Сара Погреб

Сара Погреб

Вольтеровское кресло № 13 (325) от 1 мая 2015 г.

Подборка: Лицом на простор и закат

* * *

 

В июне, в том году суровом

Идёт поверка: все ли тут?

На фронт уходят Миша с Лёвой,

Меня с собою не берут.

 

Отправки ждём. В кулёчке – вишни.

Ограда вся в тени берёз.

И я за ней, как третий лишний:

Ведь у меня туберкулёз.

 

От Кировской – не по проспекту,

А по Шевченковской крутой –

На запад был прочерчен вектор

С неумолимой прямотой.

 

Идут не быстро. Потихоньку.

Поют. И сбоку я пою

Про казака, что на вийноньку

Поехал и погиб в бою.

 

Каверна – это плохо дело,

Но, если честно посмотреть,

И я как Лёвка бы успела

У пулемёта умереть.

 

О тот прощальный край перрона,

И грохот грома отдалённый,

И руки холоднее льда.

Отцов увозят эшелоны,

Сынов увозят эшелоны,

Увозят милых эшелоны

Совсем не так, как поезда.

 

* * *

 

Как мы любили, как жалели

Тех первых мальчиков своих!

И, несчастливее иных,

Те чувства вправду не ржавели.

 

Мы были из единой плоти,

Ещё тянулись и росли,

И вот они уже в пехоте – 

На вздыбленном краю земли.

 

Одни и песни, и порывы.

Одним волненьем души живы.

Одна родная сторона.

Губами мы к губам прижались,

Прощальным взглядом обменялись

Да карточками поменялись...

А встречи не было. Война.

 

* * *

 

Из Ариэля в Иерусалим...

Вершины и долины молчаливы.

В склонённости седеющих олив

Сквозит намек на ниспаданье ивы.

 

Намёк, что нет, не сгинуло, с тобой

То, что взаправду за душой имелось –

И ранний свет, и ворох бед, и зрелость,

И что сбылось, и сколько не сумелось,

И смотрит вниз сквозь сумрак голубой

Созвездие,

                 слывущее судьбой.

(Пустое! Суть – в эпохе, и в стране,

И в тоненькой не рвущейся струне).

 

В дороге от хлопот отчуждены,

Мы сваливаем в кучу впечатленья:

Вот склон почти отвесной крутизны,

Вон серый гурт пасущихся каменьев.

 

Теперь я возвращаюсь в Ариэль.

Ныряет и взбирается автобус...

И гор неповторимых карусель,

Как будто поворачивают глобус.

 

* * *

 

О, это сопряженье линий

И вознесение холмов.

И небосвод, в зените синий

И побледневший у краёв.

 

Какой простор. Светло и грустно.

А дали все зовут: «Гляди»!

И собственническое чувство

Шевелится в моей груди.

 

Здесь жили первые евреи.

В шатрах. Задолго до стропил.

Здесь солнце ближе и мощнее,

А кровь и море – солонее.

Для этих мест нас бог лепил!

 

По красной глине дождь лупил...

 

* * *

 

Ш. Ш.

 

Он был, благословенный этот миг.

Как среди всех фигур явленье круга

И как в столпотворенье встретить друга,

Простор веков передо мной возник.

 

Божествен легкомысленный покой

Между вчера и завтра. Посредине.

Стада холмов сошлись на водопой,

Плывет звезда над глубиною синей.

 

Я полюбила камни и траву.

Я не уйду.

           Я тоже уплыву.

 

Не видно...

 

За речку, бежавшую около детства,

За вербу спасибо судьбе.

А я добежала, и некуда деться,

Возьми мою душу к себе.

 

Лопочут кусты, низвергаются воды,

Прислушиваюсь к ворожбе...

Не видно земли для второго исхода,

Возьми мою душу к себе.

 

Меня не смущает суровость обряда – 

На лавке в последней избе.

Ограды не надо. И гроба не надо.

Возьми мою душу к себе.

 

* * *

 

Нам кто-то отпускает сны.

Нездешний город на рассвете.

Ступени каменные эти,

Толпа деревьев вдоль стены.

 

Неподалёку, за углом

Однажды я тебя искала.

Нашла. Руки не выпускала,

Но жизней не связать узлом.

 

Не часто. Если суждено,

Мы снова где-то в зазеркалье,

Где те, кого мы потеряли

И с кем навеки заодно.

 

Как у Тарковского в кино

Косящее смещенье далей.

 

* * *

 

Д. Ш.

 

Когда становилось мне плохо

И меркло свечение дня

И жёсткою хваткой эпоха

За горло хватала меня,

И ласточки – на карантине,

И страх, как у мух в паутине,

И гнилью тянуло не зря, –

Бегом.

          К Пастернаку. К Марине.

Как к пробке от нашатыря.

 

О, свежести дух неразменный!

Окрестность души суверенной.

Созвездия. Ветки. Вода.

И что – по сравненью с Вселенной –

Не смерть, а всего лишь беда?

 

По гроб задолжала когда-то

И Галичу я, и Булату.

Все любят сегодня Булата– 

Я ими лечилась когда-то.

От шока, от грусти тяжёлой

Просветом, намёком, крамолой.

Стихи проступали сквозь шумы,

Гитара бренчала в крови,

И времени облик угрюмый

От гнева светлел и любви.

 

Жажда

 

З. Г.

 

Не знаю за что, но за что-то в награду

Внимательный блеск мимолётного взгляда.

А голос – от Бога. Сбывание снов.

Стихов водопад,

                    и поток,

                               и прохлада,

 

И нет утоленья!

                   Бесценен улов,

Но нет утоления... Шторы раздёрни:

Просторы апрельскую пьют тишину.

А голые ветки похожи на корни,

Из неба сосущие голубизну.

 

 

* * *

 

Марии Петровых

 

Я домолчалась до стихов,

Хотя так истово молчала,

Как если бы пообещала

Пропеть всю жизнь свою без слов.

 

То вверх, то вниз, но больше вниз

Меня судьба моя вела,

И грустный этот вокализ

Я пела чисто, не врала.

 

Не знаю средства я от бед,

Но крашен детством белый свет,

Холмы пустынны и тихи,

И всё кругом – стихи, стихи...

 

И листопад. И снегопад.

И всхлипы ветра невпопад.

 

* * *

 

Деревьев смутные фигуры.

Слепое шастанье ветвей.

Залётный ветер – снеговей

Трубит начало увертюры.

 

Чуть слепленные хлопья влаги

Бессонно сыплются с небес,

И промокательной бумаги

Не вдоволь заготовил лес.

 

И в булькающие потоки

С холмов и с гор вода помчит,

И флейты голосом высоким

Вторая тема зазвучит.

 

И предусмотрены капели,

И птичьи посвисты и трели,

Сосульки падающей звон.

Отринь, душа, ошмётки скуки,

Расправь, раскинь вольнее руки,

Чтоб спеть со скворкой в унисон.

 

Ах, вольность! Достоверность чувства!

А нет её – одно паскудство. 

 

* * *

 

Сырых ветров колокола,

В разрывах – синева.

Весна плыла. И уплыла,

Но где-то здесь жива.

 

Луну и звёзды отдала,

И – кругом голова.

Любовь цвела. И отцвела,

Но где-то здесь жива.

 

Тоска черна – хоть свет, хоть мгла,

И ни к чему слова.

Беда пришла. Потом прошла,

Но где-то здесь жива.

 

Здесь, где пульсирует родник,

Ещё свежа листва.

Как чувства срез, повиснул миг,

И край небес к нему приник,

И в обертонах звук возник –

И явь не так жива.

 

* * *

 

Блаженство обид и укоров.

Разрыв – это всё ещё связь.

Как сухи становятся влажные взоры,

В отсутствие чьё-то вперясь.

 

Но в убыли – малая прибыль.

Душа, точно пашня, пуста.

Кто выбыл из счастья, тот всё-таки прибыл

В иные края и места.

 

Тут лес, предвечерний и хмурый,

И тесно деревья стоят,

Но высятся где-то просветов фигуры

Лицом на простор и закат.

 

* * *

 

Судьба припасла мне заброшенный парк.

Про сад и мечтать невозможно.

Чтоб тихо редел, ненавязчиво пах

И чтоб без автобусов можно.

 

Чтоб посуху шла, а по лужам брела.

Пакет целлофановый в сумку взяла

И села на дальней скамейке.

Чтоб осень хозяйкой дорожку мела.

И зябкость пространства бессмертной была.

И – скок воробьиной семейки...

 

Наш дом с телефоном за ближним бугром.

Сюда б хорошо забираться вдвоём.

Расхристанный клён осенит нас крылом,

А если еврейский случится погром,

За нас заступиться попробует гром,

И куст задрожит, и кровишку прольём

Не дома, не на пол с потёртым ковром –

На землю.

          На милую землю.

 

* * *

 

Пирамидальный тополь у ворот

Похож на кипарис под здешним небом.

И возникает город ранний тот,

Который был, а кажется, что не был.

А кажется – приснился на заре,

Когда в окно вошёл рассветный холод.

Мой юный друг – он только будет молод.

Всё впереди:

          и вьюга в январе,

И март процокает за февралём,

Кроша на лужах ледяные кромки.

Нас метят грозы мелом и углём,

Пока над вымыслом мы слезы льём,

И строчкой околдован голос ломкий...

 

Потом запели песни про войну –

И ту, где дан приказ ему на запад.

Потом война. Победа.

В ту весну

К воде и к ветру примешался запах

Уже заметный – гнили и вранья.

И будто потемнело без огня.

 

У власти – зоркой! – есть на всё цена.

Но мы из рук не ели,

                              и отчасти

Могла бы меньше мучить нас вина:

Да, выживанье. Но не соучастье.

 

За стих держусь. За цельный небосвод

Держусь.

          И подоспел исход, излёт.

Отрыв... Но много раньше – отслоенье.

 

А до всего – прекрасный тополь тот

И длинный клин неомрачённой тени.

 

* * *

 

Пробудиться, когда темнота не как сажа черна,

А уже посерело от первых корпускул рассвета.

Ухватить волоконце сквозь пальцы уплывшего сна –

Боже мой, ерунда, –  и расстроиться как-то при этом.

 

– Ничего, – говорю я себе, – ничего. Но зато

Ты увидишь мистерию:

                              вынырнет жёлтое солнце

Между двух самарийских пологих кремнистых холмов,

Что раскосы и смуглы,

                              как скулы японца.

 

Сон уплыл, но куда? Неизвестно куда.

Не туда, не туда ли,

Где мы жили,

          дружили,

                    тужили,

                              служили?

Где нас обижали?

Где хаос и напасти. Пахнет кровью от власти.

А лужи и листья – всё те же...

И откуда привозит недобрые свежие вести

Любой мимоезжий.

 

Наконец я на этой земле. Я в еврейской стране,

Чтобы всё, что случится, со мною случилось.

А Россия во мгле. Но Россия осколком во мне.

Мы бываем вдвоём.

И она мне приснилась.

 

* * *

 

В уши мне напел хамсин:

«Реве вiтер вельми в полi».

Всё очнулось поневоле,

Память – демон-властелин.

 

И веселье, и тоска.

И поминки, и застолье.

Даль томительно близка –

«Реве вiтер вельми в полi».

 

* * *

 

На север смотрю, не на юг, не на запад.

Туда, через светлые дали и мрак,

Где, жёлтой листвой тротуары заляпав,

Гуляет Маринин российский сквозняк.

 

Что стоит пустяк пограничного знака

И сколько – родная возвышенность черт!

Со мной переделкинский дом Пастернака,

Пахра, где Твардовский и Зямочка Гердт.

 

Тот север – твержу, не привравши ни грамма, –

Мне близок – иначе, чем Ближний Восток...

И там над Днепром моя бедная мама,

С еврейского древа слетевший листок.

 

* * *

 

З. П.

 

Просыпаюсь от щебета. Древа рассветного чудо –

Это тремоло птичьего хора, органного гуда.

Нет, не выхлопов треск, не будильник, представьте,

                                                                                а щебет.

Ну, не детство, не юность, но все-таки ветер оттуда.

Отучиться сердиться. И заболевать от обиды.

Что такое обида для сердца, видавшего виды?

Если даже врасплох.

                              Есть секрет, я тебе его выдам:

Сделай медленный вдох.

                              И особенно медленный выдох...

 

Просыпаюсь – и щебет! Зовёт ариэльская птаха:

– Поскорее расправь свои длинные крылья для взмаха!

 

* * *

 

Б. Х.

 

В самых разных скопленьях света

           одновременно существуем.

Я готовлю к обеду котлеты.

           Неожиданно блещет река...

Босиком обхожу по песку я

           эту линию береговую –

Над чугунною сковородкой

           неотрывно колдует рука.

Многомерность, ну, многоканальность –

           это главная божья милость.

Мироздания универсальность

           в малой капле души уместилась.

В каждом дереве сосуществуют

           кольцевые годичные взносы,

И, соседствуя, в нас кочуют

           детский лепет и поздние слёзы.

 

Не успев надивиться чуду,

           от истока близимся к устью.

В океан, в Навсегда и Повсюду

           по родимому млечному руслу.

А за нами, сквозь гул расстояний –

           сновидения, воспоминанья,

Хлороформный обвал расставаний

           и земных облаков очертанья...

 

Едет сын. Домываю двери.

           Куст волнуется у калитки.

Напеваю песенку Мэри –

           вы не помните? Пушкин и Шнитке.

Сбоку в зеркало поглядеться...

           (Все мы дети до старости лет).

Кто на этой плите без дверцы

           будет после готовить обед?

 

В Переделкине

 

В гремящей небесной лохани

Подсинены белые тучи.

Покапало с них и подсохло,

И ветер обмёл все углы.

И вынутый мне попугаем

Закрученный трубочкой случай:

Пригорок спускается к соснам

И к серой плите из скалы.

 

О, дачных веранд запустенье.

Прихожая. (Раньше бы – сени).

И узкая лестничка круто

Приводит вас прямо туда.

По вымытым

           в дождь непролазный,

По вытертым этим ступеням

Он в шлёпанцах – через ступеньки...

С обувки стекала вода.

 

А там – широко и высоко.

Простор поредевшей поляны.

Восток загляделся на запад,

И свет переменчив двойной.

На травах настоянный запах

Процежен сквозь марлю тумана,

И в блещущих стёклах сполохи,

И вечность бредёт стороной.

 

Там книги. Их меньше чем мало.

Там вдавленность узкой кровати.

Конторка его ожидает,

Запрятаны в ящик листки.

Повыросли быстро берёзы,

И, боже, берёзы некстати! –

Ведь застят любимое поле,

Дышавшее с правой руки.

 

Не диво, что угол поэта

Всему человечеству нужен.

Стихи его с музыкой мира –

Родня. Как полоска зари.

Смотрите, как вещного мало,

Как скупо,

           как вольно снаружи,

Когда так без меры – навынос

И так безоглядно внутри.

 

 

Йом-кипур

 

Сыну моему Авруму

 

Такая синь и облако – гора.

Над взгорьями такой распах простора!

Мне с этим чудом расставаться скоро.

Но нет, ещё не сказано: пора.

 

Минута – это, знаете, не миг.

Подумать только: целая минута!

Достанет, чтоб приник ты и отник

И полдуши, любя, отдал кому-то.

 

А час? А день, что до звезды светил?

А если – год?

          Вторая жизнь. Без шуток.

Чтоб вспомнить всех,

          вразбивку сотни суток,

Для грусти, для улыбки промежуток.

Подарок? Дар…

          То Он тебя простил.