Римма
Рид

* * *

Синица улетает из руки,
И всё на свете - блажь и пустяки,
Пока над миром солнце не погасло.
Век пролетает, короток, и вот
Вчера лежал ты, раненный в живот,
Сегодня всё пронзительно и ясно:

Что понемногу стихнут холода,
Что жизнь начнётся в марте, и тогда
Ну чем не повод встретить день рожденья?
Что страх ходил-ходил, да вышел весь.
Что дней больная муторная взвесь
Куда-то уплывает по теченью.

Что от тебя запомнят две строки,
Что все мы – у одной большой реки,
Пусть кто-то у истока, кто-то в устье.
Что всё на свете можно пережить,
Что ты спокоен, бодр – а значит, жив.
Ушёл в себя, но стало быть, вернулся.

И мир, что поместился в две руки –
Носись с ним как с яйцом, роняй, беги –
Он никому на свете не обязан.
Какой красивый через кроны свет...
Как хорошо, что после стольких лет
Его ты разглядел, нырнув из сказок.

* * *

Вновь о весне кричат календари
И почки на ветвях, и птичьи трели.
О чём теперь ты будешь говорить
В преддверии цветущего апреля?

Под вербы и мимозы светлый гимн
Земля в мазках размашистого грима.
...Что ширятся ряды родных могил
Для тех, кто не увидит больше зиму.

...Что тает жизнь кусками пирога,
Оглянешься – последний будет съеден.
Всё так, но...
              пеной в небе – облака.
Опять ремонт затеяли соседи.

И щурятся на солнышко коты,
Гоняют их бездомные дворняги...
И радостной визгливой суеты
Полна толпа детей в шутливой драке.

А воздух так прозрачен, звонок, свеж,
И фоном: «отдавали свою нежность»...
И, полный распустившихся надежд,
Глядишь на белый маленький подснежник.

Обрывки голые высот

Мне на плечи кидается век-волкодав...
О. Мандельштам

Наш век оскалится, рыча,
Заросший шерстью, зол, неистов –
Мы вечные контрабандисты
Обносков с барского плеча –

Таких космических высот
И трепетаний лепестковых,
Таких прозрений родниковых –
Гляди, нахлынет и собьёт.

Фони фотонами, лучась,
Гляди, зашкаливает Гейгер.
Мы принесли летучий ветер
И лёгкий веселящий газ.

Распробовав на пикнике
Всё то, что боги обронили,
Лети, зажжённый новой силой,
В крутое уходя пике.

Коктейль из новых строк и нот,
Изящество штрихов и линий –
Пейзаж космических флотилий,
Обрывки голые высот.

Не лета-те-льное

среди безудержных феерий
(держи удар... живи – ничей...)
озноб подкрался от потери
(крыла, надежды и ключей)

литым как будто был и цельным
(но трещина уже пошла)
стоишь под снайпера прицелом
(лета(те)льно ли – без крыла?)

и мерно плещут воды Леты
(кто пили, говорят – горька...)
но будут солнце, зной и лето
(ещё – пространство для рывка)

но будет вдох – и будет выдох
(живи, для жизни не чужим)
и страус побеждает в титрах
(летать не можешь – побежим...)

* * *

Мчит птицею над миром белым
Летящее: «Благослови»!
Всё поцелуи под омелой...
Но что ты знаешь о любви?

Когда ты вдоль по швам распорот,
Когда раздет ей и разъят...
И не поднять повыше ворот,
Ты голый с головы до пят.

Какое там соитье масок
И шёпот сладостных речей...
Любовь – не многоцветье красок.
И нет в ней жертв.
И палачей.

А просто – нет границ бесплотных.
И половины сердца нет.
Оно в чужой груди колотит
И вырабатывает свет.

* * *

Человек состоит из...
Мария Махова

Человек состоит из пламени,
Из забытого лабиринта.
Из мозаики давней памяти,
Золотистых полотен Климта.

Человек состоит из облака,
Что летает – вода водою.
Человек состоит из морока,
Обнажается слой за слоем.

Человек состоит из дикого,
Из дремучего и лесного.
Поиграет цветными бликами –
И рассыпется лёгким словом.

* * *

эти пальцы чуяли боль от струн,
этот голос душу мне бередит.
и летит сквозь осень шальной июль
стаей птиц, рванувшихся из груди.

вроде сросся с миром – не виден шов.
но уходит ночью вдоль фонарей
в пустоту затихших ночных дворов
вместе с ним частица души моей.

поколдуй над песней – земной, сырой,
протянулась нить, задержался след.
и подхвачен ветром листвяный рой
и, шурша, летит вдоль ночных аллей...

Колесо

День мажет золотом.
Играй неровный марш.
Отделены побеги от кореньев.

И осень распахнула саквояж
с не созданным ещё стихотвореньем.

И в чаше воздуха
день преломлён на дне.
дрожит, скользит, на блики распадаясь.

Мы все живём
немного с краю,
вне,
где солнца позолоченная завязь.

Запомнится
всего одна строка.
Когда игра в короны и арены
наскучит –
заструится с языка
простой мотив бескрайности вселенной.

О том, что ты и я –
всего лишь пыль,
но – звёздная,
что сильно утешает.

О том, как утомлённо спит ковыль,
вдоль берегов река течёт большая,
о том, как долго длятся вздох и взгляд.

Поклонники невысказанной речи,
мы лишь на миг коснёмся колеса,
остановить которое нам нечем
и незачем –
намотаны на ось,
мелькают дни,
жизнь тонет в быстрых спицах...

А мы молчим,
устав от беготни.
И солнца тень
цветёт на наших лицах.

* * *

Хоть полночью
сырою – я дышу.
Ведь полночь
ничего мне не заменит.
Я – пепел.
Постоянный
белый шум.
Пока смеётся
кукольник из тени.
Пока слабеют
нити на руках
и на ногах,
от тела –
к крестовине.
Я – пепел
и преддверие
костра.
Звезда,
что загорится
над овином.
Сноп света
и мучительный экстаз,
прозрение,
рождение,
иное.
Я – пепел...
И гляжу
из ваших глаз –
лицом ростка
из бездны
перегноя.

* * *

говорит человек, говорит:
дело пришлое, дело простое.
говорит: я живу средь ставрид,
ни черта, как ставрида, не стою.

я такой же морской, как они,
и жемчужный, и лучепёрый.
а слова застревают – взгляни –
и царапают плоть – костью в горле.

а слова полыхают ольхой –
здесь, в морской глубине, им не рады:
зыбь сияния, солнечный зной,
и кометы, и звездопады...

говорит, говорит человек,
не кривя своей рыбьей душою...
а слова всё сквозят из прорех,
как из ситечка – небо большое...

* * *

Мир этот непомерный собой укроет
Реченька – стать водицей, простой водою,
Чтобы тяжёлым, грузным – слова все, камни.
Чтобы поднять ту ношу, что велика мне.

Чтоб на пороге вспениться, не сломаться,
Не – оглянуться, расплакаться, разорваться.
Чтоб обтекали волны легко, просторно
Всходы и откровенья, тоску и зёрна.

И уносили память о тех любимых,
Что, выцветая, бережно сохранит их
Зыбкими силуэтами, голосами.
Теми словами, что так я и не сказала.

* * *

«Срок смехотворный – лет так в тысячу»...
Ты проживи хотя б полста.
О чём ты думал, не напишешь мне
На теле розовом листа.

С его рисунками и шрамами,
Восторженности забытьём.
Так ветер на руках качается
И бесприютно вороньё.

Бежит река Сморода огненно,
Кровавы в небе письмена.
А ты читаешь мир, замолкнувший.
И в сердце мир – а не война.

* * *

Такая гаснущая сила
В последнем акте созиданья.
Такая гаснущая сила,
Неощутимая на треть.

Я помолчу с тобой немного,
Мы посидим с тобой в молчанье,
Где из воды выходят дети
И не боятся повзрослеть.

Где плавники сменяли хорды,
Где руки заменяли крылья,
Мозаика круговорота,
Счастливая белиберда.

Ты не забудь – с тобою кто-то.
Ты не забудь – сегодня вылет
В большое праздничное небо,
Не оставляющий следа.

* * *

боли за меня
Сонный Ежонок

Боли за меня,
боли за меня,
молись
Туда, где уходят в небо все корабли,
Туда, где не разобраться, где сон, где явь.
Туда, куда не добраться ни вскачь, ни вплавь.

Боли за меня,
Выгрызай меня у огня,
Из жара и бреда болезни добудь меня.
Чтоб я оказался рядом с тобой душой –
По мерке, по росту,
ни малой и ни большой.

Цвети за меня,
Распускай же в душе сады.
Смотри на следы уходящей большой беды.
И, стоя у края прекрасной такой земли,
боли за меня,
боли за меня
/молись/

Завязь

Проведены небесные торги.
Беги от шума, взвейся и беги.
Нас никогда уже не существует.

Роняя декабри и феврали,
Боли весною, мартовски боли,
Как солнце, упомянутое всуе.

Всходи апрельской нежною травой,
Смотри в глаза, признайся, что живой.
Здесь воздух –
чтоб дышать, не задыхаясь.

Гори, мой свет, сбывайся и дыши –
Пусть теплится внутри вместо души
Живых историй
Тоненькая завязь.

* * *

Луны кислит лимонный леденец,
Ну вот и всё, и прошлому конец.
Прошедшего уже не существует.

Мы вспоминаем снимки и стихи,
Бушующее бешенство стихий,
Но никогда не произносим всуе.

Гортанность песен, старый тёмный сруб.
Край сопок, что к чужим надменно груб,
Зато своих укроет в схрон таёжный.

Ты плачешь, осознав, что – вот оно –
Мелькает чёрно-белое кино,
А посмотреть с родными – невозможно.

Сон разума придёт – иль просто сон –
В который раз, как саван, невесом;
Как панночка, встречающая Вия,

Ты радостно приветствуешь кошмар...
Теряешься в неверном свете фар
Всё дальше на пути, что стал лезвийным.

* * *

Вот спросят: и зачем ты был поэт?
Таскаешь рифмы сорок с гаком лет,
И камень громыхает у Сизифа.

Зачем ты был?
Иди вон, пей вино.
Твоё происходящее смешно.
Оно не снилось и раскосым скифам.

Совсем твоя седая голова,
А год идёт, считай, за оба два.
Строку несёшь как шапку Мономаха.

И круг замкнулся – господи, где ты?
На кладбище печальные цветы.
И всё развеяно по ветру прахом.

Сверхчеловечий

Всё как всегда.
Контрастны твердь и синь.
Вращается планета по оси.
Стандартно непредвиденны финалы.

Мой голос в хоре с сонмищем других.
Не громче и не тише, среди них
Теряется вопрос: кто спёр кораллы?

Поём гуртом об этом и о том,
Прекрасный мир, как выносимо в нём,
Пока чернильной кляксой не накроет.

Поём мы не заради и не для
И обсуждаем голость короля –
А нагота того ль на нём покроя?

Рифмуемся до мраморной доски,
Туда-сюда: в бордель, а после в скит.
В шуму-дыму невидимы предтечи.

Но вот один не вдоль, а поперёк.
Толпа бежит за ним, не чуя ног.
И голос зазвенит сверхчеловечий.

* * *

Пройдут года, а может быть, века.
Ещё осталось место для рывка,
Ещё слова горят и обжигают.
Смирения мы так и не нашли
В двух метрах свежевскопанной земли.
Ещё немного постоим у края.

Прозренье вспышкой держит, не ушло,
У рыбы не отняли аш два о,
Придонной тьмой покрыты милосердно
Обломки кораблей и сундуки
И далеки чужие маяки
В ненужной пытке близкого соседства.

Ты будешь между пальцев ускользать,
Когда попросят что-нибудь сказать
Конкретное, из мира фраз и чисел.
Твой голос – одинокий саксофон
В полночной тишине, меж всех времён,
И лишь тогда имеет вес и смысл.

Пройдут года, а может быть, века.
Вселенная всё так же далека,
Но долетает свет её созвездий.
И ты горишь отдельною звездой,
Немыслимо горячей и простой,
А все вокруг горят с тобою вместе.

* * *

Среди клишированных тем
Он шёл, стремясь подняться – выше.
Вдруг оттолкнулся и – взлетел –
И весь
как есть
вдруг взял –
и вышел.

Среди вращения планет
не смог он отыскать обитель,
а правды не было и нет,
«куда несёт нас рок событий».

Развоплотясь, без снов и слов,
Летает – вечный, невесомый,
Он задержаться с вами мог –
Но слишком
долог
путь
до дома.

И, в полной мере ощутив
Тщету словесного камланья,
Провозгласил он лейтмотив
отныне – не-существованья.
Смрад разложения неся
своим посланьем не витальным,
умы оставил на сносях
тяжёлыми последней тайной.

И слишком грубо бьют слова
Туда, где всё черно и зыбко.
Где междумирия провал
и звёзд
ощерилась
улыбка.

* * *

Давай с тобой опять поговорим.
Пусть будет небо, самое простое.
И будет строк неровный рваный ритм
В поспевшем и духмяном травостое.

Какой бы нам открылся силуэт
Грядущего за этой калькой тонкой.
Разъятого на тихий плач и свет,
Как голос заплутавшего ребёнка.

На тающую синь и глубину.
На жирную прослойку чернозёма.
Ныряй в тобой открытую волну,
Похожую на возвращенье к дому.

В саду – вишнёвый цвет – и листопад,
И ветер, что до дрожи пробирает.
Но возвращайся – в сумраке – назад
В высокую траву, не стой у края.

Ещё тревожат сумерки во ржи
И близость приоткрытой жадной бездны.
Коснись стеблей.... Смотри же, удержись...
Ведь мир рябит... скользит... вот-вот исчезнет...