Семён Каминский

Семён Каминский

Новый Монтень № 27 (267) от 21 сентября 2013 г.

Короткие истории от первого лица

 

Как Владимир Семёнович спасал нас

 

Конец шестидесятых. Длинные волосы, брюки из хлопка с лавсаном со строго измеряемым клёшем (25 сантиметров, не меньше!), семиструнные гитары и Высоцкий. Моя гитара (Черниговская музыкальная фабрика, 7 руб. 50 коп.) достаётся мне по огромному блату («от дяди Иосифа»), она тяжёлая, тёмно-красная с жёлтым подпалом. Гриф ужасно неудобный, струны стоят высоко и прижимать их трудно, но неожиданно оказывается, что его можно поднять повыше просто с помощью ключа от больших чёрных часов, стоящих на секретере в гостиной. Вместо обычных металлических струн вскоре удаётся раздобыть нейлоновые – это тоже большой дефицит. Я холю гитару – зачем-то натираю вязкой, крепко пахнущей полиролью для дерева, найденной у мамы в кладовке, борясь таким образом с существующими и несуществующими царапинами на её прекрасных боках. Я не расстаюсь с ней почти никогда, даже таскаю за собой в школу, но не днём, а на внеклассные посиделки. Уже выучены пять «главных» аккордов – «звёздочек» в ре-миноре и несколько вариантов «боя» правой рукой. Высоцкий с бобин заучен в страшном количестве, песен двести, не меньше. Всем нравится, и я всегда и везде в центре внимания, причём взрослые, на удивление, принимают такое пение с не меньшим энтузиазмом, чем мои ровесники. Это внимание окружающих к себе сильнее и приятнее даже портвейна и сигарет, уже неоднократно опробованных, поэтому дурные привычки совершенно ко мне не прилипают. Только шальные песни, жёсткие мозоли на пальцах, хрипловатый, иногда действительно немного сорванный голос – знаете, под кого.

Осень, везде на улицах города – плакаты «Всесоюзная перепись населения», а мы каждый вечер бродим с гитарой и моим другом Витькой из соседнего двора по этим улицам, скверам и набережной Днепра. Я умудряюсь орать песни даже на ходу, он совершенно не умеет играть, но что-то восторженно подпевает. И – ощущение постоянно приподнятого настроения…

Однажды мы сидим с ним на скамейке, среди ивняка, в глубине широкой зелёной посадки на набережной. Скамейка эта должна была чинно стоять на аллее перед речным парапетом, но кто-то её сюда, в укромное место, до нас перетащил, и постаралась, видимо, большая компания: скамейка тяжёлая, деревянная, белая с чёрными изогнутыми чугунными ножками и такими же боковыми опорами. Почти стемнело, и нас накрывают уютные тени, а перед нами у реки – неяркий голубоватый свет редких высоких фонарей на бетонных столбах. Я что-то наигрываю.

Неожиданно из-за деревьев выходит группа крепких парней, гораздо старше нас, блатного вида, навеселе и явно ищущих развлечений. Их пятеро, но кажется, что десять. Они быстро окружают нашу скамейку, и один из них, главный, в фуражке и с приподнятой толстой верхней губой, начинает приставать к Витьке с вопросами. Дело пахнет очень серьёзным мордобитием, к тому же Витька – резкий и вспыльчивый – хотя испугался не меньше моего, но уже насупился и вот-вот скажет что-то поперёк. А вокруг, на набережной – ни души, так что, похоже, мы влипли с нашей любовью к вечерним прогулкам в рискованных местах. Убить, возможно, и не убьют, но покалечить могут крепко, тем более что боец среди нас только Витька, а я – хилый очкарик, освобождённый от «физры» ещё с 5-го класса по причине шумов в сердце (был тогда такой популярный детский диагноз). И сейчас сердце это бешено колотится где-то в конечностях, с шумом или без – я уже не знаю, но чувство полнейшей нереальности нарастает.

Тут вожак замечает гитару на моих коленях и снисходительно говорит:

– А ну, сделай нам что-нибудь...

И я делаю. Я не знаю, что он ожидал, но я, сам себе удивляясь, не забыв ни одного слова и как бы даже спокойным голосом (по крайней мере, мне так кажется), пою:

 

В тот вечер я не пил, не пел,

Я на неё вовсю смотрел,

Как смотрят дети, как смотрят дети.

Но тот, кто раньше с нею был...

 

Я пою «Нинку», «У тебя глаза, как нож», «За меня невеста отрыдает честно» и ещё две-три песни. Наше окружение как-то обмякает, расслабляется. Они постепенно рассаживаются вокруг на траве и на скамейке и слушают очень тихо, не перебивая ни словом, ни резким движением. Вожак вытаскивает из внутреннего кармана куртки начатую бутылку какого-то вина и говорит, обращаясь только ко мне, уважительно:

– Будешь?

Я вежливо отказываюсь и, почувствовав момент, встаю:

– Мы пойдём...

Они совершенно спокойно говорят нам «пока» – почти все, по очереди, и мы, как бы не спеша, ретируемся сначала на освещённую аллею, затем, чуть быстрее, переходим через дорогу – к магазинам, к людным улицам. Мы идём всё быстрее и быстрее, почти бежим, и только через несколько кварталов Витька останавливается – и говорит, говорит мне что-то восторженное. А я и так знаю, что я – большой молодец. Впрочем, не только я. И даже совсем не я – Владимир Семёнович...

И всё ещё в диком восторге от неожиданного спасения и от себя самого, я останавливаюсь на перекрёстке возле одного из плакатов про перепись, на ходу придумываю нечто каламбурное, задиристо-матерное и такое же бессмысленное, как этот плакат, и тут же громко декламирую, к новому восторгу своего приятеля:

 

Скоро будет пере-пись!

Красота – хоть за...бись!

 

 

Проблема выеденного яйца

Отрывок из очерка «Чикагские менты»

 

…В обеденный перерыв часто гуляю в ближайшем лесопарке по асфальтовым дорожкам среди газонов и прудов. Однажды мне навстречу по дорожке движется полицейский «форд»: такое патрулирование – дело, в общем-то, обычное. Машина широкая, нам с ней не разойтись. Я, естественно, схожу в сторону, на травку – это ведь Власть, да ещё и на транспорте, движется мне навстречу…

После трёх лет жизни в Америке мы, по примеру других, решили переехать из города в пригород – спокойный, чистый, просторный, с хорошими школами. В семье у нас подрастал младший сын и, в первую очередь, нужно было думать о его безопасности и качестве образования. Небольшой «таунхаус», купленный в кредит в одном из чикагских пригородов, вполне соответствовал нашим чаяниям. А то, что на работу приходилось ездить неблизко, так это для здешней жизни – норма. Все на колесах, помногу часов каждый день...

Вскоре, к сожалению, мы обнаружили, что не все в порядке в нашей новой обители. По утрам на большой деревянной веранде, пристроенной к нашему дому с заднего двора, стали появляться в немалом количестве разбитые яйца… следовательно – мухи, запах, грязь. Нетрудно было догадаться, откуда яйца попадают к нам во двор: скорее всего, ночами балуется великовозрастный детина из соседской семьи, проверяет нас, новоприбывших, на прочность. При этом гаденыш нарочито приветливо здоровается с нами при встрече на улице.

Решились заявить в полицию. Полицейский прибыл на следующий день, полюбовался на следы «преступления», с серьёзным видом подтвердил, что всё это неприятно (как будто мы без него этого не знали), предположил, как и мы, вину того же самого персонажа – и ушел... А разбитые яйца продолжали появляться на веранде с тем же постоянством, особенно после того, как мы старательно убирали всю эту дрянь, смывая водой из садового шланга.

Мы продолжали звонить в полицию, наш знакомый патрульный приезжал еще пару раз – с таким же результатом. Он, правда, проинформировал нас, что уже беседовал с нашим юным соседом и что тот вообще на контроле у полиции за причастность к наркотикам и хулиганству, но доказать его вину полиция в нашем случае, мол, не может. Вот если б вы видели, как милый юноша это делает, тогда...

После такого рассказа мы всерьёз испугались: когда наш сынишка возвращается днем из школы, дома никого нет. Школьный автобус, конечно, подвозит его прямо ко двору, но дверь-то он открывает сам, и вокруг обычно нет ни души – все на работе. А что, если этот самый хулиганистый соседский подросток перейдет с подбрасывания продуктов на прямые действия – испугает или ударит малыша? Вот тебе и спокойная жизнь! И полиция, получается, ничего не хочет делать?

Короче говоря, пришлось решать вопрос самим, пойти на хитрость (ну прямо, как на родине, где, к сожалению, привыкли надеяться только на себя). Я завел с вредным парнем разговор на улице, возле его дома, и, как бы между прочим рассказав о проблеме (вот кто-то нехорошо шалит у нас на заднем дворе – кто бы это мог быть, не знаешь?), сообщил, что установил с помощью полиции систему наблюдения и ночного видения, и если кто-то попадется, тому не поздоровится...

Полёты яиц прекратились навсегда. А вскоре нашего молодого соседа забрали – и надолго. Видимо, за те дела, которые полиция посчитала более серьезными нарушениями и смогла это доказать. Он и поныне там.

Что ж, хорошо – что хорошо кончается, и будем считать вышеописанное мелкой и нехарактерной проблемой, случившейся с одной отдельно взятой, недавно приехавшей в страну семьей, не совсем тогда понимавшей английский язык и местный менталитет, ведь проблема, по сути, не стоила выеденного яйца (буквально, разбитых яиц)…

…В обеденный перерыв я часто гуляю в ближайшем лесопарке по асфальтовым дорожкам среди газонов и прудов. Однажды мне навстречу по дорожке движется полицейский «форд»: такое патрулирование, как известно, дело обычное. Машина широкая, нам с ней не разойтись.

Я, естественно, схожу в сторону, на травку – это ведь Власть, да ещё и на транспорте, движется мне навстречу. С удивлением замечаю, что громоздкая черно-белая машина съезжает на травку тоже, уступая дорогу... мне. Мне ли? Оглядываюсь и убеждаюсь, что никого на дорожке вблизи нет, так что этот маневр патрульный делает именно из-за меня! Я возвращаюсь на дорожку, гордо продолжаю свою прогулку, и, несколько обнаглев, даже руку приветственно поднимаю, поравнявшись с машиной. Полицейский в черной форме и черных очках тоже приветствует меня. Выходит, здесь главный – я?..

 

Сметана

 

Между первой и второй – перерывчик... Да, да, закусывайте, а пока позвольте мне рассказать нечто... гастрономическое. Ну почему «молчи, Яша», почему? Я не скажу ничего крамольного, тем более что уже не 37-й, и не застой, и КГБ уже давно нет... И нас там уже нет, в той стране. Так что не закрывай мне рот, товарищ Берия.

Со сметаной у меня особые счёты. Лет в тринадцать, летом, мама послала меня в магазин «на проспект» (так, в отличие от нескольких других гастрономов, называли большой продуктовый магазин, расположенный в длинной сталинской пятиэтажке рядом с центральным кинотеатром на центральной улице города; кинотеатр, естественно, назывался «Родина», центральная улица – проспект Карла Маркса; а как же ещё – в украинском городе, в шестидесятых годах 20-го века?). Так вот, послала меня мама за сметаной. Я согласился пойти, но «с боем» – и не потому, что ленился, а потому что был настолько стеснительный, что даже в магазине боялся рот открыть – там же надо было что-то говорить, спрашивать. А мама, конечно, этого не понимала, думала, что я ленюсь. Хотя, если б она меня не посылала в магазин, я, наверное, и до сих пор боялся разговаривать с людьми и вам обо всём этом ничего не рассказал... Мне показалось, что вы сказали: «И слава богу»?.. Нет?

Поплёлся я, значит, мимо кинотеатра в гастроном, было лето, жарко, на мне – тонкие светло-серые брюки (мама пошила), вообще-то я ими здорово гордился. В руке – авоська, в авоське – чистая стеклянная банка и крышка, сметану-то продавали тогда на развес... или разлив, как правильно сказать?

Очереди в магазине, на удивление, не было. Не очень внятно я попросил у продавщицы молочного отдела «кило сметаны». Она набрала мне сметану из большого серого бидона, орудуя черпаком с длинной ручкой, взвесила; я заплатил названную сумму в кассу, вернулся и отдал чек. Продавщица поставила заполненную банку на высокий прилавок-холодильник между нами, и я, протянув вверх руки, попытался закрыть банку тугой пластмассовой крышкой. В доли секунды скользкая банка вывернулась из моих корявых рук и выдала почти всё своё холодное, густое, белое содержимое на переднее стекло прилавка, на мою рубашку и штаны. Продавщица какое-то время почти невозмутимо смотрела на всё это, затем, не говоря ни слова, протянула мне пачку листов плотной коричневатой обёрточной бумаги, а затем, забрав банку на свою сторону, немного оттёрла её тряпкой и закрыла моей злополучной крышкой. С горящей физиономией я принялся убирать сметанный потоп со всех доступных мне мест – со стекла, пола, штанов... Потом собрал скомканные мокрые бумажки в урну, сунул несчастную банку с остатками содержимого в авоську и помчался домой. Но уже не по проспекту, а задними дворами, где это было возможно, стараясь ни на кого не глядеть.

Дома меня не ругали, если не считать одного тихого слова «шлемазл»1, сказанного бабушкой, когда я появился в дверях, а мама бросила мои штаны в миску с горячей водой и стиральным порошком «Новость»… и пошла за сметаной. Сама. Штаны удалось спасти, и я потом ещё долго щеголял в них – до конца лета.

Следующим летом мы отдыхали с родителями в Бердянске. Как? Вы не знаете Бердянска? Этот такой городок на Украине... в Украине, да я помню, так теперь надо говорить. Совершенно верно, на Азовском море. Тихое, жаркое место... Очень терпкий, сладкий запах больших смолёных баркасов, которые лежат чёрными блестящими глыбами повсюду на берегу. Можно отколупнуть от борта кусочек смолы и нюхать… Как хорошо я, оказывается, помню этот запах. И почерневшие от смолы руки. И вереницы серой сухой таранки – повсюду: на заборах, в домах, в летних кухнях... Ну, да-да, мы сейчас – о сметане.

Мама с младшим братом должна была возвращаться домой раньше (ей нужно было на работу), мы с папой остались отдыхать в Бердянске ещё на одну неделю. А кулинар из моего папы – никакой (из меня по наследству – такой же). Поэтому на обед мы ходили в какую-то дохлую местную столовку недалеко от моря, а завтрак и ужин папа сочинял сам. Одним из таких его сочинений являлась тарелка сметаны с крупно накрошенным туда хлебом – он сказал, что в его детстве, в войну, в эвакуации, это было для него самым замечательным блюдом. Ну, я, наверно, не выжил бы в эвакуации, потому что после такого блюда мне стало, мягко говоря, хреново... а может, в войну сметана была не такая жирная. В общем, меня стошнило – и не один раз… извините, сидим за столом… и после этого я долго употреблял сметану только малюсенькими порциями. Потом, правда, это прошло. Всё проходит.

А тут вот ещё что. Знаете, какая у моей жены девичья фамилия? Сметанкина. Фамилия, скажу вам, относительно редкая. Если взять телефонную книгу нашего города, то разных Сметаниных вы найдете много-много, а Сметанкины – только её семья. И во дворе, и в школе, и в институте, где она училась, все друзья всегда называли её не по имени, а только так – Сметана. Привет, Сметана! В кино идёшь, Сметана? Пошли на перекур, Сметана... ну, это уже позже. Сейчас, наверно, звучит смешно – у нас такие большие дети, и вообще...

Так что мне, можно сказать, опять повезло с этой сметаной... Вы же её знаете, характер ещё тот! Нет, ну не то что мы живём плохо... По-разному. Да и кто – хорошо? Только теперь, когда мы прожили вместе уже двадцать лет, я смотрю на свою жену и вспоминаю не очень приличную... да, ты уже мне говорила: сидим за столом, но из песни слов не выкинешь... в общем, я вспоминаю такую народную поговорку: «Своё говно – сметана»…

Что ты кипятишься, опять – «Яша, молчи»! Тут все свои люди, шутки должны понимать.

Вы спрашиваете, есть ли в «оливье» майонез? Нет, его мы не кладём, лучше – сметанки.

 

---

1. Несчастный, неловкий, придурок (идиш).

 

Драка

 

– Скажи, ты дрался когда-нибудь по-настоящему? – неожиданно спрашивает она.

– Ну, я не помню... наверно, нет, – несколько озадаченно отвечаю я.

– Что – совсем никогда не дрался? – она возмущённо приподнимается на локтях.

– Да, вроде никогда... – я присаживаюсь на край кровати.

– А почему? Я думаю, что настоящий мужчина обязательно должен драться, чтобы заслужить уважение. Вот Полянский…

– Не было у меня такой необходимости – драться. – В задумчивости я, как обычно, смотрю куда-то в сторону и вытягиваю губы трубочкой. – И почему это «настоящесть» мужчины определяется таким образом? Есть другие способы заслужить уважение...

– И не били тебя никогда?

– Не били. Ну, было пару случаев в детстве и молодости, когда могли отлупить, но мне везло – обошлось. Вот, например, на первом курсе, через несколько месяцев после начала занятий, пошёл я с одной девушкой на танцы в спортзале института. А она до знакомства со мной успела несколько раз сходить на свидание с другим парнем, который был старше – с четвёртого курса, крепыш, спортсмен. И как только начала играть музыка, он подходит ко мне и вызывает на улицу. Я собрался выходить (не от большой смелости, а потому что толком ещё не сообразил, что делать). Но тут подлетает к нам один из наших сокурсников, азербайджанец Мази, боксёр. Он, оказывается, очень уважал меня за пение и игру на гитаре – я даже не знал этого. Я тогда почти всюду таскал гитару, и Мази неоднократно слушал мои песни на вечеринках в общаге. «Нэт, – говорит Мази моему сопернику, – он ныкуда не пойдет, я пойду». И они вышли. Оказывается, там за дверями несколько приятелей крепыша ждали, чтобы со мной разобраться. Мази вышел и сразу дал им понять, что я, мол, – его друг и, если что, он готов за меня заступиться. С Мази связываться они, конечно, не решились: и сам он был отчаянный, и в институте училось немало других ребят из Азербайджана. Не дай бог тронул бы кто одного из них – все ребята с Востока за него бы отомстили, мало бы обидчикам не показалось. Короче говоря, вечером после танцев мы с этим крепышом спокойно встретились в комнате у Мази, поговорили. Выпили по рюмке. Крепыш говорит: «Да ладно, мне она совсем и не нужна, гуляйте. Это я так – из принципа». Ну, мы ещё выпили за принцип, и ещё...

– А если бы тебе всё-таки надо было подраться, ты бы не струсил? – перебивает она.

– Ну, если бы на-а-до... – тяну я, – однако, думаю, во многих случаях есть способ, чтобы этого избежать и решить проблемы мирным путём.

– Есть проблемы, которые никак не решить мирным путем, – в задумчивости она, как обычно, смотрит куда-то в сторону и вытягивает губы трубочкой. – А Полянский – он точно может подраться за справедливость...

И после короткой паузы твёрдо добавляет:

– И за меня!..

– Хорошо, о Полянском мы поговорим завтра, – я встаю и собираюсь уйти.

– Нет, подожди, – настойчиво продолжает она, – вот ты каждый день бегаешь по утрам и делаешь зарядку с гантелями. Это для чего? Чтобы быть сильным, да? Значит, ты всё-таки готов подраться? И дать в морду какому-нибудь врагу?

– Я делаю зарядку по утрам уже много лет – привык я так. И для здоровья...

– Для здоро-о-вья... – разочарованно тянет она.

– Всё, спи! – решительно заявляю я, щёлкаю выключателем и выхожу из её спальни.

Жену я нахожу в той комнате, где стоит компьютер. Она сидит в наушниках и что-то увлечённо рассматривает на мониторе.

– Ну, что? Она спит? – чересчур громко спрашивает жена, завидев меня краем глаза и не поворачивая головы.

Я пытаюсь что-то сказать, но она тут же продолжает:

– Мне нужно сегодня работать допоздна, так что завтра утром её отводишь ты... Так что ты хотел?

– Послушай, – наконец говорю я, – а ты, случайно, не знаешь, кто это у них там такой по фамилии Полянский?

 

Рисунки Андрея Рабодзеенко