Рита Александрович

Рита Александрович

Четвёртое измерение № 9 (429) от 21 марта 2018 г.

Подборка: Дети Авеля, дети Каина

* * *

 

Всё чаще прячу в Стену Плача души моей прощальные записки – друзьям ушедшим, недругам и близким... Казалось, вроде виделись намедни, и даже помню, кто и что сказал – и вот уж, провожая в путь последний, иду за ними, опустив глаза.

Всё чаще прячусь в Стену Плача, где много дат и мало вех, где слышен звонкий лай собачий и беззаботный детский смех, и где пишу себе записку, в которой, опустив глаза, вслед за собой – к ушедшим близким – иду назад.

 

* * *

 

Дети Авеля, дети Каина! Что вы бродите неприкаянно? Что вы бродите, что вы ищете, плотью слабые, духом нищие? И плодите таких же лишних – слабых плотью и духом нищих, оставляя им вместе с отчеством, как пророчество – одиночество...

Они тоже проклятьем Боговым, повторяют судьбу убогую – неприкаянны, непокаянны, дети Авеля, дети Каина...

 

* * *

 

И повторялось всё, как встарь: я не смотрела в календарь, переходили ночи в дни, а месяцы – в года. Однажды вышла налегке с гадальной картою в руке и просто села в самолёт, летящий в никуда.

Я просто сяду в самолёт, и будет долог мой полёт: сквозь облака – через века и звёздный путь... Однажды выйду налегке с гадальной картою в руке

и просто сяду в самолёт – когда-нибудь.

 

* * *

 

Который год весна проходит мимо моих окон... и вкус надежды, призрачный и мнимый, и в горле ком, и невозможность жизнь прожить иначе иль эту − вспять, и что-то тоненько в душе моей заплачет опять, опять...

 

* * *

 

Май месяц – стало быть, весна...

Смотрю на капли дождевые:

Они ползут, словно живые,

Они причудливо кривые

По всей поверхности окна.

Май месяц – стало быть, весна...

 

Весной, себе я говорю:

Дожди; не может быть иначе.

Стою задумчиво-незряче

И, в унисон с природой плача,

В окно рассеянно курю.

 

Май месяц – стало быть, весна...

Забывчивы её повторы,

Но опускает тихо шторы

Который день и век который

Стоящий молча у окна...

Май месяц – стало быть, весна.

 

* * *

 

… моим родным и людям их поколения –

с чувством любви и благодарности.

 

Моим родным из Староконстантинова,

Чья память возрастом ещё не запорошена,

Кто ясно помнит платьице в горошину,

Пальто тяжёлое с подкладкою ватиновой,

«Рашель» с пуховкой, «Шипра» терпкий запах,

На полочке – коробочку «Кармен»,

И «Трёх медведей» на массивных лапах,

Да «Незнакомку» – украшенье стен.

А на дворе – варенье в мисках медных,

Хозяйки хвалят каждая своё,

И наверху полощется под ветром

Крахмальное постельное бельё.

Моим родным, кто в век их беспокойный

Сполна узнали, что такое страх,

Прошли через репрессии и войны,

Сидели в гетто и концлагерях,

А возвратясь домой на пепелище,

Вновь разжигали стылые угли.

И как-то жили, весело и нище,

И выживали тоже, как могли.

И до тех пор, покуда это помню,

Неважно нам, в какой сейчас стране

Моих евреев местечковых корни

Живут во мне.

 

* * *

 

Лене Катишонок

 

Непредсказуемо-наивны

Судьбы интриги:

Меня вела из Украины,

Тебя – из Риги.

Я шла покорно за судьбою

Со смыслом тайным:

Чтобы мы встретились с тобою

В кафе Бруклайна.

В тебе узнала бы Гомера

Я с первой встречи,

Когда б не рижская манера

И краткость речи;

А ты, не приложив усилий,

Спросила просто:

«Ну, как тебе, мой друг Вергилий,

По нраву ль Бостон?».

 

* * *

 

Ни желаний, ни грусти,

обмелела река:

мы в пустом захолустье

своего же мирка,

захолустья, в котором

очертили свой круг,

где тяжёлые шторы

гасят улицы звук...

 

* * *

 

«Ну, как дела?» – Могу ответить, могу и просто промолчать: всё тот же кот, хочу отметить, и близкой старости печать, и – дочь, талант необычайный, и банк простил нам все долги, и муж мой, цвета розы чайной, сидит послушно у ноги.

 

* * *

 

Нырнуть в чужую жизнь, прожить судьбу чужую, – боюсь, опять свою же прокружу я и, встретив перекрёсток трёх дорог, я выберу налево – не направо; и снова пролистаю те же главы с невнятной вязью торопливых строк.