Сара Погреб

Сара Погреб

Вольтеровское кресло № 29 (341) от 11 октября 2015 г.

Подборка: Восклицательный знак кипариса

* * *

 

Я прощаюсь со слякотью.

В первые дни октября

Над Москвой дотемна просевают снежок через сита,

Тороплюсь надышаться скользящею влагой досыта,

Окунуть в эти лужи обувки осенней копыта,

А уж туч волокнистость,

российскую их волокиту

Не затмит для меня никакая на свете заря.

 

Эта хлябь, эта твердь – на роду мне написанный мир.

Братья в братских могилах.

Над предками чахлые ивы.

И родимыми стали районного ветра порывы,

И залистаны дали, как детские книги, до дыр.

 

Изложил Шафаревич,

                     Куняев пристукнул печать –

Про меня, русофобку,

                     вердикт повсеместно размножен.

Если вправду взашей, и проклятье вдогонку –

                                                                уложим

Серебро нашей речи.

                     И золото рощицы тоже

(Как растерянно светит, застигнута днём непогожим!),

Чтобы спрятать поглубже. Укрыть.

                                           И потом завещать.

 

* * *

 

Синее небо. Чёрная птица.

В странном наклоне пространство кружится.

Ствол... Ухватиться успела едва –

Это кружится моя голова.

 

Будто на палубе, будто морячка,

Нет, не упала. А на море качка.

Видишь, сравненьями я не нова –

Это кружится моя голова.

 

Как на качелях – выше и ниже.

Дальнее – дальше, близкое – ближе.

Так прилепиться без клея и шва!

Это кружится моя голова.

 

Мимо меня – многогорбое стадо.

Око верлибру верблюжьему радо.

Шёрсткой к холму припадает трава.

Это кружится моя голова.

 

Вот уже звёзды разного ранга.

«Брызги шампанского» – давнее танго...

В парке, не в зале.

                   Память жива.

Нижутся сами на нитку слова –

Это кружится моя голова.

 

 

* * *

 

Мы теперь – самаритяне.

Озираемся безмолвно.

Горизонт, как в океане,

И холмов застыли волны.

 

Всё торжественно и скупо.

Ось вращается без скрипа,

И огромный синий купол

За несуетность мне выпал.

 

Каменистые террасы.

Пятна крон.

         Внизу – посевы.

В мире нет древнее красок,

Чем оливковый и серый...

 

Ветер смаху налетает,

Паруса белья мотает.

А над вами снег кружится

И в душе моей не тает.

 

 

* * *

 

Я вижу, куда я уйду:

За ближнюю эту гряду,

За ту, что за ней. За другие,

Такие уже дорогие.

 

Над древней землёй полечу

Вперёд, забирая направо,

Ни речки тут нет, ни дубравы,

А песенку я захвачу.

 

Там белая едет коза,

И детские видят глаза:

Товару полно на тележке –

И сладкий изюм, и орешки.

 

Там едет коза торговать.

И предки мои торговали.

Убили их всех. Постреляли.

Фарфален*. Уже не позвать.

 

Еврейское сердце болит,

И боль эта неизлечима.

Не козочка – белая тучка бежит

По небу Иерусалима.

 

_____

*Фарфален – потеряно (идиш).

 

* * *

 

Тот овальный каток небольшой

С фонарём, удлиняющим тени,

Промелькнёт и исчезнет порой,

Как забытое стихотворенье.

 

Он и близок, и странно далёк

Вечер тот без особых событий,

Словно я вспоминаю каток,

Где встречаются Левин и Кити.

 

Фигуристов у нас ещё нет,

Телевидения – и в помине,

Но деревья от инея сини,

И качается в сумраке свет.

 

На виду у заснеженных крыш

Ты на миг уподобишься птицам

И летишь – ну почти что летишь! –

И виньеткою росчерк круглится.

 

Репродуктора хриплый мотив,

И касанье щеки, и смятенье –

Я забыла вас, не позабыв,

Как хорошее стихотворенье.

 

* * *

 

Всё-таки полуостров –

                  это не то, что остров.

Будто бы разбежался, но недостаточно быстро.

Будто бы разбежался,

                  будто на всю железку,

А всё же не оторвался от взлётной своей полоски.

 

Полуостров похож на лошонка,

                  что расстаться с маткой не может.

И мила родная лощинка, и просторами растревожен.

А остров плывёт в океане,

                  не оглядывается, не тонет,

И взмылены волны, как кони,

                  а он не боится погони.

 

О, остров – это не просто!

                  Почти – это полуостров,

Контур чего-то и остов –

                  тоже ещё полуостров,

Полуостров – всё наше рвенье,

                                    и терпение,

                                             и упованье,

А остров –

         дрожь оперенья

                  стрелы в момент попаданья.

 

И вот я в комок сжимаюсь,

Я кнопку в себе нажимаю,

Осечки не остерегаюсь,

Смотрите: опять разбегаюсь...

 

* * *

 

З. Ф.

 

Зимние яблоки. Не скороспелые.

Поздние. Твёрдые. Зрелые. Целые.

Ливнем их било. Грозой колошматило.

Солнце им было суровою матерью.

Ветки сгибались, и листья ржавели –

Яблоки зрели. Яблоки зрели.

 

* * *

 

Бездомность некая уюта:

И беспорядка вроде нет,

Но ты в бегах, и почему-то

Особенно рассеян свет.

 

До поглощённости от лени

Не два шага, а только вздох.

Оглохла ты? Или весенний

День неожиданно оглох?

 

Бочком, обнявши спинку стула,

Плывёшь ты вдаль, и в той дали

Ты вся, ты будто утонула

И будто на краю земли.

 

А улица меж тем промокла,

И, сплющив мягкие черты,

Снаружи дождь прижался к стёклам,

А изнутри прижалась ты.

 

* * *

 

Так загадочно налип он,

Так от всей души насыпан,

Что деревья и кусты,

Словно в августе, густы.

 

Сквера белые страницы.

Что на них напишут птицы?

На фонарике берет,

Как на мне в пятнадцать лет.

 

Для меня вся эта милость,

Солнца зимнего огонь,

А снежинка не кружилась –

Села прямо на ладонь.

 

* * *

 

Купы зелени сырой.

Cпит бульвар подобьем луга.

Ты открой меня, открой,

Я заволгла, как фрамуга.

 

Взаперти нельзя глотнуть

Ни глотка родной погоды

И лица не окунуть

В неба дремлющие воды.

 

Просто настежь! Хорошо...

Млечен путь рассветных улиц.

Ветер поверху прошёл –

Все деревья оглянулись.

 

* * *

 

Темны предрассветные глуби.

Тоска не такая на вкус:

Не то что меня не полюбят,

А будто сама не влюблюсь.

 

И горькая канет утеха –

Обиды хлебнувши сполна,

Свою остановку проехать,

И даль не узнать из окна.

 

Несчётно – ну что нам считаться? –

Cветало над миром при мне.

Но как это –

          не улыбаться

В толкучке, как наедине?

 

 

* * *

 

Как стремителен мутный ручей!

Птичья трель и быстрей, и звончей

У весны и у раннего лета.

Ветер молод и нетерпелив.

И кружится он, заворожив

Все аллегро, да и аллегретто.

 

А у осени медленный взгляд.

В невесомости звуки звучат

Чуть замедленно, будто куранты.

Уходя, оглянувшись назад,

Я возьму, если выбрать велят,

Эти чистые реки анданте.

 

* * *

 

Нет, так не пахло блюдо никакое,

Как мамино фальшивое жаркое.

Картошка, лук и шелуха для цвета –

А мяса и на свете будто нету.

 

Жизнь полосата – вот замёрз, вот жарко.

И небеса то пасмурны, то ярки,

Но нетерпенье, притворясь терпеньем,

Обожествляет самый жест подарка.

 

Я не жадна. И мне не нужно много.

Но без просыпу всё темна дорога.

Блесни на солнце светлой полосою –

Уже глаза повыело росою.

 

* * *

 

Д. С.

 

Рассвет и сумерки. Рассвет

И сумеречный час природы.

В их красоте избытка нет

И есть подобье непогоды.

 

Как март, бредущий по воде

Сквозь туч опущенные гривы,

И как ноябрь, его порывы,

Лицо в слезах – в сплошном дожде.

 

По мерке сшитая пора

Для светлого воспоминанья,

Для запоздалого признанья,

Для подозренья, что пора.

 

* * *

 

Мне снился шум прибоя,

А это только ветер.

Уже меня с тобою

Знакомые не встретят.

 

У облаков летучих

Нет вести ниоткуда.

Запропастился случай,

Не говоря про чудо.

 

Листва оттрепетала,

Под ветром поредела,

А я ещё не стала

Какой тогда хотела.

 

Про это

 

1

 

Припомнишь – будто тронешь снова.

В моей душе хранятся впрок

Зимы свалившейся обновы

И речки летний бережок.

 

Но погляжу – и поспешаю

В мой Ариэль, домой, сюда,

Где дали без конца и края,

А за грядой – гряда… гряда…

 

У всех кончается дорога.

И лист слетит, и ты умрёшь.

Твой дед и сын узрели Бога,

Ты ж, басурманка, если строго,

Чего же просишь или ждёшь?

 

Ни дальних сфер. Ни воскрешений.

Мне хочется звезды во мгле.

И снов, невнятных сновидений –

Как на земле. Как на Земле.

 

2

 

И если я сейчас умру,

То всё равно сверх ожиданья

Соприкасалась с мирозданьем

И утречком, и ввечеру.

 

За что такой мне даден срок,

Стесняюсь спрашивать у Бога.

Как выпало, легла дорога,

И край холмистый рядом лёг.

 

Все беды вспомнить не могу,

Но были чудные мгновенья…

Как драгоценные каменья,

Перебираю. Берегу.

 

3

 

Сколько лет, сколько зим!

Путь влечёт сквозь года –

То длиннее, то круче, короче.

Ох, известно куда,

                      неизвестно – когда,

Вот поём и, бывает, хохочем.

 

Голубая планета, что будет с тобой?

Гнев стихий не имеет границы.

На закаты в полнеба,

                      на бегущий навстречу прибой,

На соседскую кошку –

                      хвостище пушистый трубой –

Всё гляжу и гляжу: там, боюсь, не приснится.

 

Но зато пустяков я и знать не хочу:

От инфаркта или от инсульта?

Призовут – опечалюсь,

                      но в срок улечу,

В утешенье – пока доберусь – захвачу

Ту партиту под пальцами Гульда.

 

А финал – без меня – и торжествен, и прост.

Раздвигаются кем-то кулисы.

Нет у жизни конца –

                      многоточие звёзд…

Восклицательный знак кипариса!

 

Вот история какая

 

1

 

для чего объяснить не могу

киноплёнку в себе берегу

не какой-то особенный день

а посмотрит другой дребедень

 

лодки мокрый дощатый мосток

длинный остров кусты и песок

[склейка] тащится наш эшелон

по бескрайности наискосок

 

дети мамы кругом старики

чемоданы узлы узелки

чтобы легче достать в мой рюкзак

втиснут сверху борис пастернак

 

полки сбиты подобие нар

тэбэцэ это кашель и жар

и сиянье коричневых глаз

и готовность к судьбе про запас

 

пью из кружки отдельной моей

из раздвинутых тянет дверей

лязг на стыках качает и мчит

со звездою звезда говорит

 

[склейка] едем а двое стоим

от костра подымается дым

тихо рань предрассветная тьма

жив ли ранен

           умру без письма

 

2

 

И когда зараза минет,

Посети мой бедный прах.

А Эдмонда не покинет

Дженни даже в небесах.

А. Пушкин, А. Шнитке

«Пир во время чумы», песенка Мери

 

пускай ничто не вечно под луной

но я зажмурюсь и возникнут сбоку

скамеечка где ты ещё со мной

магнитофон в одном из верхних окон

 

и голос

           сердце дрогнет неспроста

мелодия трагически чиста

её мы вместе до смерти любили

ни ты ни я до смерти не забыли

но что мы можем унести туда

 

есть разная чума

                      пока я тут

хочу до крайних тающих минут

на том пиру упиться без предела

печалью и весельем

                      красотой

которая нас краешком задела

и чудом вознесла над суетой

 

темнеет небо гаснущего дня

пылай огонь

           спой мери для меня

 

3

 

была в ухабах вся дорога

зато не жалуюсь долга

не хлеба

           неба было много

бульваров что почти луга

 

и заштрихованных дождями

и колким снегом фонарей

и расстояний между нами

и поездов

           скорей скорей

 

война победа но эпоха

гнала и гнула не туда

не просто впроголодь и плохо

а лжа а лагеря

                      беда

 

свой невезёж тащили сами

и всё темно

           не полоса

меня лечили и спасали

больших поэтов голоса

 

уже я с горочки спустилась

а даль как в детстве далека

ну как иначе

           утомилась

но всё мне кажется

                      легка

 

планете худо жизнь хлопочет

но где-то к близкому концу

в мои как дочка смотрит очи

и будто гладит по лицу