Роман Смирнов

Роман Смирнов

Все стихи Роман Смирнов

  • Август вечерний
  • Белая ворона
  • Вакансия «А»
  • Вновь десять множилось на сто
  • Внутренний карман
  • Выход
  • Две сестры
  • Дожди Елабуги
  • К Годовщине
  • Как хорошо быть дома одному
  • Ливень eleven
  • Мальчик с футляром
  • Мой октябрь
  • На оси
  • Ну, здравствуй…
  • Оживляя Кая
  • Октябрь
  • Рокер
  • Смысл
  • Старый домик
  • Стук-постук – это град, это гром.
  • Четвёртое время

Август вечерний

 

Вечернее удушливое время

то тем, то этим движется двором,

высвечивая лица, как Вермеер,

засвечивая виды на втором.

 

Дневное настроение «iowa»,

повизгивая, сходит всё на нет.

Релаксэфэмность спального района

преобладает в этой стороне.

 

У мамочек, на лавочках сидящих,

коляски в поле зрения стоят,

и можно поболтать о настоящем,

про будущее вслух не говоря.

 

Ни ветра нет, ни облачка, так сухо,

так августно, так тихо вообще,

что лямки бесконечной бытовухи,

снимаются бретельками с плечей…

 

Сгущается. Дремота. Воскресенье.

Блаженно каждой твари на Земле.

Привыкший к увяданью, как Есенин,

фонарный столб отключен по зиме.

 

Молчащие и тонущие лодки – 

стареют мужики за пивларьком – 

и день уходит лунною походкой,

и долго держит руку козырьком…

 

Белая ворона

 

Белая ворона

под моим окном

продавала книги.

Время к тому том.

 

Нет, не продавала.

Что там сто рублей?

Белого Андрея,

нет его белей,

 

Пушкина и Блока, 

Тютчева, Э.По,

Верна, Твена, Шоу…

Шёл трамвай в депо

 

мимо той старушки.

Вот уже темно.

Я смотрю на это

грустное кино

 

месяц или больше.

Да, сейчас она

сложит книги в сумку,

верности полна

 

Пушкину и Блоку, 

Тютчеву и По.

Шёл в депо трамвайчик

или из депо.

 

Белая ворона 

в дом зайдёт впотьмах

где диван советский

кошками пропах…

 

Прожуёт горбушку,

что для голубей…

Нет, не продавала.

Всё по сто рублей.

 

 

Вакансия «А»

 

Человек ушёл тайком.

Говорят, что был таков.

Для ровесника ребёнком,

для ребёнка стариком.

 

Человек сказал: «Пока

и до встречи. Вот рука».

Просто лестницу приладил

прямо в небо с чердака.

 

Человек ушёл. Следа

не оставив. Не беда,

если ты его не видишь.

Видит он тебя всегда.

 

* * *

 

Вновь десять множилось на сто.

Вновь плод манил на вкус каков он.

Являлось слово, как Христос,

и поднималось на Голгофу.

И тяжелело на весу.

Ветшали имена и даты.

И возносился Иисус,

не слыша окрика: «Куда ты?»

Кто в одиночку слёзы лил.

Кто с фонарём слонялся: «Где все?»

А гений тысячу делил

на десять.

 


Поэтическая викторина

Внутренний карман

 

Кладут бордюр проворные армяне.

Пылит пилой уставший камнерез.

А мой мирок во внутреннем кармане,

и пятьдесят «неденег» за проезд.

 

Когда подъедет рейсовый автобус,

я пропущу старух и стариков,

и, может быть, растущую особу,

стараясь не разглядывать трико.

 

Они пройдут, рассядутся по креслам.

а следом я, пропахший табаком.

Как в мире всё в начале интересно,

как всё проходит с лёгким матерком…

 

Сегодня Саша, сухонький водитель.

Мне с ним привычно. Всем удобно с ним.

Он никогда не гаркнет: «Выходите!»

Вообще молчун, талантливый, как мим.

 

Вот и мои сады, по счёту третьи.

Вот подхожу к воротам, где замок

висит, как будто он за всё в ответе…

Как будто кто-то сладить с этим смог…

 

И открываю сомкнутые жести,

И закрываю сразу за собой.

А где мирок? А мой мирок на месте.

И благость шпарит, словно на убой

 

Выход

 

Ты выходишь, а стало быть, это…

нет, не лето, но тоже – весна.

Ты выходишь на улицу, вдетым

в прорубь света, и куртка тесна.

 

И неважно, куда отправляться – 

то ли в прошлое, то ли в кино…

У начавшихся днесь навигаций,

в силе опция «всё включено».

 

Запусти, что ли, щепочку в реку,

то есть, мысленно сделайся рад.

Даже офисной крысе и клерку

воскрешение этот обряд.

 

Воскресение. Ляпы асфальта

и окружной брусчатки горбыль

не лишают полдневного фарта:

слава богу, не слякоть, а пыль.

 

Слава слову, что под руку, в ногу,

а не под ноги. Слава всему!

Ты выходишь, как все, одиноко,

в эту раннюю, в общем, весну.

 

Две сестры

 

Две подружки с города Иваново

привезут сливового варения.

Я прочту Георгия Иванова,

попаду в такое настроение,

 

а они частушки самодельные

под бутылку пойла самопального,

что у них зарплата понедельная –

восемь тыщ и два комплекта спального.

 

Тётя Люба, ты же мама Люба мне.

Тётя Таня, как девчонка звонкая.

Выйдем в город. Там газоны с клумбами.

Посидим на лавочке, поокаем…

 

Две сестры, подружки хохотушные,

привезут бельё на распродажу-то.

Вспомню я чего-нибудь из Кушнера,

а у них постельное «наглажето».

 

Дожди Елабуги

 

Вы, идущие мимо меня

М. Цветаева

 

А стоит ли дальше, а нужно ли

искать этой жизни резон?

Уходит дорога зауженно,

спускается за горизонт.

 

Эй, ворон, чего начертил ещё?!

В ночи не видать ни черта!

За мной, мои сёстры, в чистилище, –

гордыня, тщета, нищета!

 

Не первая и не последняя,

меняя простор на постой,

в закатный придел поселения

вхожу прихожанкой простой.

 

А если в землицу ложиться мне,

то так, чтоб «ищи-не ищи».

Покроет Россию божницами

души переломленный щит.

 

Не выла в бреду и не плакала,

бродя меж берёз и осин.

Прольются дожди над Елабугой,

слезами пойдут по Руси

 

и вымоют долгими ливнями,

и вымолят сотни Марин,

пока будут ждать терпеливые,

бумажные «церкви» мои.

 

К Годовщине

 

Так начинают. Года в два...

Б. Пастернак

 

О это лето – влёт, по-жеребячьи – 

когда впервые от восторга слёг, 

в грудном бреду, в беспамятстве, рыбача 

у вечных вод, выуживая слог, 

нет, не забыть. Печатью узнаванье. 

Широким шрамом, меткой на груди 

предназначенье, знаково, заранее: 

о кляксах зим, о святках, но гуди! 

Гуди смешливым гулом непонятным, 

пророчь и жди высокую болезнь. 

А где-то там окно Марины свято. 

Светло окно одно, а где-то здесь 

всему есть звук: надломленная ветка, 

алтарь, псалтирь, фрамуга, граммофон, 

ночной Берлин, туман, походка века, 

два башмачка, свеча, Живаго, фронт… 

Сад Переделкино удушливо-ухожен. 

Весна грядёт, но воздух не в соку.

В грудном бреду, всполошно, хромоножно 

упасть, припасть к дверному косяку. 

«Когда бы знал…» В загоне лошадином

высок забор, но видно сквозь него –

непостижимое всегда непощадимо

и не ново…

 

 

Как хорошо быть дома одному

 

Как хорошо быть дома одному,

где никакой поэзии на ум, 

Где телу плед, а делу тлен, поскольку

так хорошо, что дома никого, 

где циферблат настенный итого, 

где битый час, но не в тебя осколки. 

И говорить не надо: «Говори». 

На языке слова, как бонпари, 

хоть проглоти, хоть выплюни по ходу. 

Здесь, тишину пугая тишиной, 

проходит жизнь, сидит жена женой, 

«поговорил бы кто-нибудь со мной»

и я иду добавить в чайник воду.

 

Ливень eleven

 

Одиннадцатый ливень за окном.

Eleven-level скоро две недели.

Он словно современник мне знаком,

поскольку мы одно пространство делим.

Тем временем, в летейской темноте

ни возгласа, ни шороха, ни плеска.

На белый шум слетаются не те,

а эти – у окна, в тоске лицейской.

И к времени примешанный дымок

нисколько не виновной сигареты,

уходит по-английски, чтобы мог

ты собственным гореньем быть согретым.

Одиннадцать, двенадцать… Ливень льёт,

как будто сочиняется поэма

и в срок не поспевается, а тот

кому она обещана, не в теме.

 

Мальчик с футляром

 

Ольге Мищенковой

 

Мир крутится, вертится, гуглится,

и прячутся в «лайки» эмоции,

но… мальчик идёт по улице.

Мальчик будущий Моцарт.

 

Он тащит футляр, он топает,

засматриваясь на вывески.

Идёт, повторяя «Во поле…»;

высокие ноты и низкие.

 

И боженька солнечным зайчиком

целует в макушку мальчика.

Ах, чтобы оно ни значило –

точнее нет математики…

 

Я помню «...земля ещё вертится…»

и капли «датские». Даром ли?

Спрошу. Мне никто не ответит за…

но… мальчики ходят с футлярами.

 

Мой октябрь

 

Осень кого-то жжёт

в рифму – горчичник жёлт.

Одним – кленовую пятерню.

Другим – нищеты тюрьму.

Мой судьбоносный октябрь –

пьёт или бьёт с локтя.

Не увернёшься, не

уговоришь в цене.

Вот он, холёный князь,

входит, не видя связь.

Пальцы его в рубинах.

Что ему октябрины –

разросшиеся сорняки?

Мимо пройдёт. Ну, кинь

в спину не взор – укор…

Холоден, злобен, скор.

Я же давал зарок!

Как там поэт изрёк,

так же слова инача

больно – и в сердце плачет

стих Ростана?

 

На оси

 

вырубается страж темноты

ключ работает в три оборотца

темнота переходит на ты

от себя ничего остаётся

по ступеням к подъездным дверям

в этой логике невыносимой

выходящему до фонаря

возрастной рефлексии помимо

неустанно скрипит колесо 

зажигалка и вечер соосны

колесо ты моё то да сё

огоньков дармовые анонсы

и луна белой фишкой как бы

и глазливый на кубики дует

это длинные нарды судьбы

ждут когда же домой заведу я

 

Ну, здравствуй…

 

Здесь зеркало и раковина для

испуга и гадания на прибыль…

Я бреюсь и, до горла доходя,

припоминаю – так же чистят рыбу.

Когда ещё ты можешь разглядеть

свою физиономию и тело?

Вот это – неразборчивость в еде,

а это… да кому какое дело?

Смываю каждодневный ритуал,

как короткометражное снимаю,

и кажется, заимствую финал,

где сцена по-народному немая.

Раскланявшись, из ванной выхожу,

и крестик надеваю, одеваюсь.

Иду курить (не путайте Ходжу

с ханжою) электронку без девайса.

Всё сделано. Осталось по прямой,

до столика, компьютер на котором.

В соцсети захожу. 

Ну, здравствуй, мой

город…

 

Оживляя Кая

 

Это можно назвать и адом,

если б не было в аде том

тесноты звукового ряда,

изумления мокрым ртом;

если б не было впадин гибких,

если б не был так сужен стон

и протянут вдоль стана скрипки

музыкальным твоим перстом;

если б мягкими завитками

не манила дорога в путь…

Кубик льда, словно сахар тает,

оживляя банально Кая,

убивая легенду пусть.

Так стоять, замерев, у края

и сорваться, и плыть за край.

С этим адом не надо рая.

Тоньше, скрипка,

жальчей играй.

 

 

Октябрь

 

Октябрь – кресты да оси,

в прореху времён – ветра,

а осень ещё не осень –

окурок на дне ведра…

 

К платформе выходит поезд.

Название заучи.

Грибные по самый пояс,

влачатся к нему бичи.

 

От Фрязево до Казанской

не спи в Москва-Петушки.

Там Веня с печалью братской.

Котомки его тяжки.

 

И небо… На эти выхи,

куда б ни подался, всё

в тебе говорит на ихнем,

на ранненебесном о

 

крестах да осях, прорехах,

об осени, что, прости, – 

не осень. Опять проехал

платформу свою почти.

 

Рокер

 

Проснёшься – ни хэппи, ни хиппи –

лежащий в глубоком туше.

Куриная лапка пацифик

уныло скребёт на душе.

 

Похожий на Бобби на Марли,

особенно тем, что внутри…

Вчера было меганормально,

сегодня – делите на три.

 

Вчера ты, надравшись, горланил.

Наутро глядишь в потолок:

«Какими мы были орлами!

Живее, чем сдохнувший рок».

 

Теперь ты зовёшь электричкой

составы, а не инструмент.

Уносятся психоделично

всё дальше, и выхода нет.

 

Твой проигрыш не перспектива,

а слитый домашний финал.

О, годы, сходите за пивом,

и не забывайте вина!

 

Чего уж…Ты не из ванили.

Прожженный, бывалый, простой.

Недавно на вайбер звонили,

что помер ещё один Цой…

 

И снова в сполоснутой банке

гвоздики стоп-линией герц –

как две смски из банка –

начало её и конец…

 

Смысл

 

Смысл не ищи. Никто не виноват.

Тебе даны всего лишь две попытки.

Сначала в кадке давишь виноград,

А после пьёшь холодные напитки.

 

Всего лишь две – начало и финал.

Нет, не суди о дереве по росту.

Бывает крона сразу не видна.

Бывает – корни видно за погостом.

 

И что почём, ответ не за горой,

Не у купца в запрятанной тетрадке,

А у ребёнка, полного игрой,

И старика согбенного у грядки.

 

Старый домик

 

На печь залезешь. Станет горячо.

Колючее откинешь покрывало.

Прислушайся – тиктакает сверчок,

с каким-то нереальным интервалом.

Отыщешь среди вороха бумаг

пергаментные детские рисунки,

почувствовав, как памятью обмяк,

а снег в деревне валит третьи сутки.

Вот кошка забирается на грудь

урчащая, тяжёлая, седая.

Её бы не забыть. Не позабудь,

наутро старый домик покидая,

изгибы проржавевшего крючка,

на окнах паутиновые струнки,

тоскливую мелодию сверчка,

и целый мир на мамином рисунке.

 

* * *

 

Стук-постук – это град, это гром.

Скок-поскок – это люди и звери.

Обрамляясь в оконный проём,

звук слабеет и смотрит на двери.

 

А моя не закрыта, а я

ухватиться пытаюсь за гриву…

Так и просится троп “бытия”.

Нет, конечно – его перспективы.

 

И срываюсь, как солнце за холм,

и жалею, владея полцарством,

что меня не учили верхом

на коне с малолетства кататься.

 

Четвёртое время

 

В преддверии зимы нисходит благодать

натруженным крылам, и с чисткой оперенья

ложится первый снег на наши города –

невидимый покров, недолгое паренье.

Когда ты слеп, но свят причастностью к следам

седых поводырей, разметивших пространство,

легко осознавать наличие стыда

и тихо повторять: «Я мало, но старался…»

Прозренью есть цена, и место есть ему.

Три времени, как три скачка через барьеры

к четвёртому прыжку – в сиянье или тьму –

в зависимости от сомнения и веры.

Но в час великих дел, всё чаще мы земны,

тем более, поэт, пронёсший мимо лета

начальную строку «в преддверии зимы»,

нисколько не страшась, а сбудется ли это.