Семён Крайтман

Семён Крайтман

Четвёртое измерение № 33 (129) от 21 ноября 2009 г.

Подборка: Удайпур, Златоуст и другие…

* * *

 

дождь падает клочьями,

брызгами,

как слюна

бегущего пса.

получилось так, что любые

в последнее время

мною

придуманные письмена

начинались словами:

«прощайте, мои дорогие».

ночь лежит на руке

увесиста и мягка,

напоминая о свежевскопанном чернозёме,

темнота продавливается через пальцы сжатого кулака.

люди, живущие в ожидании поезда, на перроне,

ещё не знакомы с истиной: поезда –

выдумка долгих зим да сырого ветра.

как ребёнок, впервые узнавший

про «никогда»,

я стою, зажмурившись.

опасаясь поверить в это.

за моею спиною дождь шевелит леса,

станционный дядька

греет руки на кружке с чаем.

«что уж теперь...» – говорит.

«теперь – говорит – ты сам»…

 

господи, бог мой,

я так по тебе скучаю.

 

* * *

 

я побежал.

дорога шла на юг.

я знал вперёд все лежины вокруг,

трущобы, волчьи ямы, перепутья.

как приближенье зверя со спины,

я чуял их,

и ветви бузины,

и ветви ясеня, и липовые прутья

хрустели, гнулись, били по глазам.

орешник прел,

срывалась стрекоза,

слепя зрачок мой целлофанным взмахом

незримых крыльев.

по сырой тропе

я шёл, бежал на юг,

и злой репей,

треща, с меня сцарапывал рубаху.

дворовый шут, жидёнок, пионер,

повешенный на собственном ремне

в мужской уборной,

в физкультурном зале,

я побежал....

созвездие Гуся

смотрело вслед мне, холодно грустя,

и ветер пел,

по миру разнося

золу

сожжённых мной

домов собраний.

 

* * *

 

прошло сто лет.

полковнику никто...

так что же скажешь о простом майоре?

похожее на старое пальто,

забытое гостями в коридоре,

висит недвижно небо за окном –

в размытых складках, трачeнах, прорехах.

и тянет прелой горечью ореха.

и сам майор

не помнит ни о ком.

 

приходит вечер.

женщина права.

всё исчезает вдруг,

как скорый поезд

на переезде:

прошлые слова,

потом тоска по ним,

потом способность

почувствовать тоску.

беги, лови

рассеянные по ветру фигурки.

майор ведёт.

майор играет в жмурки.

хватает воздух в поисках любви.

 

и лета ждёт.

и узкою рукой,

такой обратной званию – военный,

он по окну катает мякиш хлебный –

солоноватый, слипшийся, ржаной.

 

* * *

 

и дом в горах.

и озеро в горах.

дом в середине озера.

и стынет

туман у берега.

тумана позади

светлеет лес.

прозрачен и правдив.

 

у берега,

в горах,

посередине

весны,

где тонкий, леденцовый наст,

в себя вобравший выраженье глаз

всех тех, кто прожил жизнь из любопытства,

подламывает талая вода,

текущая неведомо куда.

вдыхать её,

и пить

и не напиться.

 

всё минет, кроме правды.

по весне

вдруг понимаешь, что стихи честней,

чем человек их некогда писавший.

недвижен лес.

и озеро, и дом.

и лёд на озере.

и небо подо льдом.

и стаи птиц на фоне голубом,

как капли высыхающей гуаши.

 

* * *

 

вокзальный буфет,

где щербатый пол

тоскливо и тяжело пропах

варёной капустой,

сырой крупой,

тамбурной случкою впопыхах,

закрывают в полночь.

гремит замок.

скуластая женщина

из ведра

тянет серую мешковину.

– куда, милок?

и я говорю:

туда...

 

и киваю на окна,

где ночь и муть,

и Урал, и Евус,

где по кaмням

да по тропам хвойным

держать мне путь

вернее ему – меня.

 

и курлычет голубь,

и бьёт в стекло,

и женщина мажет воду

и говорит:

– слышь, нерусский,

прими своё барахло.

и вообще замри.

 

* * *

 

покачнулась на ветке.

щёлкнула.

сорвалась.

затрепетала крыльями торопливо.

из ладони в ладонь

я ссыпаю горячий кварц.

ветер ерошит его.

ветер дует с залива.

 

если к морю лицом,

где косяки сирен

пенную, тихую песню свою канючат, –

слева земля.

её называют «плен».

справа тоже земля.

её называют «случай».

 

а внизу города,

про которые я писал.

пределы Дана,

отдыхающие от зноя.

словно спящая женщина

с морскими блёстками в волосах.

легко укрытая

тонкою простынёю.

 

* * *

 

«вот и ушёл наш муж» – говорит она.

витамины что ли,

в смысле любовь – весна...

и смотрит в глаза мне

и голову наклоняет.

 

а я шучу:

– а как же, шучу, ремонт?

и потом говорю:

– хорошо ещё не на фронт.

«кто ж его знает» –

говорит она. –

«кто ж его знает».

 

надо бы что-нибудь доброе,

да никак.

порожняк, он, выходит, и в Африке порожняк.

ветер, болтающий

о чём-то своём с листвою.

вот теперь понятно, что значит:

«время не пустишь вспять».

вот теперь понятно.

а что я могу сказать?

да и столько поэтов вокруг,

что слова ничего не стоят.

 

но ты, говорю, не тушуйся,

смотри в окно.

лучше ранним утром.

вроде ещё темно,

но свет уже намечается.

он уже на подходе.

это единственный час,

в котором великий мир

доступен глазам

без цветастых и шумных ширм.

так высок

и так

недосягаемо благороден…

 

* * *

 

скол слюдяной

в глазах басурманина –

бес.

злость в глазах,

искра, нелюбовь-печаль.

рука его – кость,

суха, словно летний лес,

как сосновый лес,

узловата рука, горяча.

он смотрит на юг.

всегда и везде на юг.

он живёт здесь тысячу лет,

десять тысяч лет.

он выучил местные песни,

когда поют

их,

то он,

тянет поющим вслед.

поцелуй его – пагубь,

ягода воронец.

не иди к нему сероглазая –

не спастись.

он глядит на юг,

надеется, ждёт чудес,

ищет по небу белых,

нездешних птиц.

но время забыло о тех,

кто живёт в плену.

бросило им:

мол, выскочу на часок,

перекурю.

и пропало.

и высохшую траву

он гладит так,

будто

это морской песок.

 

* * *

 

гудит пчела.

оборванный платан

заигрывает с собственною тенью.

пчела летит

вслед своему гуденью

от розовых

к оранжевым кустам.

пойду.

размякшим, липким

городам

прощальный взгляд,

как сумку на перроне,

оставив.

слово «никогда» – синоним

всем остальным известным мне словам.

по шелестящим, высохшим пескам,

без цели, с неукрытой головою,

вдоль ветра летнего,

вдоль утреннего моря

пойду.

я так умело расплескал

смешную жизнь,

что, выронив из рук,

вернее, отшвырнув в сердцах лопату,

могильщик мой,

вспотевший и сопатый,

угрюмо пробурчит:

– напрасный труд.

 

* * *

 

рябь на воде.

волны идут рысцой

к тёплому берегу.

неторопливый ветер

на открытых плечах

лёгкую сушит соль.

женщины побережья смеются.

приходит вечер,

внезапный так, что невольно

шепнёшь: «за что?»

закроешь глаза,

станешь искать причины.

как слепой будешь тыркаться

между пляжных нелепых зонтов,

наступать на чужие вещи,

спрашивать: что случилось?

каждый раз, когда я

пробую написать

для тебя письмо,

глаза цепенеют от страха

очутиться с собою наедине.

тетрадь

путается в паутине

не значащих ничего каракуль,

и тогда я спускаюсь к морю.

прохладный шум

не даёт мне услышать

звуки собственной речи.

бормотанье о том, что я ещё напишу...

женщины побережья смеются.

приходит вечер.

 

* * *

 

о чём бы писали поэты, не будь зеркал,

комнат покинутых,

утренних коридоров?

 

окна гостиницы открываются в облака.

внизу, в зелёных кустах, копошится город.

говорливый, тесный, высокий.

стекло и сталь.

тем неожиданней среди башен увидеть дворик

англиканской миссии.

в окружении тёплых пальм,

в душной тени – церквушка.

за нею море.

порт.

китаянки.

кукольные глаза

какой-то династии,

давно потерявшей возраст.

чужие мужчины их держат несмело за

детские бёдра.

к лицу прилипает воздух.

жара,

колышется море,

огни.

потом

пары заходят в бар.

садятся за стол у двери.

мужчины пьют и смеются,

пытаясь не вспомнить дом.

и ждут,

чтобы всё это кончилось поскорее.

 

* * *

 

и вот с тех пор

не проходило дня

чтоб утром,

глядя из окна,

меня

не забывала ты.

и получаться

с годами это

стало лучше.

труд,

терпение

всегда своё возьмут.

и вот с тех пор

не проходило часа,

чтоб я, ключом царапая замок

почтовой дверцы,

не искал листок,

записку, букву, чёрточку,

и лишний

раз убеждаясь:

«почтальон в беде»,

не уходил придумывать себе

тебя и всё

описанное выше.

садясь за стол у жёлтого окна,

я ждал, когда слепая пелена

задрапирует стены

и всего лишь

на несколько минут позволит мне

увидеть утро, женщину в окне

и обратиться к зеркалу:

«а помнишь?»

минуты прожиты.

в лицо плеснув водой,

я выхожу во двор.

наперебой

чудные птицы, выражая радость,

чирикают насмешливый мотив,

увидев, как валюсь я,

зацепив

лежащий у порога

пыльный август.

 

* * *

 

а в озёрном городе Удайпуре

пологий берег птицами исцарапан.

как застывшие капли цветной глазури,

блестят их зрачки.

ломкие птичьи лапы,

в совершенстве зная грамоту междуречья,

выдирают в глине

загадочные фигуры,

каких-то не здешних, пляшущих человечков.

точки, чёрточки...

в городе Удайпуре

начинается вечер.

темнеют дома,

дороги

затягиваются сумерками,

смешанными с песком, и

ветер вздыхает.

из ветра выходят боги –

лупоглазые куклы

с повадками насекомых.

солнце теряется

в неуспевших подсохнуть лужах.

голос мой становится тих и тонок.

и отсутствие ночью эха наводит ужас,

как всерьёз размышляющий о грехе

ребёнок.

 

* * *

 

там был октябрь.

и посветлевший лес

шуршал дождём,

как фантиками дети.

и поезда в Челябинск-43-й,

а может в Златоуст-136-ть

стучали глуховато.

номера

тех городов,

среди дубов и сосен

затерянных,

не вспомнить.

дождь и осень...

и снова дождь,

и мокрая кора.

 

мы шли на станцию.

я торопливо врал,

настойчиво протискивая руку,

и изредка прислушиваясь к стуку

составов уходящих за Урал,

в какой-нибудь мистический и злой,

таёжный оттиск Нижнего Тагила.

мы целовались так непроходимо,

так тесно

и дождливо...

так светло

 

на полустанке клочковатый кот,

мальчишка с беломориной за ухом...

 

поджав под бок имущество своё,

на лавке спит, полуоткрывши рот,

совсем ещё не старая старуха

в цветном платке.

октябрь.

небытиё.