэт

 

Он бледен. Мыслит страшный путь.
В его душе живут виденья.
Ударом жизни вбита грудь,
А щеки выпили сомненья.
Клоками сбиты волоса,
Чело высокое в морщинах,
Но ясных грез его краса
Горит в продуманных картинах.
Сидит он в тесном чердаке,
Огарок свечки режет взоры,
А карандаш в его руке
Ведет с ним тайно разговоры.
Он пишет песню грустных дум,
Он ловит сердцем тень былого.
И этот шум… душевный шум…
Снесет он завтра за целковый.

 

Поэтам Грузии

 

Писали раньше

Ямбом и октавой.

Классическая форма

Умерла.

Но ныне, в век наш

Величавый,

Я вновь ей вздернул

Удила.

 

Земля далекая!

Чужая сторона!

Грузинские кремнистые дороги.

Вино янтарное

В глаза струит луна,

В глаза глубокие,

Как голубые роги.

 

Поэты Грузии!

Я ныне вспомнил вас.

Приятный вечер вам,

Хороший, добрый час!

 

Товарищи по чувствам,

По перу,

Словесных рек кипение

И шорох,

Я вас люблю,

Как шумную Куру,

Люблю в пирах и в разговорах.

 

Я — северный ваш друг

И брат!

Поэты — все единой крови.

И сам я тоже азиат

В поступках, в помыслах

И слове.

 

И потому в чужой

Стране

Вы близки

И приятны мне.

 

Века всё смелют,

Дни пройдут,

Людская речь

В один язык сольется.

Историк, сочиняя труд,

Над нашей рознью улыбнется.

 

Он скажет:

В пропасти времен

Есть изысканья и приметы...

Дралися сонмища племен,

Зато не ссорились поэты.

 

Свидетельствует

Вещий знак:

Поэт поэту

Есть кунак.

 

Самодержавный

Русский гнет

Сжимал все лучшее за горло,

Его мы кончили —

И вот

Свобода крылья распростерла.

 

И каждый в племени своем,

Своим мотивом и наречьем,

Мы всяк

По-своему поем,

Поддавшись чувствам

Человечьим...

 

Свершился дивный

Рок судьбы:

Уже мы больше

Не рабы.

 

Поэты Грузии,

Я ныне вспомнил вас,

Приятный вечер вам,

Хороший, добрый час!..

 

Товарищи по чувствам,

По перу,

Словесных рек кипение

И шорох,

Я вас люблю,

Как шумную Куру,

Люблю в пирах и в разговорах.

 

1924

 

* * *

 

По–осеннему кычет сова

Над раздольем дорожной рани.

Облетает моя голова,

Куст волос золотистый вянет.

 

Полевое, степное «ку–гу»,

Здравствуй, мать голубая осина!

Скоро месяц, купаясь в снегу,

Сядет в редкие кудри сына.

 

Скоро мне без листвы холодеть,

Звоном звезд насыпая уши.

Без меня будут юноши петь,

Не меня будут старцы слушать.

 

Новый с поля придет поэт,

В новом лес огласится свисте.

По–осеннему сыплет ветр,

По–осеннему шепчут листья.

 

1920

 

Пропавший месяц

 

Облак, как мышь,

      подбежал и взмахнул

В небо огромным хвостом.

Словно яйцо,

        расколовшись, скользнул

Месяц за дальним холмом.

 

Солнышко утром в колодезь озер

Глянуло -

      месяца нет...

Свесило ноги оно на бугор,

Кликнуло -

        месяца нет.

 

Клич тот услышал с реки рыболов,

Вздумал старик подшутить.

Отраженье от солнышка

              с утренних вод

Стал он руками ловить.

 

Выловил.

      Крепко скрутил бечевой,

Уши коленом примял.

Вылез и тихо на луч золотой

Солнечных век

        привязал.

 

Солнышко к богу глаза подняло

И сказало:

      "Тяжек мой труд!»

И вдруг солнышку

        что-то веки свело,

Оглянулося - месяц как тут.

 

Как белка на ветке, у солнца в глазах

Запрыгала радость...

               Но вдруг...

Луч оборвался,

           и по скользким холмам

Отраженье скатилось в луг.

 

Солнышко испугалось...

            А старый дед,

Смеясь, грохотал, как гром.

И голубем синим

          вечерний свет

Махал ему в рот крылом.

 

1917

 

 

* * *

 

Проплясал, проплакал дождь весенний,

Замерла гроза.

Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,

Подымать глаза...

 

Скучно слушать под небесным древом

Взмах незримых крыл:

Не разбудишь ты своим напевом

Дедовских могил!

 

Привязало, осаднило слово

Даль твоих времен.

Не в ветрах, а, знать, в томах тяжелых

Прозвенит твой сон.

 

Кто–то сядет, кто–то выгнет плечи,

Вытянет персты.

Близок твой кому–то красный вечер,

Да не нужен ты.

 

Всколыхнет он Брюсова и Блока,

Встормошит других.

Но все так же день войдет с востока,

Так же вспыхнет миг.

 

Не изменят лик земли напевы,

Не стряхнут листа...

Навсегда твои пригвождены ко древу

Красные уста.

 

Навсегда простер глухие длани

Звездный твой Пилат.

Или, Или, лама савахфани,*

Отпусти в закат.

 

* «Боже мой. Боже мой, для чего Ты меня оставил?»

(дрeвнеевр.) – в Евангелии (Матф. 27. 46) –

предсмертные слова распятого Христа.

 

1917

 

Исповедь самоубийцы

 

Простись со мною, мать моя,

Я умираю, гибну я!

Больную скорбь в груди храня,

Ты не оплакивай меня.

 

Не мог я жить среди людей,

Холодный яд в душе моей.

И то, чем жил и что любил,

Я сам безумно отравил.

 

Своею гордою душой

Прошел я счастье стороной.

Я видел пролитую кровь

И проклял веру и любовь.

 

Я выпил кубок свой до дна,

Душа отравою полна.

И вот я гасну в тишине,

Но пред кончиной легче мне.

 

Я стер с чела печать земли,

Я выше трепетных в пыли.

И пусть живут рабы страстей —

Противна страсть душе моей.

 

Безумный мир, кошмарный сон,

А жизнь есть песня похорон.

И вот я кончил жизнь мою,

Последний гимн себе пою.

 

А ты с тревогою больной

Не плачь напрасно

Надо мной.

 

1912–1913

 

* * *

 

Прощай, Баку! Тебя я не увижу.

Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг.

И сердце под рукой теперь больней и ближе,

И чувствую сильней простое слово: друг.

 

Прощай, Баку! Синь тюркская, прощай!

Хладеет кровь, ослабевают силы.

Но донесу, как счастье, до могилы

И волны Каспия, и балаханский май.

 

Прощай, Баку! Прощай, как песнь простая!

В последний раз я друга обниму...

Чтоб голова его, как роза золотая,

Кивала нежно мне в сиреневом дыму.

 

Май 1925

 

* * *

 

Прощай, родная пуща,
Прости, златой родник.
Плывут и рвутся тучи
О солнечный сошник.

 

Сияй ты, день погожий,
А я хочу грустить.
За голенищем ножик
Мне больше не носить.

 

Под брюхом жеребенка
В глухую ночь не спать
И радостию звонкой
Лесов не оглашать.

 

И не избегнуть бури,
Не миновать утрат,
Чтоб прозвенеть в лазури
Кольцом незримых врат.

 

* * *

 

Прячет месяц за овинами

Желтый лик от солнца ярого.

Высоко над луговинами

По востоку пышет зарево.

Пеной рос заря туманится,

Словно глубь очей невестиных.

Прибрела весна, как странница,

С посошком в лаптях берестяных.

На березки в роще теневой

Серьги звонкие повесила

И с рассветом в сад сиреневый

Мотыльком порхнула весело.

 

1914–1916

 

* * *

 

Пускай ты выпита другим,

Но мне осталось, мне осталось

Твоих волос стеклянный дым

И глаз осенняя усталость.

 

О, возраст осени! Он мне

Дороже юности и лета.

Ты стала нравиться вдвойне

Воображению поэта.

 

Я сердцем никогда не лгу

И потому на голос чванства

Бестрепетно сказать могу,

Что я прощаюсь с хулиганством.

 

Пора расстаться с озорной

И непокорною отвагой.

Уж сердце напилось иной,

Кровь отрезвляющею брагой.

 

И мне в окошко постучал

Сентябрь багряной веткой ивы,

Чтоб я готов был и встречал

Его приход неприхотливый.

 

Теперь со многим я мирюсь

Без принужденья, без утраты.

Иною кажется мне Русь,

Иными кладбища и хаты.

 

Прозрачно я смотрю вокруг

И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль,

Что ты одна, сестра и друг,

Могла быть спутницей поэта.

 

Что я одной тебе бы мог,

Воспитываясь в постоянстве,

Пропеть о сумерках дорог

И уходящем хулиганстве.

 

1923

 

Пушкину

 

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с собой.

 

Блондинистый, почти белесый,

В легендах ставший как туман,

О Александр! Ты был повеса,

Как я сегодня хулиган.

 

Но эти милые забавы

Не затемнили образ твой,

И в бронзе выкованной славы

Трясешь ты гордой головой.

 

А я стою, как пред причастьем,

И говорю в ответ тебе:

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе.

 

Но, обреченный на гоненье,

Еще я долго буду петь...

Чтоб и мое степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть.

 

1924

 

 

* * *

 

Разбуди меня завтра рано,

О моя терпеливая мать!

Я пойду за дорожным курганом

Дорогого гостя встречать.

 

Я сегодня увидел в пуще

След широких колёс на лугу.

Треплет ветер под облачной кущей

Золотую его дугу.

 

На рассвете он завтра промчится,

Шапку-месяц пригнув под кустом,

И игриво взмахнёт кобылица

Над равниною красным хвостом.

 

Разбуди меня завтра рано,

Засвети в нашей горнице свет.

Говорят, что я скоро стану

Знаменитый русский поэт.

 

Воспою я тебя и гостя,

Нашу печь, петуха и кров...

И на песни мои прольётся

Молоко твоих рыжих коров.

 

1917

 

* * *

 

Руки милой – пара лебедей –

В золоте волос моих ныряют.

Все на этом свете из людей

Песнь любви поют и повторяют.

 

Пел и я когда–то далеко

И теперь пою про то же снова,

Потому и дышит глубоко

Нежностью пропитанное слово.

 

Если душу вылюбить до дна,

Сердце станет глыбой золотою.

Только тегеранская луна

Не согреет песни теплотою.

 

Я не знаю, как мне жизнь прожить:

Догореть ли в ласках милой Шаги

Иль под старость трепетно тужить

О прошедшей песенной отваге?

 

У всего своя походка есть:

Что приятно уху, что – для глаза.

Если перс слагает плохо песнь,

Значит, он вовек не из Шираза.

 

Про меня же и за эти песни

Говорите так среди людей:

Он бы пел нежнее и чудесней,

Да сгубила пара лебедей.

 

1925

 

Русь (Потонула деревня в ухабинах…)

 

1

 

Потонула деревня в ухабинах,
Заслонили избенки леса.
Только видно на кочках и впадинах,
Как синеют кругом небеса.

 

Воют в сумерки долгие, зимние,
Волки грозные с тощих полей.
По дворам в погорающем инее
Над застрехами храп лошадей.

 

Как совиные глазки за ветками,
Смотрят в шали пурги огоньки.
И стоят за дубровными сетками,
Словно нечисть лесная, пеньки.

 

Запугала нас сила нечистая,
Что ни прорубь — везде колдуны.
В злую заморозь в сумерки мглистые
На березках висят галуны.

 

2

 

Но люблю тебя, родина кроткая!
А за что — разгадать не могу.
Весела твоя радость короткая
С громкой песней весной на лугу.

 

Я люблю над покосной стоянкою
Слушать вечером гуд комаров.
А как гаркнут ребята тальянкою,
Выйдут девки плясать у костров.

 

Загорятся, как черна смородина,
Угли-очи в подковах бровей.
Ой ты, Русь моя, милая родина,
Сладкий отдых в шелку купырей.

 

3

 

Понакаркали черные вороны
Грозным бедам широкий простор.
Крутит вихорь леса во все стороны,
Машет саваном пена с озер.

 

Грянул гром, чашка неба расколота,
Тучи рваные кутают лес.
На подвесках из легкого золота
Закачались лампадки небес.

 

Повестили под окнами сотские
Ополченцам идти на войну.

Загыгыкали бабы слободские,
Плач прорезал кругом тишину.

 

Собиралися мирные пахари
Без печали, без жалоб и слез,
Клали в сумочки пышки на сахаре
И пихали на кряжистый воз.

 

По селу до высокой околицы
Провожал их огулом народ.
Вот где, Русь, твои добрые молодцы,
Вся опора в годину невзгод.

 

4

 

Затомилась деревня невесточкой —
Как-то милые в дальнем краю?
Отчего не уведомят весточкой,—
Не погибли ли в жарком бою?

 

В роще чудились запахи ладана,
В ветре бластились стуки костей.
И пришли к ним нежданно-негаданно
С дальней волости груды вестей.

 

Сберегли по ним пахари памятку,
С потом вывели всем по письму.
Подхватили тут ро́дные грамотку,
За ветловую сели тесьму.

 

Собралися над четницей Лушею
Допытаться любимых речей.

И на корточках плакали, слушая,
На успехи родных силачей.

 

5

 

Ах, поля мои, борозды милые,
Хороши вы в печали своей!
Я люблю эти хижины хилые
С поджиданьем седых матерей.

 

Припаду к лапоточкам берестяным,
Мир вам, грабли, коса и соха!
Я гадаю по взорам невестиным
На войне о судьбе жениха.

 

Помирился я с мыслями слабыми,
Хоть бы стать мне кустом у воды.
Я хочу верить в лучшее с бабами,
Тепля свечку вечерней звезды.

 

Разгадал я их думы несметные,
Не спугнет их ни гром и ни тьма.
За сохою под песни заветные
Не причудится смерть и тюрьма.

 

Они верили в эти каракули,
Выводимые с тяжким трудом,
И от счастья и радости плакали,
Как в засуху над первым дождем.

 

А за думой разлуки с родимыми
В мягких травах, под бусами рос,

Им мерещился в далях за дымами
Над лугами веселый покос.

 

Ой ты, Русь, моя родина кроткая,
Лишь к тебе я любовь берегу.
Весела твоя радость короткая
С громкой песней весной на лугу.

 

Русь Советская

 

А. Сахарову

 

Тот ураган прошел. Нас мало уцелело.

На перекличке дружбы многих нет.

Я вновь вернулся в край осиротелый,

В котором не был восемь лет.

 

Кого позвать мне? С кем мне поделиться

Той грустной радостью, что я остался жив?

Здесь даже мельница - бревенчатая птица

С крылом единственным - стоит, глаза смежив.

 

Я никому здесь не знаком,

А те, что помнили, давно забыли.

И там, где был когда-то отчий дом,

Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.

 

А жизнь кипит.

Вокруг меня снуют

И старые и молодые лица.

Но некому мне шляпой поклониться,

Ни в чьих глазах не нахожу приют.

 

И в голове моей проходят роем думы:

Что родина?

Ужели это сны?

Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый

Бог весть с какой далекой стороны.

 

И это я!

Я, гражданин села,

Которое лишь тем и будет знаменито,

Что здесь когда-то баба родила

Российского скандального пиита.

 

Но голос мысли сердцу говорит:

«Опомнись! Чем же ты обижен?

Ведь это только новый свет горит

Другого поколения у хижин.

 

Уже ты стал немного отцветать,

Другие юноши поют другие песни.

Они, пожалуй, будут интересней -

Уж не село, а вся земля им мать».

 

Ах, родина! Какой я стал смешной.

На щеки впалые летит сухой румянец.

Язык сограждан стал мне как чужой,

В своей стране я словно иностранец.

 

Вот вижу я:

Воскресные сельчане

У волости, как в церковь, собрались.

Корявыми, немытыми речами

Они свою обсуживают «жись».

 

Уж вечер. Жидкой позолотой

Закат обрызгал серые поля.

И ноги босые, как телки под ворота,

Уткнули по канавам тополя.

 

Хромой красноармеец с ликом сонным,

В воспоминаниях морщиня лоб,

Рассказывает важно о Буденном,

О том, как красные отбили Перекоп.

 

«Уж мы его - и этак и раз-этак,-

Буржуя энтого... которого... в Крыму...»

И клены морщатся ушами длинных веток,

И бабы охают в немую полутьму.

 

С горы идет крестьянский комсомол,

И под гармонику, наяривая рьяно,

Поют агитки Бедного Демьяна,

Веселым криком оглашая дол.

 

Вот так страна!

Какого ж я рожна

Орал в стихах, что я с народом дружен?

Моя поэзия здесь больше не нужна,

Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.

 

Ну что ж!

Прости, родной приют.

Чем сослужил тебе, и тем уж я доволен.

Пускай меня сегодня не поют -

Я пел тогда, когда был край мой болен.

 

Приемлю все.

Как есть все принимаю.

Готов идти по выбитым следам.

Отдам всю душу октябрю и маю,

Но только лиры милой не отдам.

 

Я не отдам ее в чужие руки,

Ни матери, ни другу, ни жене.

Лишь только мне она свои вверяла звуки

И песни нежные лишь только пела мне.

 

Цветите, юные! И здоровейте телом!

У вас иная жизнь, у вас другой напев.

А я пойду один к неведомым пределам,

Душой бунтующей навеки присмирев.

 

Но и тогда,

Когда во всей планете

Пройдет вражда племен,

Исчезнет ложь и грусть,-

Я буду воспевать

Всем существом в поэте

Шестую часть земли

С названьем кратким «Русь».

 

          <1924>

 

---------------------------------------------------------------------------

 

Примечания

 

Газета «Бакинский рабочий», 1924, N216, 24 сентября без строк 32-35,

45-48); полностью - журнал «Красная новь», Москва, 1924, N5,

август-сентябрь.

 

Сахаров А.М. - товарищ Есенина, сотрудник издательства.

 

Русь уходящая

 

Мы многое еще не сознаем,
Питомцы ленинской победы,
И песни новые
По-старому поем,
Как нас учили бабушки и деды.

 

Друзья! Друзья!
Какой раскол в стране,
Какая грусть в кипении веселом!
Знать, оттого так хочется и мне,
Задрав штаны,
Бежать за комсомолом.

 

Я уходящих в грусти не виню,
Ну где же старикам
За юношами гнаться?
Они несжатой рожью на корню
Остались догнивать и осыпаться.

 

И я, я сам,
Не молодой, не старый,
Для времени навозом обречен.
Не потому ль кабацкий звон гитары
Мне навевает сладкий сон?

 

Гитара милая,
Звени, звени!
Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,
Чтоб я забыл отравленные дни,
Не знавшие ни ласки, ни покоя.

 

Советскую я власть виню,
И потому я на нее в обиде,
Что юность светлую мою
В борьбе других я не увидел.

 

Что видел я?
Я видел только бой
Да вместо песен
Слышал канонаду.
Не потому ли с желтой головой
Я по планете бегал до упаду?

 

Но все ж я счастлив.
В сонме бурь
Неповторимые я вынес впечатленья.
Вихрь нарядил мою судьбу
В золототканое цветенье.

 

Я человек не новый!
Что скрывать?
Остался в прошлом я одной ногою,
Стремясь догнать стальную рать,
Скольжу и падаю другою.

 

Но есть иные люди.
Те
Еще несчастней и забытей.
Они, как отрубь в решете,
Средь непонятных им событий.

 

Я знаю их
И подсмотрел:
Глаза печальнее коровьих.
Средь человечьих мирных дел,
Как пруд, заплесневела кровь их.

 

Кто бросит камень в этот пруд?
Не троньте!
Будет запах смрада.
Они в самих себе умрут,
Истлеют падью листопада.

 

А есть другие люди,
Те, что верят,
Что тянут в будущее робкий взгляд.
Почесывая зад и перед,
Они о новой жизни говорят.

 

Я слушаю. Я в памяти смотрю,
О чем крестьянская судачит оголь.
«С Советской властью жить нам по нутрю…
Теперь бы ситцу… Да гвоздей немного…»

 

Как мало надо этим брадачам,
Чья жизнь в сплошном
Картофеле и хлебе.
Чего же я ругаюсь по ночам
На неудачный, горький жребий?

 

Я тем завидую,
Кто жизнь провел в бою,
Кто защищал великую идею.
А я, сгубивший молодость свою,
Воспоминаний даже не имею.

 

Какой скандал!
Какой большой скандал!
Я очутился в узком промежутке.
Ведь я мог дать
Не то, что дал,
Что мне давалось ради шутки.

 

Гитара милая,
Звени, звени!
Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,
Чтоб я забыл отравленные дни,
Не знавшие ни ласки, ни покоя.

 

Я знаю, грусть не утопить в вине,
Не вылечить души
Пустыней и отколом.
Знать, оттого так хочется и мне,
Задрав штаны,
Бежать за комсомолом.

 

С добрым утром!

 

Задремали звезды золотые,

Задрожало зеркало затона,

Брезжит свет на заводи речные

И румянит сетку небосклона.

 

Улыбнулись сонные березки,

Растрепали шелковые косы.

Шелестят зеленые сережки,

И горят серебряные росы.

 

У плетня заросшая крапива

Обрядилась ярким перламутром

И, качаясь, шепчет шаловливо:

«С добрым утром!»

 

1914

 

* * *

 

Свет вечерний шафранного края,

Тихо розы бегут по полям.

Спой мне песню, моя дорогая,

Ту, которую пел Хаям.

Тихо розы бегут по полям.

 

Лунным светом Шираз осиянен,

Кружит звезд мотыльковый рой.

Мне не нравится, что персияне

Держат женщин и дев под чадрой.

Лунным светом Шираз осиянен.

 

Иль они от тепла застыли,

Закрывая телесную медь?

Или, чтобы их больше любили,

Не желают лицом загореть,

Закрывая телесную медь?

 

Дорогая, с чадрой не дружись,

Заучи эту заповедь вкратце,

Ведь и так коротка наша жизнь,

Мало счастьем дано любоваться.

Заучи эту заповедь вкратце.

 

Даже все некрасивое в роке

Осеняет своя благодать.

Потому и прекрасные щеки

Перед миром грешно закрывать,

Коль дала их природа–мать.

 

Тихо розы бегут по полям.

Сердцу снится страна другая.

Я спою тебе сам, дорогая,

То, что сроду не пел Хаям...

Тихо розы бегут по полям.

 

1924

 

 

* * *

 

Свищет ветер, серебряный ветер,

В шелковом шелесте снежного шума.

В первый раз я в себе заметил –

Так я еще никогда не думал.

 

Пусть на окошках гнилая сырость,

Я не жалею, и я не печален.

Мне все равно эта жизнь полюбилась,

Так полюбилась, как будто вначале.

 

Взглянет ли женщина с тихой улыбкой –

Я уж взволнован. Какие плечи!

Тройка ль проскачет дорогой зыбкой –

Я уже в ней и скачу далече.

 

О, мое счастье и все удачи!

Счастье людское землей любимо.

Тот, кто хоть раз на земле заплачет, –

Значит, удача промчалась мимо.

 

Жить нужно легче, жить нужно проще,

Все принимая, что есть на свете.

Вот почему, обалдев, над рощей

Свищет ветер, серебряный ветер.

 

1925

 

Сельский часослов

 

Вл. Чернявскому

 

                    1

О солнце, солнце,
Золотое, опущенное в мир ведро,
      Зачерпни мою душу!
      Вынь из кладезя мук
              Страны моей.

              Каждый день,
Ухватившись за цепь лучей твоих,
Карабкаюсь я в небо.
Каждый вечер
Срываюсь и падаю в пасть заката.

Тяжко и горько мне...
Кровью поют уста...
Снеги, белые снеги -
Покров моей родины -
      Рвут на части.
На кресте висит
      Ее тело,
Голени дорог и холмов
      Перебиты...

Волком воет от запада
              Ветер...
      Ночь, как ворон,
Точит клюв на глаза-озера.
И доскою надкрестною
Прибита к горе заря:

      Исус Назарянин
      Царь Иудейский

                    2

О месяц, месяц!
Рыжая шапка моего деда,
Закинутая озорным внуком на сук облака,
      Спади на землю...
      Прикрой глаза мои!

              Где ты...
      Где моя родина?

Лыками содрала твои дороги
              Буря,
Синим языком вылизал снег твой -
              Твою белую шерсть -
              Ветер...

И лежишь ты, как овца,
Дрыгая ногами в небо,
      Путая небо с яслями,
Путая звезды
С овсом золотистым.

О путай, путай!
Путай все, что видишь...
Не отрекусь принять тебя даже с солнцем,
Похожим на свинью...
Не испугаюсь просунутого пятачка его
              В частокол
              Души моей.
Тайна твоя велика есть.
Гибель твоя миру купель
              Предвечная.

                    3

О красная вечерняя заря!
        Прости мне крик мой.
Прости, что спутал я твою Медведицу
        С черпаком водовоза...

Пастухи пустыни -
Что мы знаем?..
Только ведь приходское училище
                Я кончил,
Только знаю библию да сказки,
Только знаю, что поет овес при ветре...
                Да еще
        По праздникам
        Играть в гармошку.

Но постиг я...
Верю, что погибнуть лучше,
Чем остаться
      С содранною
      Кожей.

Гибни, край мой!

Гибни, Русь моя,
      Начертательница
      Третьего
      Завета.

                    4

О звезды, звезды,
Восковые тонкие свечи,
Капающие красным воском
      На молитвенник зари,
                Склонитесь ниже!

Нагните пламя свое,
      Чтобы мог я,
      Привстав на цыпочки,
      Погасить его.

Он не понял, кто зажег вас,
О какой я пропел вам
                Смерти.

                Радуйся,
  Земля!

Деве твоей Руси
Новое возвестил я
      Рождение.
Сына тебе
Родит она...

Имя ему -
      Израмистил.

Пой и шуми, Волга!
В синие ясли твои опрокинет она
      Младенца.

Не говорите мне,
              Что это
В полном круге
Будет всходить
              Луна...

Это он!
Это он
Из чрева неба
Будет высовывать
              Голову...

 

* * *

 

Синий май. Заревая теплынь.

Не прозвякнет кольцо у калитки.

Липким запахом веет полынь.

Спит черемуха в белой накидке.

 

В деревянные крылья окна

Вместе с рамами в тонкие шторы

Вяжет взбалмошная луна

На полу кружевные узоры.

 

Наша горница хоть и мала,

Но чиста. Я с собой на досуге...

В этот вечер вся жизнь мне мила,

Как приятная память о друге.

 

Сад полышет, как пенный пожар,

И луна, напрягая все силы,

Хочет так, чтобы каждый дрожал

От щемящего слова «милый».

 

Только я в эту цветь, в эту гладь,

Под тальянку веселого мая,

Ничего не могу пожелать,

Все, как есть, без конца принимая.

 

Принимаю – приди и явись,

Все явись, в чем есть боль и отрада...

Мир тебе, отшумевшая жизнь.

Мир тебе, голубая прохлада.

 

1925

 

* * *

 

Синий туман. Снеговое раздолье,

Тонкий лимонный лунный свет.

Сердцу приятно с тихою болью

Что–нибудь вспомнить из ранних лет.

 

Снег у крыльца как песок зыбучий.

Вот при такой же луне без слов,

Шапку из кошки на лоб нахлобучив,

Тайно покинул я отчий дров.

 

Снова вернулся я в край родимый.

Кто меня помнит? Кто позабыл?

Грустно стою я, как странник гонимый, –

Старый хозяин своей избы.

 

Молча я комкаю новую шапку,

Не по душе мне соболий мех.

Вспомнил я дедушку, вспомнил я бабку,

Вспомнил кладбищенский рыхлый снег.

 

Все успокоились, все там будем,

Как в этой жизни радей не радей, –

Вот почему так тянусь я к людям,

Вот почему так люблю людей.

 

Вот отчего я чуть–чуть не заплакал

И, улыбаясь, душой погас, –

Эту избу на крыльце с собакой

Словно я вижу в последний раз.

 

1925

 

* * *

 

Слушай, поганое сердце,

Сердце собачье мое.

Я на тебя, как на вора,

Спрятал в руках лезвие.

 

Рано ли, поздно всажу я

В ребра холодную сталь.

Нет, не могу я стремиться

В вечную сгнившую даль.

 

Пусть поглупее болтают,

Что их загрызла мета;

Если и есть что на свете –

Это одна пустота.

 

3 июля 1916

 

* * *

 

Слышишь – мчатся сани, слышишь – сани мчатся.

Хорошо с любимой в поле затеряться.

 

Ветерок веселый робок и застенчив,

По равнине голой катится бубенчик,

 

Эх вы, сани, сани! Конь ты мои буланый!

Где–то на поляне клен танцует пьяный.

 

Мы к нему подъедем, спросим – что такое?

И станцуем вместе под тальянку трое.

 

3 октября 1925

 

* * *

 

Снежная замять дробится и колется,

Сверху озябшая светит луна.

Снова я вижу родную околицу,

Через метель огонек у окна.

 

Все мы бездомники, много ли нужно нам.

То, что далось мне, про то и пою.

Вот я опять за родительским ужином,

Снова я вижу старушку мою.

 

Смотрит, а очи слезятся, слезятся,

Тихо, безмолвно, как будто без мук.

Хочет за чайную чашку взяться –

Чайная чашка скользит из рук.

 

Милая, добрая, старая, нежная,

С думами грустными ты не дружись,

Слушай, под эту гармонику снежную

Я расскажу про свою тебе жизнь.

 

Много я видел и много я странствовал,

Много любил я и много страдал,

И оттого хулиганил и пьянствовал,

Что лучше тебя никого не видал.

 

Вот и опять у лежанки я греюсь,

Сбросил ботинки, пиджак свой раздел.

Снова я ожил и снова надеюсь

Так же, как в детстве, на лучший удел.

 

А за окном под метельные всхлипы,

В диком и шумном метельном чаду,

Кажется мне – осыпаются липы,

Белые липы в нашем саду.

 

20 сентября 1925

 

 

* * *

 

Снежная замять крутит бойко,

По полю мчится чужая тройка.

 

Мчится на тройке чужая младость.

Где мое счастье? Где моя радость?

 

Все укатилось под вихрем бойким

Вот на такой же бешеной тройке.

 

4/5 октября 1925

 

Снова пьют здесь, дерутся и плачут ...

 

Снова пьют здесь, дерутся и плачут

Под гармоники желтую грусть.

Проклинают свои неудачи,

Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,

Заливаю глаза вином,

Чтоб не видеть в лицо роковое,

Чтоб подумать хоть миг об ином.

 

Что-то всеми навек утрачено.

Май мой синий!  Июнь голубой!

Не с того ль так чадит мертвячиной

Над пропащею этой гульбой.

 

Ах, сегодня так весело россам,

Самогонного спирта - река.

Гармонист с провалившимся носом

Им про Волгу поет и про Чека.

 

Что-то злое во взорах безумных,

Непокорное в громких речах.

Жалко им тех дурашливых, юных,

Что сгубили свою жизнь сгоряча.

 

Где ж вы те, что ушли далече?

Ярко ль светят вам наши лучи?

Гармонист спиртом сифилис лечит,

Что в киргизских степях получил.

 

Нет! таких не подмять, не рассеять.

Бесшабашность им гнилью дана.

Ты, Рассея моя... Рас... сея...

Азиатская сторона!

 

1922

 

Собаке Качалова

 

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.

Дай, Джим, на счастье лапу мне.

 

Пожалуйста, голубчик, не лижись.

Пойми со мной хоть самое простое.

Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,

Не знаешь ты, что жить на свете стоит.

 

Хозяин твой и мил и знаменит,

И у него гостей бывает в доме много,

И каждый, улыбаясь, норовит

Тебя по шерсти бархатной потрогать.

 

Ты по-собачьи дьявольски красив,

С такою милою доверчивой приятцей.

И, никого ни капли не спросив,

Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.

 

Мой милый Джим, среди твоих гостей

Так много всяких и невсяких было.

Но та, что всех безмолвней и грустней,

Сюда случайно вдруг не заходила?

 

Она придёт, даю тебе поруку.

И без меня, в её уставясь взгляд,

Ты за меня лизни ей нежно руку

За всё, в чём был и не был виноват.

 

1925

 

И.Д.Рудинскому

 

Солнца луч золотой

Бросил искру свою

И своей теплотой

Согрел душу мою.

 

И надежда в груди

Затаилась моей;

Что–то жду впереди

От грядущих я дней.

 

Оживило тепло,

Озарил меня свет.

Я забыл, что прошло

И чего во мне нет.

 

Загорелася кровь

Жарче дня и огня.

И светло и тепло

На душе у меня.

 

Чувства полны добра,

Сердце бьется сильней.

Оживил меня луч

Теплотою своей.

 

Я с любовью иду

На указанный путь,

И от мук и тревог

Не волнуется грудь.

 

 

1911

 

Сосна и река

 

Возле долины журча,
Река протекала глубокая.
Над рекой, верхушку склоня,
Стояла сосна одинокая.

 

Весёлые дни проходили
В беседе с журчащей водой.
Они в ней себе находили
Весёлый отрадный покой.

 

Зимою сосна засыпала,
Река покрывалася льдом,
И вьюга сосну обсыпала
Сугробами снега кругом.

 

А чуть лишь весна наступала,
Сосна просыпалася вдруг.
Оковы река разрывала
И разливалась вокруг.

 

Долина, водой залитая,
Реку представляла широкую,
И блеском солнца река залитая
Окружала сосну одинокую.

 

Сосна от воды подгнивала,
И с каждым ей днём становилося хуже.
В долине вода пропадала,
Река становилася уже.

 

Вода вся в долине пропала
И в блеске полном явилася весна.
Подгнившая сильно сосна
В глубокую речку упала.

 

* * *

 

Сохнет стаявшая глина,

На сугорьях гниль опенок.

Пляшет ветер по равнинам,

Рыжий ласковый осленок.

 

Пахнет вербой и смолою,

Синь то дремлет, то вздыхает.

У лесного аналоя

Воробей псалтырь читает.

 

Прошлогодний лист в овраге

Средь кустов, как ворох меди.

Кто–то в солнечной сермяге

На осленке рыжем едет.

 

Прядь волос нежней кудели,

Но лицо его туманно.

Никнут сосны, никнут ели

И кричат ему: «Осанна!»

 

1914

 

Сочинитель бедный, это ты ли...

 

Сочинитель бедный, это ты ли

Сочиняешь песни о луне?

Уж давно глаза мои остыли

На любви, на картах и вине.

 

Ах, луна влезает через раму,

Свет такой, хоть выколи глаза...

Ставил я на пиковую даму,

А сыграл бубнового туза.

 

4/5 октября 1925

 

 

* * *

 

Спит ковыль. Равнина дорогая,

И свинцовой свежести полынь.

Никакая родина другая

Не вольёт мне в грудь мою теплынь.

 

Знать, у всех у нас такая участь.

И, пожалуй, всякого спроси –

Радуясь, свирепствуя и мучась,

Хорошо живётся на Руси.

 

Свет луны таинственный и длинный,

Плачут вербы, шепчут тополя.

Но никто под окрик журавлиный

Не разлюбит отчие поля.

 

И теперь, когда вот новым светом

И моей коснулась жизнь судьбы,

Всё равно остался я поэтом

Золотой бревенчатой избы.

 

По ночам, прижавшись к изголовью,

Вижу я, как сильного врага,

Как чужая юность брызжет новью

На мои поляны и луга.

 

Но и всё же, новью той теснимый,

Я могу прочувственно пропеть:

Дайте мне на родине любимой,

Всё любя, спокойно умереть!

 

Июль 1925

 

* * *

 

Сторона ль моя, сторонка,

Горевая полоса.

Только лес, да посолонка,

Да заречная коса...

 

Чахнет старая церквушка,

В облака закинув крест.

И забольная кукушка

Не летит с печальных мест.

 

По тебе ль, моей сторонке,

В половодье каждый год

С подожочка и котомки

Богомольный льется пот.

 

Лица пыльны, загорелы,

Веко выглодала даль,

И впилась в худое тело

Спаса кроткого печаль.

 

1914

 

Сукин сын

 

Снова выплыли годы из мрака

И шумят, как ромашковый луг.

Мне припомнилась нынче собака,

Что была моей юности друг.

 

Нынче юность моя отшумела,

Как подгнивший под окнами клен,

Но припомнил я девушку в белом,

Для которой был пес почтальон.

 

Не у всякого есть свой близкий,

Но она мне как песня была,

Потому что мои записки

Из ошейника пса не брала.

 

Никогда она их не читала,

И мой почерк ей был незнаком,

Но о чем-то подолгу мечтала

У калины за желтым прудом.

 

Я страдал... Я хотел ответа...

Не дождался... уехал... И вот

Через годы... известным поэтом

Снова здесь, у родимых ворот.

 

Та собака давно околела,

Но в ту ж масть, что с отливом в синь,

С лаем ливисто ошалелым

Меня встрел молодой ее сын.

 

Мать честная! И как же схожи!

Снова выплыла боль души.

С этой болью я будто моложе,

И хоть снова записки пиши.

 

Рад послушать я песню былую,

Но не лай ты! Не лай! Не лай!

Хочешь, пес, я тебя поцелую

За пробуженный в сердце май?

 

Поцелую, прижмусь к тебе телом

И, как друга, введу тебя в дом...

Да, мне нравилась девушка в белом,

Но теперь я люблю в голубом.

 

1924

 

* * *

 

Сыплет черёмуха снегом,

Зелень в цвету и росе.

В поле, склоняясь к побегам,

Ходят грачи в полосе.

 

Никнут шелковые травы,

Пахнет смолистой сосной.

Ой вы, луга и дубравы, –

Я одурманен весной.

 

Радугой тайные вести

Светятся в душу мою.

Думаю я о невесте,

Только о ней лишь пою.

 

Сыпь ты, черёмуха, снегом,

Пойте вы, птахи, в лесу.

По полю зыбистым бегом

Пеной я цвет разнесу.

 

1910

 

* * *

 

Сыпь, гармоника! Скука... Скука...

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мною, паршивая сука.

Пей со мной.

 

Излюбили тебя, измызгали,

Невтерпёж!

Что ж ты смотришь так синими брызгами?

Или в морду хошь?

 

В огород бы тебя, на чучело,

Пугать ворон.

До печенок меня замучила

Со всех сторон.

 

Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!

Пей, выдра! Пей!

Мне бы лучше вон ту, сисястую,

Она глупей.

 

Я средь женщин тебя не первую,

Немало вас.

Но с такой вот, как ты, со стервою

Лишь в первый раз.

 

Чем больнее, тем звонче

То здесь, то там.

Я с собой не покончу.

Иди к чертям.

 

К вашей своре собачей

Пора простыть.

Дорогая... я плачу...

Прости... Прости...

 

1923

 

* * *

 

Там, где вечно дремлет тайна,
Есть нездешние поля.
Только гость я, гость случайный
На горах твоих, земля.

 

Широки леса и воды,
Крепок взмах воздушных крыл.
Но века твои и годы
Затуманил бег светил.

 

Не тобой я поцелован,
Не с тобой мой связан рок.
Новый путь мне уготован
От захода на восток.

 

Суждено мне изначально
Возлететь в немую тьму.
Ничего я в час прощальный
Не оставлю никому.

 

Но за мир твой, с выси звездной,
В тот покой, где спит гроза,
В две луны зажгу над бездной
Незакатные глаза.

 

* * *

 

Там, где капустные грядки

Красной водой поливает восход,

Клененочек маленький матке

Зеленое вымя сосет.

 

1910

 

 

* * *

 

Тебе одной плету венок,

Цветами сыплю стежку серую.

О Русь, покойный уголок,

Тебя люблю, тебе и верую.

Гляжу в простор твоих полей,

Ты вся – далекая и близкая.

Сродни мне посвист журавлей

И не чужда тропинка склизкая.

Цветет болотная купель,

Куга зовет к вечерне длительной,

И по кустам звенит капель

Росы холодной и целительной.

И хоть сгоняет твой туман

Поток ветров, крылато дующих,

Но вся ты – смирна и ливан

Волхвов, потайственно волхвующих.

 

1915

 

* * *

 

Темна ноченька, не спится,

Выйду к речке на лужок.

Распоясала зарница

В пенных струях поясок.

 

На бугре береза–свечка

В лунных перьях серебра.

Выходи, мое сердечко,

Слушать песни гусляра.

 

Залюбуюсь, загляжусь ли

На девичью красоту,

А пойду плясать под гусли,

Так сорву твою фату.

 

В терем темный, в лес зеленый,

На шелковы купыри,

Уведу тебя под склоны

Вплоть до маковой зари.

 

1911

 

* * *

 

Тихий ветер. Вечер сине-хмурый.

Я смотрю широкими глазами.

В Персии такие ж точно куры,

Как у нас в соломенной Рязани.

 

Тот же месяц, только чуть пошире,

Чуть желтее и с другого края.

Мы с тобою любим в этом мире

Одинаково со всеми, дорогая.

 

Ночи тёплые, – не в воле я, не в силах,

Не могу не прославлять, не петь их.

Так же девушки здесь обнимают милых

До вторых до петухов, до третьих.

 

Ах, любовь! Она ведь всем знакома,

Это чувство знают даже кошки,

Только я с отчизной и без дома

От неё сбираю скромно крошки.

 

Счастья нет. Но горевать не буду –

Есть везде родные сердцу куры,

Для меня рассеяны повсюду

Молодые чувственные дуры.

 

С ними я все радости приемлю

И для них лишь говорю стихами:

Оттого, знать, люди любят землю,

Что она пропахла петухами.

 

‹1925›

 

Русь бесприютная

 

Товарищи, сегодня в горе я,

Проснулась боль

В угасшем скандалисте!

Мне вспомнилась

Печальная история —

История об Оливере Твисте.

 

Мы все по–разному

Судьбой своей оплаканы.

Кто крепость знал,

Кому Сибирь знакома.

Знать, потому теперь

Попы и дьяконы

О здравье молятся

Всех членов Совнаркома.

 

И потому крестьянин

С водки штофа,

Рассказывая сродникам своим,

Глядит на Маркса,

Как на Саваофа,

Пуская Ленину

В глаза табачный дым.

 

Ирония судьбы!

Мы все острощены.

Над старым твердо

Вставлен крепкий кол.

Но все ж у нас

Монашеские общины

С «аминем» ставят

Каждый протокол.

 

И говорят,

Забыв о днях опасных:

«Уж как мы их...

Не в пух, а прямо в прах...

Пятнадцать штук я сам

Зарезал красных,

Да столько ж каждый,

Всякий наш монах».

 

Россия–мать!

Прости меня,

Прости!

Но эту дикость, подлую и злую,

Я на своем недлительном пути

Не приголублю

И не поцелую.

 

У них жилища есть,

У них есть хлеб,

Они с молитвами

И благостны и сыты.

Но есть на этой

Горестной земле,

Что всеми добрыми

И злыми позабыты.

 

Мальчишки лет семи–восьми

Снуют средь штатов без призора.

Бестелыми корявыми костьми

Они нам знак

Тяжелого укора.

Товарищи, сегодня в горе я,

Проснулась боль в угасшем скандалисте.

Мне вспомнилась

Печальная история —

История об Оливере Твисте.

 

Я тоже рос,

Несчастный и худой,

Средь жидких,

Тягостных рассветов.

Но если б встали все

Мальчишки чередой,

То были б тысячи

Прекраснейших поэтов.

 

В них Пушкин,

Лермонтов,

Кольцов,

И наш Некрасов в них,

В них я,

В них даже Троцкий,

Ленин и Бухарин.

Не потому ль мой грустью

Веет стих,

Глядя на их

Невымытые хари.

 

Я знаю будущее...

Это их...

Их календарь...

И вся земная слава.

Не потому ль

Мой горький, буйный стих

Для всех других —

Как смертная отрава.

 

Я только им пою,

Ночующим в котлах,

Пою для них,

Кто спит порой в сортире.

О, пусть они

Хотя б прочтут в стихах,

Что есть за них

Обиженные в мире.

 

1924

 

* * *

 

Топи да болота,

Синий плат небес.

Хвойной позолотой

Вззвенивает лес.

 

Тенькает синица

Меж лесных кудрей,

Темным елям снится

Гомон косарей.

 

По лугу со скрипом

Тянется обоз —

Суховатой липой

Пахнет от колес.

 

Слухают ракиты

Посвист ветряной...

Край ты мой забытый,

Край ты мой родной.

 

1914

 

* * *

 

Троицыно утро, утренний канон,

В роще по березкам белый перезвон.

 

Тянется деревня с праздничного сна,

В благовесте ветра хмельная весна.

 

На резных окошках ленты и кусты.

Я пойду к обедне плакать на цветы.

 

Пойте в чаще, птахи, я вам подпою,

Похороним вместе молодость мою.

 

Троицыно утро, утренний канон.

В роще по березкам белый перезвон.

 

1914

 

* * *

 

Туча кружево в роще связала,

Закурился пахучий туман.

Еду грязной дорогой с вокзала

Вдалеке от родимых полян.

 

Лес застыл без печали и шума,

Виснет темь, как платок, за сосной.

Сердце гложет плакучая дума...

Ой, не весел ты, край мой родной.

 

Пригорюнились девушки–ели,

И поет мой ямщик на–умяк:

«Я умру на тюремной постели,

Похоронят меня кое–как».

 

 

1915

 

 

* * *

 

Сестре Шуре

 

Ты запой мне ту песню, что прежде

Напевала нам старая мать.

Не жалея о сгибшей надежде,

Я сумею тебе подпевать.

 

Я ведь знаю, и мне знакомо,

Потому и волнуй и тревожь –

Будто я из родимого дома

Слышу в голосе нежную дрожь.

 

Ты мне пой, ну, а я с такою,

Вот с такою же песней, как ты,

Лишь немного глаза прикрою –

Вижу вновь дорогие черты.

 

Ты мне пой. Ведь моя отрада –

Что вовек я любил не один

И калитку осеннего сада,

И опавшие листья с рябин.

 

Ты мне пой, ну, а я припомню

И не буду забывчиво хмур:

Так приятно и так легко мне

Видеть мать и тоскующих кур.

 

Я навек за туманы и росы

Полюбил у березки стан,

И ее золотистые косы,

И холщовый ее сарафан.

 

Потому так и сердцу не жестко –

Мне за песнею и за вином

Показалась ты той березкой,

Что стоит под родимым окном.

 

1925

 

* * *

 

Ты меня не любишь, не жалеешь,

Разве я немного не красив?

Не смотря в лицо, от страсти млеешь,

Мне на плечи руки опустив.

 

Молодая, с чувственным оскалом,

Я с тобой не нежен и не груб.

Расскажи мне, скольких ты ласкала?

Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

 

Знаю я — они прошли, как тени,

Не коснувшись твоего огня,

Многим ты садилась на колени,

А теперь сидишь вот у меня.

 

Пуст твои полузакрыты очи

И ты думаешь о ком–нибудь другом,

Я ведь сам люблю тебя не очень,

Утопая в дальнем дорогом.

 

Этот пыл не называй судьбою,

Легкодумна вспыльчивая связь,—

Как случайно встретился с тобою,

Улыбнусь, спокойно разойдясь.

 

Да и ты пойдешь своей дорогой

Распылять безрадостные дни,

Только нецелованных не трогай,

Только негоревших не мани.

 

И когда с другим по переулку

Ты пойдешь, болтая про любовь,

Может быть, я выйду на прогулку,

И с тобою встретимся мы вновь.

 

Отвернув к другому ближе плечи

И немного наклонившись вниз,

Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер...»

Я отвечу: «Добрый вечер, miss».

 

И ничто души не потревожит,

И ничто ее не бросит в дрожь,—

Кто любил, уж тот любить не может,

Кто сгорел, того не подожжешь.

 

4 декабря 1925

 

Русалка под Новый год

 

Ты не любишь меня, милый голубь,

Не со мной ты воркуешь, с другою.

Ах, пойду я к реке под горою,

Кинусь с берега в черную прорубь.

 

Не отыщет никто мои кости

Я русалкой вернуся весною.

Приведешь ты коня к водопою,

И коня напою я из горсти.

 

Запою я тебе втихомолку,

Как живу я царевной, тоскую,

Заману я тебя, заколдую,

Уведу коня в струи за холку!

 

Ой, как терем стоит под водою –

Там играют русалочки в жмурки, –

Изо льда он, а окна–конурки

В сизых рамах горят под слюдою.

 

На постель я травы натаскаю,

Положу я тебя с собой рядом.

Буду тешить тебя своим взглядом,

Зацелую тебя, заласкаю!

 

1915

 

* * *

 

Ты плакала в вечерней тишине,

И слезы горькие на землю упадали,

И было тяжело и так печально мне,

И все же мы друг друга не поняли.

Умчалась ты в далекие края,

И все мечты увянули без цвета,

И вновь опять один остался я

Страдать душой без ласки и привета.

И часто я вечернею порой

Хожу к местам заветного свиданья,

И вижу я в мечтах мне милый образ твой,

И слышу в тишине тоскливые рыданья.

 

 

1912–1913

 

* * *

 

Ты такая ж простая, как все,

Как сто тысяч других в России.

Знаешь ты одинокий рассвет,

Знаешь холод осени синий.

 

По–смешному я сердцем влип,

Я по–глупому мысли занял.

Твой иконный и строгий лик

По часовням висел в рязанях.

 

Я на эти иконы плевал,

Чтил я грубость и крик в повесе,

А теперь вдруг растут слова

Самых нежных и кротких песен.

 

Не хочу я лететь в зенит,

Слишком многое телу надо.

Что ж так имя твое звенит,

Словно августовская прохлада?

 

Я не нищий, ни жалок, ни мал

И умею расслышать за пылом:

С детства нравиться я понимал

Кобелям да степным кобылам.

 

Потому и себя не сберег

Для тебя, для нее и для этой.

Невеселого счастья залог –

Сумасшедшее сердце поэта.

 

Потому и грущу, осев,

Словно в листья, в глаза косые...

Ты такая ж простая, как все,

Как сто тысяч других в России.

 

1923

 

У могилы

 

На память об усопшем

В этой могиле под скромными ивами

Спит он, зарытый землей,

С чистой душой, со святыми порывами,

С верой зари огневой.

Тихо погасли огни благодатные

В сердце страдальца земли,

И на чело, никому не понятные,

Мрачные тени легли.

Спит он, а ивы над ним наклонилися,

Свесили ветви кругом,

Точно в раздумье они погрузилися,

Думают думы о нем.

Тихо от ветра, тоски напустившего,

Плачет, нахмурившись, даль.

Точно им всем безо времени сгибшего

Бедного юношу жаль.

 

 

1913

 

Улеглась моя былая рана...

 

Улеглась моя былая рана -

Пьяный бред не гложет сердце мне.

Синими цветами Тегерана

Я лечу их нынче в чайхане.

 

Сам чайханщик с круглыми плечами,

Чтобы славилась пред русским чайхана,

Угощает меня красным чаем

Вместо крепкой водки и вина.

 

Угощай, хозяин, да не очень.

Много роз цветет в твоем саду.

Незадаром мне мигнули очи,

Приоткинув черную чадру.

 

Мы в России девушек весенних

На цепи не держим, как собак,

Поцелуям учимся без денег,

Без кинжальных хитростей и драк.

 

Ну, а этой за движенья стана,

Что лицом похожа на зарю,

Подарю я шаль из Хороссана

И ковер ширазский подарю.

 

Наливай, хозяин, крепче чаю,

Я тебе вовеки не солгу.

За себя я нынче отвечаю,

За тебя ответить не могу.

 

И на дверь ты взглядывай не очень,

Все равно калитка есть в саду...

Незадаром мне мигнули очи,

Приоткинув черную чадру.

 

1924

 

 

* * *

 

Упоенье – яд отравы,

Не живи среди людей,

Не меняй своей забавы

На красу бесцветных дней.

 

Всe пройдeт, и жизни холод

Сердце чуткое сожмeт,

Всё, чем жил, когда был молод,

Глупой шуткой назовёт.

 

Берегись дыханья розы,

Не тревожь еe кусты.

Что любовь? Пустые грeзы,

Бред несбыточной мечты.

 

1912–1913

 

* * *

 

Устал я жить в родном краю

В тоске по гречневым просторам,

Покину хижину мою,

Уйду бродягою и вором.

 

Пойду по белым кудрям дня

Искать убогое жилище.

И друг любимый на меня

Наточит нож за голенище.

 

Весной и солнцем на лугу

Обвита желтая дорога,

И та, чье имя берегу,

Меня прогонит от порога.

 

И вновь вернуся в отчий дом,

Чужою радостью утешусь,

В зеленый вечер под окном

На рукаве своем повешусь.

 

Седые вербы у плетня

Нежнее головы наклонят.

И необмытого меня

Под лай собачий похоронят.

 

А месяц будет плыть и плыть,

Роняя весла по озерам...

И Русь все так же будет жить,

Плясать и плакать у забора.

 

1916

 

Форма

 

[1]

       Свое

 

Цветы на подоконнике,

Цветы, цветы.

Играют на гармонике,

Ведь слышишь ты?

 

Играют на гармонике,

Ну что же в том?

Мне нравятся две родинки

На лбу крутом.

 

Ведь ты такая нежная,

А я так груб.

Целую так небрежно я

Калину губ.

 

Куда ты рвешься, шалая?

Побудь, побудь...

Постой, душа усталая,

Забудь, забудь.

 

Она такая дурочка,

Как те и та...

Вот потому Снегурочка

Всегда мечта.

 

        2

 

Ехал барин из Рязани,

Полтораста рублей сани.

Семисотенный конь

С раззолоченной дугой.

 

Уж я эту дугу

Заложить не могу.

Заложить не могу

Ни недругу, ни врагу.

 

Как поеду на Губань,

Соберу я разну рвань.

Соберу я разну рвань:

— Собирайте, братцы, дань.

 

Только рвани нынче нет —

По-другому сделан свет.

И поет гармоница,

Что исчезла вольница.

 

Руки врозь.

Вожжи брось.

Такая досада.

Тани не надо. Тани нет,

А мне ее надо.

 

<1924>

 

* * *

 

Хороша была Танюша, краше не было в селе,

Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.

У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.

Месяц в облачном тумане водит с тучами игру.

 

Вышел парень, поклонился кучерявой головой:

«Ты прощай ли, моя радость, я женюся на другой»

Побледнела, словно саван, схолодела, как роса.

Душегубкою–змеею развилась ее коса.

 

«Ой ты, парень синеглазый, не в обиду я скажу,

Я пришла тебе сказаться: за другого выхожу».

Не заутренние звоны, а венчальный переклик,

Скачет свадьба на телегах, верховые прячут лик.

 

Не кукушки загрустили – плачет Танина родня,

На виске у Тани рана от лихого кистеня.

Алым венчиком кровинки запеклися на челе, –

Хороша была Танюша, краше не было в селе.

 

1911

 

* * *

 

Хорошо под осеннюю свежесть

Душу–яблоню ветром стряхать

И смотреть, как над речкою режет

Воду синюю солнца соха.

 

Хорошо выбивать из тела

Накаляющий песни гвоздь.

И в одежде празднично белой

Ждать, когда постучится гость.

 

Я учусь, я учусь моим сердцем

Цвет черемух в глазах беречь,

Только в скупости чувства греются,

Когда ребра ломает течь.

 

Молча ухает звездная звонница,

Что ни лист, то свеча заре.

Никого не впущу я в горницу,

Никому не открою дверь.

 

1918–1919

 

Хулиган

 

Дождик мокрыми метлами чистит

Ивняковый помет по лугам.

Плюйся, ветер, охапками листьев,—

Я такой же, как ты, хулиган.

 

Я люблю, когда синие чащи,

Как с тяжелой походкой волы,

Животами, листвой хрипящими,

По коленкам марают стволы.

 

Вот оно, мое стадо рыжое!

Кто ж воспеть его лучше мог?

Вижу, вижу, как сумерки лижут

Следы человечьих ног.

 

Русь моя, деревянная Русь!

Я один твой певец и глашатай.

Звериных стихов моих грусть

Я кормил резедой и мятой.

 

Взбрезжи, полночь, луны кувшин

Зачерпнуть молока берез!

Словно хочет кого придушить

Руками крестов погост!

 

Бродит черпая жуть по холмам,

Злобу вора струит в наш сад,

Только сам я разбойник и хам

И по крови степной конокрад.

 

Кто видал, как в ночи кипит

Кипяченых черемух рать?

Мне бы в ночь в голубой степи

Где-нибудь с кистенем стоять.

 

Ах, увял головы моей куст,

Засосал меня песенный плен.

Осужден я на каторге чувств

Вертеть жернова поэм.

 

Но не бойся, безумный ветр,

Плюй спокойно листвой по лугам.

Не сорвет меня кличка «поэт».

Я и в песнях, как ты, хулиган.

 

1919

 

Цветы

 

I

 

Цветы мне говорят прощай,

Головками кивая низко.

Ты больше не увидишь близко

Родное поле, отчий край.

 

Любимые! Ну что ж, ну что ж!

Я видел вас и видел землю,

И эту гробовую дрожь

Как ласку новую приемлю.

 

         II

 

Весенний вечер. Синий час.

Ну как же не любить мне вас,

Как не любить мне вас, цветы?

Я с вами выпил бы на «ты».

 

Шуми, левкой и резеда.

С моей душой стряслась беда.

С душой моей стряслась беда.

Шуми, левкой и резеда.

 

         III

 

Ах, колокольчик! твой ли пыл

Мне в душу песней позвонил

И рассказал, что васильки

Очей любимых далеки.

 

Не пой! не пой мне! Пощади.

И так огонь горит в груди.

Она пришла, как к рифме «вновь»

Неразлучимая любовь.

 

         IV

 

Цветы мои! Не всякий мог

Узнать, что сердцем я продрог,

Не всякий этот холод в нем

Мог растопить своим огнем.

 

Не всякий, длани кто простер,

Поймать сумеет долю злую.

Как бабочка — я на костер

Лечу и огненность целую.

 

         V

 

Я не люблю цветы с кустов,

Не называю их цветами.

Хоть прикасаюсь к ним устами,

Но не найду к ним нежных слов.

 

Я только тот люблю цветок,

Который врос корнями в землю,

Его люблю я и приемлю,

Как северный наш василек.

 

         VI

 

И на рябине есть цветы,

Цветы — предшественники ягод,

Они на землю градом лягут,

Багрец свергая с высоты.

 

Они не те, что на земле.

Цветы рябин другое дело.

Они как жизнь, как наше тело,

Делимое в предвечной мгле.

 

         VII

 

Любовь моя! Прости, прости.

Ничто не обошел я мимо.

Но мне милее на пути,

Что для меня неповторимо.

 

Неповторимы ты и я.

Помрем — за нас придут другие.

Но это все же не такие —

Уж я не твой, ты не моя.

 

         VIII

 

Цветы, скажите мне прощай,

Головками кивая низко,

Что не увидеть больше близко

Ее лицо, любимый край.

 

Ну что ж! пускай не увидать.

Я поражен другим цветеньем

И потому словесным пеньем

Земную буду славить гладь.

 

         IX

 

А люди разве не цветы?

О милая, почувствуй ты,

Здесь не пустынные слова.

 

Как стебель тулово качая,

А эта разве голова

Тебе не роза золотая?

Цветы людей и в солнь и в стыть

Умеют ползать и ходить.

 

         X

 

Я видел, как цветы ходили,

И сердцем стал с тех пор добрей,

Когда узнал, что в этом мире

То дело было в октябре.

 

Цветы сражалися друг с другом,

И красный цвет был всех бойчей.

Их больше падало под вьюгой,

Но все же мощностью упругой

Они сразили палачей.

 

         XI

 

Октябрь! Октябрь!

Мне страшно жаль

Те красные цветы, что пали.

Головку розы режет сталь,

Но все же не боюсь я стали.

 

Цветы ходячие земли!

Они и сталь сразят почище,

Из стали пустят корабли,

Из стали сделают жилища.

 

         XII

 

И потому, что я постиг,

Что мир мне не монашья схима,

Я ласково влагаю в стих,

Что все на свете повторимо.

 

И потому, что я пою,

Пою и вовсе не впустую,

Я милой голову мою

Отдам, как розу золотую.

 

<1924>

 

 

* * *

 

Цветы мне говорят – прощай,

Головками склоняясь ниже,

Что я навеки не увижу

Ее лицо и отчий край.

 

Любимая, ну, что ж! Ну, что ж!

Я видел их и видел землю,

И эту гробовую дрожь

Как ласку новую приемлю.

 

И потому, что я постиг

Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, –

Я говорю на каждый миг,

Что все на свете повторимо.

 

Не все ль равно – придет другой,

Печаль ушедшего не сгложет,

Оставленной и дорогой

Пришедший лучше песню сложит.

 

И, песне внемля в тишине,

Любимая с другим любимым,

Быть может, вспомнит обо мне

Как о цветке неповторимом.

 

27 октября 1925

 

Черёмуха

 

Черёмуха душистая

С весною расцвела

И ветки золотистые,

Что кудри, завила.

Кругом роса медвяная

Сползает по коре,

Под нею зелень пряная

Сияет в серебре.

А рядом, у проталинки,

В траве, между корней,

Бежит, струится маленький

Серебряный ручей.

Черёмуха душистая

Развесившись, стоит,

А зелень золотистая

На солнышке горит.

Ручей волной гремучею

Всё ветки обдаёт

И вкрадчиво под кручею

Ей песенки поёт.

 

1915

 

* * *

 

Чёрная, потом пропахшая выть!

Как мне тебя не ласкать, не любить?

 

Выйду на озеро в синюю гать,

К сердцу вечерняя льнёт благодать.

 

Серым веретьем стоят шалаши,

Глухо баюкают хлюпь камыши.

 

Красный костёр окровил таганы,

В хворосте белые веки луны.

 

Тихо, на корточках, в пятнах зари

Слушают сказ старика косари.

 

Где–то вдали, на кукане реки,

Дрёмную песню поют рыбаки.

 

Оловом светится лужная голь...

Грустная песня, ты – русская боль.

 

1914

 

Чую радуницу божью ...

 

Чую радуницу божью —

Не напрасно я живу,

Поклоняюсь придорожью,

Припадаю на траву.

 

Между сосен, между елок,

Меж берез кудрявых бус,

Под венком, в кольце иголок,

Мне мерещится Исус.

 

Он зовет меня в дубровы,

Как во царствие небес,

И горит в парче лиловой

Облаками крытый лес.

 

Голубиный пух от бога,

Словно огненный язык,

Завладел моей дорогой,

Заглушил мой слабый крик.

 

Льется пламя в бездну зренья,

В сердце радость детских снов,

Я поверил от рожденья

В богородицын покров.

 

1914

 

Шаганэ ты моя, Шаганэ...

 

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому, что я с севера, что ли,

Я готов рассказать тебе поле,

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

 

Потому, что я с севера, что ли,

Что луна там огромней в сто раз,

Как бы ни был красив Шираз,

Он не лучше рязанских раздолий.

Потому, что я с севера, что ли.

 

Я готов рассказать тебе поле,

Эти волосы взял я у ржи,

Если хочешь, на палец вяжи -

Я нисколько не чувствую боли.

Я готов рассказать тебе поле.

 

Про волнистую рожь при луне

По кудрям ты моим догадайся.

Дорогая, шути, улыбайся,

Не буди только память во мне

Про волнистую рожь при луне.

 

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Там, на севере, девушка тоже,

На тебя она страшно похожа,

Может, думает обо мне...

Шаганэ ты моя, Шаганэ.

 

1924

 

* * *

 

Шёл Господь пытать людей в любови,

Выходил он нищим на кулижку.

Старый дед на пне сухом в дуброве,

Жамкал дёснами зачёрствелую пышку.

 

Увидал дед нищего дорогой,

На тропинке, с клюшкою железной,

И подумал: «Вишь, какой убогой, –

Знать, от голода качается, болезный».

 

Подошёл Господь, скрывая скорбь и муку:

Видно, мол, сердца их не разбудишь...

И сказал старик, протягивая руку:

«На, пожуй... маленько крепче будешь».

 

1914

 

* * *

 

Эта улица мне знакома,

И знаком этот низенький дом.

Проводов голубая солома

Опрокинулась над окном.

 

Были годы тяжелых бедствий,

Годы буйных, безумных сил.

Вспомнил я деревенское детство,

Вспомнил я деревенскую синь.

 

Не искал я ни славы, ни покоя,

Я с тщетой этой славы знаком.

А сейчас, как глаза закрою,

Вижу только родительский дом.

 

Вижу сад в голубых накрапах,

Тихо август прилег ко плетню.

Держат липы в зеленых лапах

Птичий гомон и щебетню.

 

Я любил этот дом деревянный,

В бревнах теплилась грозная морщь,

Наша печь как–то дико и странно

Завывала в дождливую ночь.

 

Голос громкий и всхлипень зычный,

Как о ком–то погибшем, живом.

Что он видел, верблюд кирпичный,

В завывании дождевом?

 

Видно, видел он дальние страны,

Сон другой и цветущей поры,

Золотые пески Афганистана

И стеклянную хмарь Бухары.

 

Ах, и я эти страны знаю –

Сам немалый прошел там путь.

Только ближе к родимому краю

Мне б хотелось теперь повернуть.

 

Но угасла та нежная дрема,

Все истлело в дыму голубом.

Мир тебе – полевая солома,

Мир тебе – деревянный дом!

 

1923

 

 

* * *

 

Этой грусти теперь не рассыпать

Звонким смехом далеких лет.

Отцвела моя белая липа,

Отзвенел соловьиный рассвет.

 

Для меня было все тогда новым,

Много в сердце теснилось чувств,

А теперь даже нежное слово

Горьким плодом срывается с уст.

 

И знакомые взору просторы

Уж не так под луной хороши.

Буераки... пеньки... косогоры

Обпечалили русскую ширь.

 

Нездоровое, хилое, низкое,

Водянистая, серая гладь.

Это все мне родное и близкое,

От чего так легко зарыдать.

 

Покосившаяся избенка,

Плач овцы, и вдали на ветру

Машет тощим хвостом лошаденка,

Заглядевшись в неласковый пруд.

 

Это все, что зовем мы родиной,

Это все, отчего на ней

Пьют и плачут в одно с непогодиной,

Дожидаясь улыбчивых дней.

 

Потому никому не рассыпать

Эту грусть смехом ранних лет.

Отцвела моя белая липа,

Отзвенел соловьиный рассвет.

 

1924

 

* * *

 

Эх вы, сани! А кони, кони!

Видно, черт их на землю принес.

В залихватском степном разгоне

Колокольчик хохочет до слез.

 

Ни луны, ни собачьего лая

В далеке, в стороне, в пустыре.

Поддержись, моя жизнь удалая,

Я еще не навек постарел.

 

Пой, ямщик, вперекор этой ночи, –

Хочешь, сам я тебе подпою

Про лукавые девичьи очи,

Про веселую юность мою.

 

Эх, бывало, заломишь шапку,

Да заложишь в оглобли коня,

Да приляжешь на сена охапку, –

Вспоминай лишь, как звали меня.

 

И откуда бралась осанка,

А в полуночную тишину

Разговорчивая тальянка

Уговаривала не одну.

 

Все прошло. Поредел мой волос.

Конь издох, опустел наш двор.

Потеряла тальянка голос,

Разучившись вести разговор.

 

Но и все же душа не остыла,

Так приятны мне снег и мороз,

Потому что над всем, что было,

Колокольчик хохочет до слез.

 

1925

 

Я зажёг свой костёр...

 

Я зажёг свой костёр,

Пламя вспыхнуло вдруг

И широкой волной

Разлилося вокруг.

 

И рассыпалась мгла

В беспредельную даль,

С отягчённой груди

Отгоняя печаль.

 

Безнадёжная грусть

В тихом треске углей

У костра моего

Стала песней моей.

 

И я весело так

На костёр свой смотрел,

Вспоминаючи грусть,

Тихо песню запел.

 

Я опять подо мглой.

Мой костёр догорел,

В нём лишь пепел с золой

От углей уцелел.

 

Снова грусть и тоска

Мою грудь облегли,

И печалью слегка

Веет вновь издали.

 

Чую – будет гроза,

Грудь заныла сильней,

И скатилась слеза

На остаток углей.

 

1912

 

* * *

 

Я иду долиной. На затылке кепи,

В лайковой перчатке смуглая рука.

Далеко сияют розовые степи,

Широко синеет тихая река.

 

Я – беспечный парень.  Ничего не надо.

Только б слушать песни – сердцем подпевать,

Только бы струилась легкая прохлада,

Только б не сгибалась молодая стать.

 

Выйду за дорогу, выйду под откосы, –

Сколько там нарядных мужиков и баб!

Что–то шепчут грабли, что–то свищут косы.

«Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?

 

На земле милее. Полно плавать в небо.

Как ты любишь долы, так бы труд любил.

Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был?

Размахнись косою, покажи свой пыл».

 

Ах, перо не грабли, ах, коса не ручка –

Но косой выводят строчки хоть куда.

Под весенним солнцем, под весенней тучкой

Их читают люди всякие года.

 

К черту я снимаю свой костюм английский.

Что же, дайте косу, я вам покажу –

Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,

Памятью деревни я ль не дорожу?

 

Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.

Хорошо косою в утренний туман

Выводить по долам травяные строчки,

Чтобы их читали лошадь и баран.

 

В этих строчках – песня, в этих строчках – слово.

Потому и рад я в думах ни о ком,

Что читать их может каждая корова,

Отдавая плату теплым молоком.

 

1925

 

Я красивых таких не видел...

 

Сестре Шуре

 

 

Я красивых таких не видел,

Только, знаешь, в душе затаю

Не в плохой, а в хорошей обиде -

Повторяешь ты юность мою.

 

Ты - мое васильковое слово,

Я навеки люблю тебя.

Как живет теперь наша корова,

Грусть соломенную теребя?

 

Запоешь ты, а мне любимо,

Исцеляй меня детским сном.

Отгорела ли наша рябина,

Осыпаясь под белым окном?

 

Что поет теперь мать за куделью?

Я навеки покинул село,

Только знаю - багряной метелью

Нам листвы на крыльцо намело.

 

Знаю то, что о нас с тобой вместе

Вместо ласки и вместо слез

У ворот, как о сгибшей невесте,

Тихо воет покинутый пес.

 

Но и все ж возвращаться не надо,

Потому и достался не в срок,

Как любовь, как печаль и отрада,

Твой красивый рязанский платок.

 

1925

 

* * *

 

Я обманывать себя не стану,

Залегла забота в сердце мглистом.

Отчего прослыл я шарлатаном?

Отчего прослыл я скандалистом?

 

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам.

Я всего лишь уличный повеса,

Улыбающийся встречным лицам.

 

Я московский, озорной гуляка.

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою лёгкую походку.

 

Каждая задрипанная лошадь

Головой кивает мне навстречу.

Для зверей приятель я хороший,

Каждый стих мой душу зверя лечит.

 

Я хожу в цилиндре не для женщин.

В глупой страсти сердце жить не в силе.

В нём удобней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле.

 

Средь людей я дружбы не имею.

Я иному покорился царству.

Каждому здесь кобелю на шею

Я готов отдать мой лучший галстук.

 

И теперь уж я болеть не стану.

Прояснилась омуть в сердце мглистом.

Оттого прослыл я шарлатаном,

Оттого прослыл я скандалистом.

 

1922

 

* * *

 

Я пастух, мои палаты –

Межи зыбистых полей,

По горам зеленым – скаты

С гарком гулких дупелей.

 

Вяжут кружево над лесом

В желтой пене облака.

В тихой дреме под навесом

Слышу шепот сосняка.

 

Светят зелено в сутемы

Под росою тополя.

Я – пастух; мои хоромы –

В мягкой зелени поля.

 

Говорят со мной коровы

На кивливом языке.

Духовитые дубровы

Кличут ветками к реке.

 

Позабыв людское горе,

Сплю на вырублях сучья.

Я молюсь на алы зори,

Причащаюсь у ручья.

 

1914

 

 

Я по первому снегу бреду...

 

Я по первому снегу бреду,

В сердце ландыши вспыхнувших сил.

Вечер синею свечкой звезду

Над дорогой моей засветил.

 

Я не знаю - то свет или мрак?

В чаще ветер поет иль петух?

Может, вместо зимы на полях,

Это лебеди сели на луг.

 

Хороша ты, о белая гладь!

Греет кровь мою легкий мороз.

Так и хочется к телу прижать

Обнаженные груди берез.

 

О лесная, дремучая муть!

О веселье оснеженных нив!

Так и хочется руки сомкнуть

Над древесными бедрами ив.

 

1917

 

* * *

 

Я покинул родимый дом,

Голубую оставил Русь.

В три звезды березняк над прудом

Теплит матери старой грусть.

 

Золотою лягушкой луна

Распласталась на тихой воде.

Словно яблонный цвет, седина

У отца пролилась в бороде.

 

Я не скоро, не скоро вернусь!

Долго петь и звенеть пурге.

Стережет голубую Русь

Старый клен на одной ноге.

 

И я знаю, есть радость в нем

Тем, кто листьев целует дождь,

Оттого, что тот старый клен

Головой на меня похож.

 

1918

 

Я положил к твоей постели...

 

Я положил к твоей постели

Полузавядшие цветы,

И с лепестками помертвели

Мои усталые мечты.

 

Я нашептал моим левкоям

Об угасающей любви,

И ты к оплаканным покоям

Меня уж больше не зови.

 

Мы не живем, а мы тоскуем.

Для нас мгновенье красота,

Но не зажжешь ты поцелуем

Мои холодные уста.

 

И пусть в мечтах я все читаю:

«Ты не любил, тебе не жаль»,

Зато я лучше понимаю

Твою любовную печаль.

 

1912-1913

 

* * *

 

Я помню, любимая, помню

Сиянье твоих волос.

Не радостно и не легко мне

Покинуть тебя привелось.

 

Я помню осенние ночи,

Березовый шорох теней,

Пусть дни тогда были короче,

Луна нам светила длинней.

 

Я помню, ты мне говорила:

«Пройдут голубые года,

И ты позабудешь, мой милый,

С другою меня навсегда».

 

Сегодня цветущая липа

Напомнила чувствам опять,

Как нежно тогда я сыпал

Цветы на кудрявую прядь.

 

И сердце, остыть не готовясь,

И грустно другую любя.

Как будто любимую повесть,

С другой вспоминает тебя.

 

1925

 

* * *

 

Мариенгофу

 

Я последний поэт деревни,

Скромен в песнях дощатый мост.

За прощальной стою обедней

Кадящих листвой берез.

 

Догорит золотистым пламенем

Из телесного воска свеча,

И луны часы деревянные

Прохрипят мой двенадцатый час.

 

На тропу голубого поля

Скоро выйдет железный гость.

Злак овсяный, зарею пролитый,

Соберет его черная горсть.

 

Не живые, чужие ладони,

Этим песням при вас не жить!

Только будут колосья–кони

О хозяине старом тужить.

 

Будет ветер сосать их ржанье,

Панихидный справляя пляс.

Скоро, скоро часы деревянные

Прохрипят мой двенадцатый час!

 

1920

 

* * *

 

Я снова здесь, в семье родной,
Мой край, задумчивый и нежный!
Кудрявый сумрак за горой
Рукою машет белоснежной.

 

Седины пасмурного дня
Плывут всклокоченные мимо,
И грусть вечерняя меня
Волнует непреодолимо.

 

Над куполом церковных глав
Тень от зари упала ниже.
О други игрищ и забав,
Уж я вас больше не увижу!

 

В забвенье канули года,
Вослед и вы ушли куда-то.
И лишь по-прежнему вода
Шумит за мельницей крылатой.

 

И часто я в вечерней мгле,
Под звон надломленной осоки,
Молюсь дымящейся земле
О невозвратных и далеких.

 

* * *

 

Я спросил сегодня у менялы,

Что даёт за полтумана по рублю,

Как сказать мне для прекрасной Лалы

По–персидски нежное «люблю»?

 

Я спросил сегодня у менялы,

Легче ветра, тише Ванских струй,

Как назвать мне для прекрасной Лалы

Слово ласковое «поцелуй»?

 

И ещё спросил я у менялы,

В сердце робость глубже притая,

Как сказать мне для прекрасной Лалы,

Как сказать ей, что она «моя»?

 

И ответил мне меняла кратко:

О любви в словах не говорят,

О любви вздыхают лишь украдкой,

Да глаза, как яхонты, горят.

 

Поцелуй названья не имеет,

Поцелуй не надпись на гробах.

Красной розой поцелуи рдеют,

Лепестками тая на губах.

 

От любви не требуют поруки,

С нею знают радость и беду.

«Ты – моя» сказать лишь могут руки,

Что срывали чёрную чадру.

 

1924

 

 

* * *

 

Я усталым таким ещё не был

В эту серую морозь и слизь

Мне приснилось рязанское небо

И моя непутевая жизнь.

 

Много женщин меня любило.

Да и сам я любил не одну.

Не от этого ль тёмная сила

Приучила меня к вину.

 

Бесконечные пьяные ночи

И в разгуле тоска не впервь!

Не с того ли глаза мне точит

Словно синие листья червь?

 

Не больна мне ничья измена,

И не радует лёгкость побед,

Тех волос золотое сено

Превращается в серый цвет,

 

Превращается в пепел и воды,

Когда цедит осенняя муть.

Мне не жаль вас, прошедшие годы,

Ничего не хочу вернуть.

 

Я устал себя мучить бесцельно.

И с улыбкою странной лица

Полюбил я носить в лёгком теле

Тихий свет и покой мертвеца.

 

И теперь даже стало не тяжко

Ковылять из притона в притон,

Как в смирительную рубашку

Мы природу берём в бетон.

 

И во мне, вот по тем же законам,

Умиряется бешеный пыл.

Но и всё ж отношусь я с поклоном

К тем полям, что когда–то любил.

 

В те края, где я рос под клёном,

Где резвился на жёлтой траве,—

Шлю привет воробьям и воронам

И рыдающей в ночь сове.

 

Я кричу им в весенние дали:

«Птицы милые, в синюю дрожь

Передайте, что я отскандалил,—

Пусть хоть ветер теперь начинает

Под микитки дубасить рожь».

 

1923