Сергей Дрофенко

Сергей Дрофенко

Сергей ДрофенкоИз книги судеб. Сергей Петрович Дрофенко (12 августа 1933, село Каменка Каменского района Днепропетровской области – 9 сентября 1970, Москва) – российский поэт, журналист.

В 1957 году окончил факультет журналистики Московского университета. Работал в Сибири на Запсибе, несколько лет заведовал отделом поэзии в журнале «Юность» в Москве. Был зятем народного артиста СССР Дмитрия Журавлёва.
Умер в результате несчастного случая.

Печататься начал в 1960 году. В 1966 году в Москве увидела свет первая и единственная прижизненная книга Сергея Дрофенко – сборник стихов «Обращение к маю». Посмертно вышли книги: «Зимнее солнце» (1972), «Избранная лирика» (1972), «Стихи» (1985). Дрофенко следовал традиции русского классического стиха. Его творчество отмечено суровостью самоанализа, чувством ответственности перед временем, подлинностью лирического переживания.

 

Друзья о поэте

 

О стихах Сергея Дрофенко

 

А всё, что унесу с собой

под твой, кладбищенская птица,

зелёный куст, звалось судьбой

и никогда не повторится.

Омытый свежей влагой рос,

я больше не вернусь в жилище,

в котором мой ребенок рос…

 

Я прочёл эти строки Сергея Дрофенко в двенадцатой книжке «Юности» за 1970 год, когда поэта уже не было в живых, когда зелёный, чуть тронутый сентябрьской желтизною могильный холмик запорошило снегом. Прочёл и – уже не в первый раз! – подумал о внутренне драматическом даре предощущения своей кончины, которым наделены многие поэты.

Нелепа смерть, постигшая молодого ещё человека, всеобщего любимца, удивительно скромного и интеллигентного, такого незаметного в обычно громкоголосой и пёстрой компании сверстников-поэтов, но в то же время оказывавшего своим присутствием какое-то необъяснимое влияние на всех, не позволявшее вести себя слишком вольно или развязно.

О стихах он тоже говорил почти застенчиво, смущаясь, словно не доверяя себе, не считая себя правомочным судить о столь высоких материях.

Как и всякого городского человека, Сергея Дрофенко влекло на природу, это так непосредственно сказалось в его последних стихах. А где-то в глубине души уже гнездилось тревожное предчувствие, оно влекло его и на могилу недавно умершего русского поэта:

 

Услышу, как победоносно

при свете резком и прямом

шумят кладбищенские сосны

и свищут птицы за холмом…

 

У него возникает острое желание увидеть поэта живым, воскресить в памяти беседы с ним, сохранить в душе ощущение от первого чтения строк, изданных посмертно.

Жизнь человека имеет свой предел, таков закон природы, и нет ничего противоестественного в том, что поэт, в зрелые свои годы или даже в молодости, задумывается об этом. Сущность человека, его характер, мировоззрение раскрываются в размышлениях о смысле жизни, о её содержании, о её наполнении перед вечной загадкой небытия.

 

<…>

Есть категория поэтов-лириков, которые, увлекаясь познанием мира, словно бы

забывают о себе, забывают надолго. Таким был Николай Заболоцкий. Таков Леонид Мартынов. То же нередко случалось и с Сергеем Дрофенко. Он слушал природу и

настолько вживался в неё, что терял ощущение собственного бытия.

 

Не слышу, как проходят годы,

и свой не удлиняю век,

а слышу, как тоскуют воды

стеснённых заморозком рек.

 

В осенний день, когда распадом

начальным тронута трава,

мне облака приносят на дом

её прощальные слова.

 

Такое близкое, живое ощущение природы воодушевляет поэта, даёт ему смелость для того, чтобы заглянуть в вечность. От детали пейзажа, от подробности он – не без поэтической дерзости! – идёт к символам, к сложным лирико-философским построениям.

 

Капель падёт на подоконник,

по ржавой жести полоснёт.

Забрешут псы. Проскачет конник.

Звезда печальная блеснёт.

Дорога озарится светом.

Вздохнёт земли набухший пласт.

И вечность станет спорить с веком.

И тяжба ничего не даст.

Но всадник тороплив и молод,

и ночь апрельская бела,

и обречён был зимний холод,

когда ещё метель мела.

<…>

 

Природа в стихах Сергея Дрофенко – символ жизни и вечного обновления, в ней всегда зреют ростки будущего. Поэт, который радостно сознавал это, любил жизнь.

 

У лесов особая запарка.

Снова в тёплом ветре молодом

прошлогодней зеленью запахло

и землёй, ожившей подо льдом.

…Мне бы только сосны не стихали,

чтобы им шуметь из века в век,

чтобы улыбнулся над стихами

дорогой и добрый человек…

 

«Дорогой и добрый человек», читатель Сергея Дрофенко, как и мы, его друзья и товарищи, не раз задумаемся над строками поэта, и погрустим, и улыбнёмся, и вспомним его – молодого, красивого, обаятельного – человека будущего.

 

Александр Михайлов.

Цитируется по: День поэзии 1971. М., «Советский писатель».

 

«И вновь волнения не прячу»

 

Журнал «Юность» неразрывно связан для меня с именем Сергея Дрофенко.

В редакции на улице Воровского наши комнаты были рядом. Я заведовал критикой «Юности», Сергей в течение шести лет возглавлял поэтический отдел. Целый день по коридору шли поэты – молодые и старые, прославленные и неизвестные. Они втискивались в маленький кабинет, не обязательно с рукописями за пазухой, чаще всего просто поговорить, почитать стихи.

Хорошие люди тянулись к Дрофенко.

В 1966 году вышла первая и единственная прижизненная книга его стихотворений – «Обращение к маю». Позднее вышел сборник «Зимнее солнце», бережно составленный друзьями. Эта книга открыла читателю духовный мир редкой нравственной цельности.

Знал ли он себя сам? Я читаю стихи, вспоминаю его голос, и передо мной раскрывается жизнь человека, который больше всего ценил в людях бескорыстие.

Да, он знал себя, верил в себя, как бы ни обманывала нас его скромность. В последние годы он ощущал себя истинным поэтом, и это давало ему смелость осуществлять свою судьбу в поэтических строках.

Талант Сергея Дрофенко в основе своей был светел, музыкален, артистичен. Его стихотворения наполняют жизнь, природа. Природа воодушевлена, она в движении, перетекает в человека, и человек перетекает в неё.

 

Медлительны и нелюдимы,

по взбудораженной реке,

сшибаясь, проплывают льдины

и исчезают вдалеке.

Мир тонет в гомоне и гаме,

и видно в полдень голубой,

что не река под берегами,

а берега плывут с тобой.

.........................................

Чего не вспомнишь

                        в ясный полдень,

когда уходят холода,

и сам ты новизной наполнен,

как эта быстрая вода.

Стою один. Смеюсь и плачу.

Встречаю облака полёт.

И вновь волнения не прячу,

как гибели не прячет лёд.

 

Сергей и жил, как настоящий поэт: был верен в дружбе, благороден в поступках, мужествен в своей работе. Что такое мужество писателя? Иногда эти слова понимают упрощённо, имея в виду лишь собственно гражданскую сторону творчества и деятельности. Но мужество писателя не только в этом. Высшее мужество – писать правду, бороться с сопротивлением белой немоты листа и бояться осквернить эту немоту ложью, пусть и невольной. Мужество писателя в том, чтобы дойти в своём творчестве до того предела искренности, когда кажется, что искусства уже нет и вовсе, а «дышат почва и судьба».

Сергей Дрофенко – поэт мужественный, не позволявший себе унизиться до неправды. Скоропостижная смерть в 37 лет оборвала жизнь, нравственное значение которой мы только сейчас осознаём.

...В отличие от многих, он не любил читать вслух свои стихи. Но я никогда не забуду, как вдохновенно звучал его негромкий голос, когда он читал Пушкина, Пастернака, Межирова. Слушая его, и самому хотелось читать вслух любимые строки, как бы возвращая товарищу подаренные радостные минуты искусства.

 

Евгений Сидоров.

Опубликовано в литературно-музыкальном журнале «Кругозор», август 1975.

 

Оказалось, все его очень любили…

 

Серёжа Дрофенко заведовал отделом поэзии журнала «Юность». Он и сам писал стихи. Но маститые авторы журнала предпочитали видеть в нём именно редактора, ценя его хороший вкус и не вникая в его собственные творческие устремления. А стихи его, самых последних лет жизни, были интересны и обещали многое. Он был очень хорош собой, но, как бы это сказать... не придавал этому значения. И женщины, которые любили его, натыкались на мягкую, но труднопреодолимую привязанность его к дружеской пирушке, к спорам о поэтах, ко всему тому, что мешает женщине в её отношениях с любимым.

Любимым поэтом Серёжи был Ходасевич. Он много знал наизусть из него.

Дрофенко был женат на Маше Журавлёвой, дочери замечательного чтеца Дмитрия Николаевича Журавлёва. Отношения у «деда» с зятем были очень добрые. Но всё-таки в доме должен быть один гений. И гением этим был Дмитрий Николаевич. <…>

Дмитрий Николаевич Журавлёв был человеком неправдоподобной непосредственности и обаяния. Он вне всяких концертов, дома, вдруг начинал читать Блока, Пастернака, упиваясь звучанием русского стиха. Серёжка смотрел на него с влюблённой улыбкой.

Я хорошо помню Серёжу в последний день его жизни. Я проходил через кафе Дома литераторов. Серёжка поднялся из-за стола, за которым сидел один. Он был в малиновом пушистом свитере, в котором последнее время ходил.

– Здорово, змей, – улыбнулся он, приветствуя меня в своей обычной манере. – Посиди со мной.

 На его столе стояло несколько пивных бутылок. Я куда-то спешил.

– Не могу, Серёга. Посидим ещё. Успеем.

Не успели... Когда я вернулся домой, дверь мне открыла моя жена Оля. Лицо у неё было белое.

– Серёжа Дрофенко умер.

Я решил, что это дурацкий слух. Ведь видел его пару часов назад. Оказалось, что это правда. Он умер прямо в ЦДЛ от асфиксии за обеденным столом.

Я не помню в ту пору смерти, которая произвела бы такое впечатление на окружающих. Все как-то растерялись. Потом все начали писать стихи о Серёжке.

Ни у кого они не получались. Оказалось, что все его очень любили. Состоялся большой вечер, на котором Дмитрий Николаевич читал Блока и играла великая Наталия Гутман.

Мне тогда приснился поразительно достоверный по деталям сон. Будто я сижу в нашем отделе поэзии с Сергеем. Только стены в комнате почему-то кафельные, как в нашем дворовом магазинчике. Мы разговариваем, причём я сознаю, что Серёжка умер, но нам это не мешает. Потом он встаёт и говорит: «Ну, мне пора, змей...». И я осторожно спрашиваю его, а как он думает добираться туда, куда ему теперь надо. Откуда он туда думает добираться? И он удивлённо отвечает мне: «Как откуда? С аэродрома».

 

Юрий Ряшенцев.

Цитируется по публикации в журнале «Знамя», 2007, № 10.

 

«Ночи с прерванными снами...»

 

Когда думаешь о Сергее Дрофенко, не покидает чувство горестного недоумения. Красивый, интеллигентный, талантливый, яркий человек, человек-праздник. И нелепая, досрочная, «чужая» смерть. Но, вырванный из жизни, поэт на долгие годы остался в памяти, в стихах друзей. Благодарным воспоминанием – и непреходящей болью.

К счастью, настоящая поэзия не привязана ко времени. Сергей Дрофенко стал не только их, но и нашим современником. Читая стихи, ощущаешь присутствие автора почти физически. Порадуемся, что он был и есть, что безжалостное забвение не смогло поглотить его светлое имя.

 

Благословим же этот дар,

и ночи с прерванными снами,

и то, что и озноб, и жар

однажды приключились с нами.

Слёз откровенных не таи.

Что нам стихия чуждой прозы?

Свободно льются эти слёзы.

Они мои. Они твои…

 

Борис Суслович, октябрь 2017.

 

Иллюстрации:

фото Сергея Дрофенко; эссе, посвящённое ему;

могила поэта на Бабушкинском кладбище;

обложка книги «Обращение к маю».

 

Фотографии – из свободных источников в интернете.

 

 

Стихотворения, посвящённые Сергею Дрофенко

 

Андрей Вознесенский


Сергею Дрофенко


Серёжа – опоздали лекари!
Серёжа – не закуришь «Винстона»,
смущающийся до корректности,
служитель муз без раболепия...
Ещё во вторник, кукарекая,
сквозь окно тебя высвистывал
в живые заросли ветвистые
из заседанья редколлегии!

Да что слова! Одна софистика...

Такая чистота раздавлена.
Бессильны заклинанья «чайников».
И нет ни бога и ни дьявола,
и есть Всемирная Случайность.

Чего уж, всё одно – не выживешь,
Летучей Вечности товарищ.
Из этой мглы тебя не вызовешь.
Лишь ты ночами вызываешь.
 

1970

 

Елена Аксельрод

 

Памяти С. Д.

 

Ялта безлюдная. Мы вдвоём.
Год шестьдесят девятый.
Мы заплатили за весь окоём –
Так мы были богаты.

Четверть века транжирила я.
Казалось, запас бесконечен.
Море сухое. Пустая бадья.
Мне расплатиться нечем.

 

1998

 

Юрий Ряшенцев

 

* * *


Я очнулся от сна, потому что
хохотал за окошком Пушкин.
Он кричал, что у старого «хорьха»
сильно спущены задние шины,
стало быть, за шампанским Наташа
до обеда уже не поедет –
можно, стало быть, Блока читать ей,
не откладывая до заката.

Я не сразу о том догадался,
что смеётся хозяин избушки –
Журавлёв, воплотивший когда-то
в странном фильме невольника чести,
путешествующего в Арзрум.

Я приехал к Серёже Дрофенко
поудить с ним безумную рыбу,
налетавшую в приступе смеха
на нелепые наши крючки.
Я забыл, что он зять Журавлёва.
И с артистом ещё не знаком я.

Но лишь третьего дня старый ящик
мне по милости Госфильмофонда
показал позабытый шедевр.
Было видно до крайности плохо:
кинескоп был ровесник генсека.
Но со звуком не знал я проблем,
и внимал, как в шмелином Тифлисе
беззаботно, беспечно, бесстрашно
всё смеялся ребячливый Пушкин
и твердил благодарно: «Мадлоб!»*

Это было хорошее время!
Я имею в виду эту дачу,
а не русско-турецкую брань.
Сколько все мы смеялись: и Дмитрий
Николаич, и две его дочки
(из которых меньшая – Наташа),
и Серёжка, и я, и скворцы,
и рыбёшка из искристой Искры –
молодые плотвички, чей хохот
и беззвучен при снятье со снасти,
и загадочен – whatdoesitmean?..**

Вот сидишь на траве у веранды –
из проёма оконного слышен
Пушкин, звонко читающий Блока
на закате имперской судьбы.
____________

*Мадлоб (груз.)
спасибо
**
What does it mean? (англ.) – Что бы это значило?

Подборки стихотворений