За стеной три раза прогудела сирена.
Значит, утро.
Значит, рабочая смена.
Токарь Василий Сычёв, небритый худой парень лет тридцати, с громким «ыыых» поднялся с кровати.
На общей кухне уже собрались мужики, дети, которым в школу, заспанные тётки в халатах. Но не Василий.
Недавно выданный по талону личный (да!) электрочайник вскипел, и Василий залил порцию биоконцентрата, наслаждаясь моментом.
Через 15 минут он был уже в спецовке и направлялся к лифту.
Завод располагался в том же блоке, пятью этажами выше. А раньше Василию приходилось переходить из блока в блок и добираться пересадками с лифта на лифт целый час – когда работал на Глинском станкостроительном.
– Самосбора что-то давно нет… – задумчиво произнесла в воздух студентка Лида.
– Ну не в лифте же! – прикрикнула на неё моложавая Тамара Петровна, – ща накаркаешь, застрянем, и накроет. Потом нас ликвидаторам от стен отскребать!
– Тамара Петровна, отстаньте от неё, – процедил Сычёв.
А сам подумал: «Ну значит, самосбор. Значит, отскребут».
На этаже об этом не принято было говорить. Никто не хотел вспоминать, как верхний этаж захлестнуло на пять семисменков, как люди открыли двери своих ячеек, изнемогая с голоду. И как отряд ликвидаторов никого не нашёл, даже останков не было.
И зачем думать о том, что наш этаж тоже захлестнёт самосбором, может – на смену, а может – навсегда. О том, почему половина кнопок лифта опечатана.
О том, как сын Анатолия Петровича подписал контракт на цикл. И не вернулся, оставаясь в списке боеспособного состава ликвидаторской бригады 444.
Василий уже направлялся к своему станку, как на завод прибыла делегация с верхних этажей. Женский голос прохрипел из динамиков: «Всем собраться в актовом зале». Блин, даже поработать не дают.
– Здравствуйте, товарищи! – крикнул толстячок в очках. – Сегодня будет смотр рабочих мест, а потом сбор пожеланий и замечаний. Но перед этим хотелось бы поблагодарить машиностроительный завод имени Гриборьева за полное выполнение поставленных задач за квартал и понижение процента брака. Именно такие, как вы, как мы с вами, рабочие, верящие только в свои руки, – приведём наш большой родной дом в светлое будущее. Инженеры в НИИ трудятся над покорением стихии самосбора, ликвидационная бригада 444 зачищает этаж за этажом от порождений, шпионов и вольнодумцев. Однако же в нашем блоке расплодились сектанты и тунеядцы – препятствия на пути к процветанию. Бетоноворотчики молятся на дом, но сами ничего не делают для него и совращают молодежь. Чернобожники, изъеденные своим страхом, поклоняются стихии гибели и несут плесень на чистые этажи. Искатели – те и вовсе пытаются найти выход из нашего общего дома, этих тёплых бетонных стен. Будто бы выход есть. Но нет, товарищи. Нет богов кроме человека. Нет выхода.
Оставь эту надежду навсегда – вот что мы говорим этим элементам и вам, товарищи!
Толстячок, чьи тонкие кисти рук не знали физического труда, хотел ещё что-то добавить. Но тут взвыла сирена. Лицо толстяка резко утратило весь пафос, и он со всеми заметался, ища выход. В актовый зал стал проникать еле уловимый запах сырого мяса.
Самосбор.
Значит, отскребать.
* * *
Сычёв быстрым шагом шёл в сторону своего цеха, рядом с которым располагался массив гермоячеек как раз на такой случай.
Лиловый туман уже начал подступать к ногам, когда старушка Маня (ответственная за безопасность труда) решила закрыть гермозатвор. Отважная бабушка славилась тем, что никто из её цеха никогда не оказывался снаружи во время прихода самосбора.
Пять минут в ячейке была гробовая тишина. Первой не сдержалась Тамара Петровна:
– Вот накаркала же Лидка. Ни с кем не видится, рожать не хочет, пьёт кисель и кашу ест в своей ячейке. Живёт как сыч! – и укоризненно посмотрела на Васю.
– Значит, отскребать… – сорвались невольно с губ Сычёва мысли.
– У, культисты, смотрите мне! Донесу на обоих – и вас ликвидаторы в порошок сотрут. А нас не тронут, людей порядочных.
Но Вася был глубоко в своих мыслях и не услышал.
«Зачем? Зачем отскребать? Зачем партия? Зачем нужны те детали, что я точу? Нигде применения не нашёл. Откуда взялся этот дом чужой? Зачем и кто построил тысячи блоков, лифтов, ячеек – большинство из которых не было нанесено на карты? Зачем жив человек? И за что он погибает?»
Спустя смену сирена перестала выть. Ещё через смену ликвидационный корпус объявил об окончании очистки цехов от «последствий» – так называли тут чёрную жидкость, плесень, изуродованные тела, часто становящиеся хищными, газ и всё остальное, что оставляет на этажах самосбор. Саму же стихию никто не видел. Никто из способных что-то рассказать. Но запах мяса знали все. Хотя никто вживую этого самого мяса не нюхал.
Толпа изголодавшихся, усталых работяг вывалилась в проход. Каждый шёл в свою ячейку. Каждый, у кого была семья, надеялся провести остаток смены с нею. Но, конечно, одна половина набухается, а другая половина ляжет на койку и уснёт. А потом все пойдут на завод разгребать завалы заготовок, чинить станки, переписывать забытые на столах документы с архивных копий. И так до следующего самосбора. Семисменка за семисменкой, цикл за циклом. Стакан за стаканом.
* * *
Василий сидел за столиком и пил кисель из концентрата. Хотелось спать, однако же совсем не хотелось торчать в ячейке за гермодверью. Насиделся уже.
Вышел в коридор. Дети играли в мяч, Петя Пупкин распевал похабные частушки, бренча на самодельной балалайке под неодобрительные взгляды дам.
Тамара Петровна ходила взад-вперед, сильно выпимши.
Лида бесшумно сидела на лавке. По всему виду девушки читалось, что у неё случилось что-то хорошее. Лида смотрела на Васю.
Он подсел рядом.
– Привет! Я Вася Сычёв.
Лида слегка улыбнулась.
– Никого я тут не знаю, ни с кем не общаюсь. Как и ты, наверное. Знаешь то чувство, что дом чужой?
– Да, Вась. Так он и правда чужой. Вот только сказать о том некому.
– Люди рожают, сами не зная зачем. Погибают, не зная за что. И дети их погибают. И не видит человек в жизни своей ничего кроме бетона, потолков и стен. И куда ни пойди – везде стены. И потолок. Может, хоть ты знаешь, зачем оно всё ТАК? И можно, чтоб не ТАК было?
– Знаю. Можно. Только никому не говори, – Лида сидела, смотря куда-то сквозь стены.
– Мм? – Вася понял, что наконец-то он не один.
– Я уж давно отучилась, взяли на работу в НИИ. Официально мы заняты средствами биозащиты. Неофициально – проект старика Алексея Верных. О нём ни партия, никто не знает за пределами очень узкого круга исследователей. Точнее, искателей. Слыхал, как жиробас речь толкал? Мол, выхода нет и не надо, поставим под контроль самосбор… А потом в самосборе и сгинул. Так вот – это он про нас, элементов. Первым классом школы жизни будет нам тюрьма, а к восьмому нас посмертно примут в комсомол.
– Знаешь, я не удивлён, – сказал Василий, – я удивлён лишь тому, что так мало ищут выход и думают о нём. Ведь разве возможно это: человеком быть – и без тоски – и не искать… Ну так как, нашли?
– Тише. Пойдём. Тут на нас уже косятся.
Тамара Петровна нависла над Василием.
– Слышь, Сыч, совсем с ума сошёл? Сам с собой говоришь. Лида – та сгинула прошлой сменой. И ты сгинешь, если дальше так будешь. Что-то морда у тебя недобрая…
Лида тихо стояла и чему-то улыбалась у своей гермодвери.
Шепнула тихо: «Передай, чтоб детей не отпускала сегодня. Теперь на нашем этаже будет».
– Тамара, без шуток, без сарказма. Вы детей своих не отпускайте сегодня. Славные пацаны, спортом занимаются. А не ровён час накроет.
Женщина докурила сигарету за одну затяжку и ушла, не сказав ни слова, но вполне убедительно выпучив глаза.
* * *
Часом позже за дверью выла сирена. Гулкий ветер (или что это?) молотил в гермодверь. С той стороны что-то скрежетало. Слышался мат вперемешку с речами на клокочущем нечеловеческом языке.
И, полностью игнорируя ею же предсказанный скрежет за стеной, Лида пила пряно пахнущий сладкий раствор, который называется «кофе». Сказала, что кофе делается из растения кофе, что б это ни значило.
– Зачем, говоришь, и когда построили? Есть одна история. Мне её рассказал Алексей.
Давным давно, много циклов назад, так давно, что прадеды прадедов уже не застали, – жили люди. Наверху. Зима покрывала просторы кристаллами инея. А лето дарило тепло множеству деревьев, зверям земным, птицам летучим и людям вольным. Потолков там не было. Вместо них было небо. А вместо полов была земля. Советский Союз исследовал в Уральских горах (не спрашивай, что это, не поймёшь) заброшенную шахту. Кто шахту прокопал, никто не знает. Ни угля, ни телег не нашли. Только пути железнодорожные со шпалами. И сеть тоннелей.
Собрали экспедицию, отправили искать конец путей. Экспедиция не вернулась. Отправили другую. Та так же во тьме под горою сгинула. Нашли лишь обрывки бумаг с неразберихой, про каких-то «нелюдей», и, мол, это их метро. Башни там – те, что вниз растут. Дыра это! «Гору за сто километров обходите, идиоты».
И тут уже выдвинулась рота солдат с группой химиков, физиков, биологов. И вот она, увы, вернулась.
Изможденная радиацией толпа людей говорила про двери, шлюзы и башни. И лучше б не говорила.
И принесли они точный маршрут до «шлюза». Ну кто ж их просил!
Как он, шлюз, выглядит – уж никто не помнит. Вот только обнаружили учёные за шлюзом компактные пространства.
Надо было подать 15 киловольт от атомной электростанции, шлюз фонил рентгеном, выл, скрежетал, раскалялся и открывался.
Электромагнитное излучение позволяло формировать с той стороны разные объекты посредством некой «чёрной флегмы», что там находилась. Так начался проект Город.
Жидкость, добавленная в бетон, формировала комнату за комнатой в процессе «самосбора».
Скрытое ото всех место планировалось сделать городом победившего социализма. Без труда появлялись продукты. Стены. Телевизоры и мебель.
Заселяли учёных, поэтов, художников, чтоб человек жил и занимался творчеством, пока искусственный интеллект совместно с чёрной флегмой будут делать всё остальное.
Но как только шлюз заманил людей поглубже – закрылся лавинообразно. И тогда-то «рай подземный» явил свою истинную природу. Кто попал под радиацию, кого смыло самосбором, кто инфицировался чёрной флегмой и сошёл с ума. Бывшие надменные материалисты стали славить какого-то неведомого им «чёрного». Кто-то стал славить бетон. А партия продолжала славить человека. Погрязшего в первобытной трясине, прозябающего – призывала стать царём сих болот. Умирающего – королём гроба. Забетонированного заживо – метростроителем.
– И... как свалить-то… – сквозь зубы процедил Василий.
– Своими силами – никак. Дыра та – не людьми была сделана. Только если снаружи, сверху руку тебе протянут – выйти можно. Он – поможет.
Люди пали сюда в один момент, по щелчку. Не было деградации, не было градиента и постепенного ухудшения.
Но протянет. И ключ есть. Пошли.
Лида подошла к гермодвери. За ней бушевал самосбор. Слышался гул сирены, вопли и скрежет.
– Ну что, готов?
– К чему?
– За дверь, – улыбнулась Лида.
Василий думал. Минуту осмыслял, что именно он сейчас сделает. Но – не сомневался, ни капли.
– Да.
Лидия достала из нагрудного кармана кисть. Чётким, твёрдым почерком вывела над дверью:
«Вся оставиши, надеждой живущий, врата отворят тебе». И нанесла на дверь знак. Слова загорелись алым.
Василий никому не сказал, что видел после. Там.
Сказал только про лестницу.
Как вывела она из бетонного ящика где-то в глуши.
Как бесконечно глубоко было небо. Как восходил алый, добрый огненный шар – как осветил он траву, играл лучами в речке.
Как бежали по траве, сняв берцы.
Как летел рядом с ним звенящий, тонконогий конь.
Как хотелось вперёд и сквозь.
Как умер. Как жив.
Как надежда была оправдана.
И как понял, что дома.
© Саша Самурай, 2026.
© Татьяна Литвинова (иллюстрация), 2026.
© 45-я параллель, 2026.