Регина Соболева

Регина Соболева

Все стихи Регины Соболевой

Бог

 

Бог мне сегодня сказал, что его нет.

Он – атеист с две тыщи какого-то года.

Он в себя не верит. Говорит, что он – бред.

И добавляет: «Нет никакого Бога!»

Я на последние деньги купила ему еды.

Запаршивел, бедняга. Кожа да кожа, да кости.

Господь бомжует. Не стало б какой беды.

Пришлось пригласить несчастного в гости.

Он осмотрелся, уселся на пол, потребовал воды,

Напился, отёрся моим рукавом и лег вздремнуть.

Я сидела возле и боялась его разбудить.

Не ляпнуть бы при боге этакого чего-нибудь.

Когда он проснулся и сигаретку свою закурил,

Он сам ни с того ни с сего заговорил.

«Ты дура! – сказал и добавил. – Большая дура!».

Я согласилась с ним. И, успокоившись, заснула.

 

Волосы могил

 

А теперь она кажется мне прекрасными

нестриженными волосами могил…

У. Уитмен

 

Я собираю пепел и глажу волосы могил.

Ветер приносит запах мокрой травы,

Запах тех самых волос у могил,

Что я глажу, хотя не могу разглядеть воды.

И хочется смотреть на рябь бесконечно,

Слушать журчание, плескать в ответ.

 

Из чего растёте вы? Откуда произрастаете?

Как глубоко корнями зацепились вы за живое?

Вы растёте из живого, из сердца, раскрытого,

Как на операционном столе.

Вы – волосы бесконечных могил.

 

Вот на этом клочке земли умер пекарь

По дороге в свою пекарню.

Я стою сейчас здесь, на его могиле,

И радуюсь и ощущаю запах хлеба.

 

Чуть подальше умер и был похоронен нищий,

За неимением еды и того самого хлеба

Он умер, по случайности недалеко от пекаря.

Я сделаю шаг и постою и на его могиле,

Если не возражаете.

 

Ещё один шаг – и вот могила моей матери,

Которой я не помню. Она умерла, спасая меня от воды.

Но по случайности нелепой и человеческой

Я на девяносто процентов состою из той самой воды.

 

Шаг и тысячи шагов и любой из шагов –

Могила. Везде, куда ты не кинешь взор –

Кладбища. И мы сыновья и дочери мёртвого,

Не могущего быть мёртвым, ибо

Всё мёртвое в ту же секунду – живо.

 

И если скажут – встаньте, скиньте покровы травы.

Они встанут и окажутся плечом к плечу с нами,

Так плотно, что не сможем мы повернуть головы,

А я не смогу наклониться и погладить волосы могил.

 

Так разлепите веки без ресниц и кожи,

Раздвиньте покровы, которых нет,

Раздерите почву, встаньте рядом с нами,

Потому что кому ещё стоять рядом, как не вам.

 

Сегодня я собираю пепел и глажу землю

Раскрытой ладонью с удовольствием и болью.

Сегодня слушаю ветер и ищу глазами воду.

Сегодня вокруг меня мир, густо населённый.

Из каждого существа, из каждого камня

На меня глядят сотни людей и животных.

Всё живо вокруг, всё отражается и искрится,

И нет конца и начала нет тоже, и смерти нет,

И жизни, и тебя и меня. Никого.

Только волосы могил, что так мягки и так призывны,

Только руки земли, что тянутся к солнцу и опадают назад.

Только улыбки текущей куда-то воды.

Только мой голос о нечёсаных волосах могил.

 

 

Ганс и Гретель

 

Откуси от хлебного неба кусочек.

Сочный.

Из этих крошечных строчек.

Из этих хлебных корочек

Вырви несколько крошек

И насыпь на все семь дорожек

Из лесу,

Из густого,

Тёмного,

Чтобы помнить дорогу до города.

Не заплутать в тех местах,

Где небушко,

Будто краешек чёрного хлебушка,

Что в подол завернула матушка

Со слезами, в кармашке твоём

Спрятанными.

Невероятно, но

На каждый шаг твой –

Крошка и капля горькая.

Крошки птицы склюют,

От воды будет соль. И только.

Сладкими станут домики

Ведьм и всякой подобной нечисти.

Добровольные

Карамельные пленники,

Разрешите от хлеба вашего откусить.

 

Ещё не родившийся

 

Он – такой молодой.

Он ещё не родился даже.

Он носит руки с собою

И ходит повсюду ногами.

Кажется, что он всегда

Остаётся с нами

Своими словами,

Всей своей головою.

Такой молодой,

Имени не имеющий

И названий.

Становящийся в драках

Как раз меж нами.

Он знает

Каждого из прошедших

Мир до его половины.

Ему бывает неимоверно стыдно.

Думает, что во всём

Его нерожденье повинно.

Когда он поёт о родителях,

Рыбаках в деревне,

Вспоминается море

И вечер летний.

И в играх его

Так много недетской лени.

У него печальные песни.

У него весёлые песни

Только в те дни, когда

Есть приливы и луны –

По шесть на все континенты,

По одной на каждый полюс,

По нулю на экватор.

Голос

Его возвышается до созвездий

Девы и льва, прилёгшего

У коленей.

Он вспоминает то,

Чего не случалось,

Но что предстоит

На протяжении

Причитающихся ему

Поколений…

В рыбацкой деревне

У самой кромки моря.

Мудрость не родившегося

И его горе.

 


Поэтическая викторина

Любовь

 

в кармане куртки – ключи и жвачка,

а мимо – машины, прохожие, плееры…

сигареты куплю в ларьке… на пачке

чьи-то стихи наклеены

 

на остановке, завёрнутый в нашу газету,

валяется очень хороший повешенный –

достану из пачки уже горящую сигарету,

и стану бешеной

 

по курку на каждую пару глаз,

пистолет для каждого указательного –

я ненавижу, я обожаю вас

бессознательно

 

выну руку из тёплого левого верхнего,

а в ней – парабеллум в ржавчине…

смазанный – выходи, приехали,

расплатись за меня… мои истрачены…

 

ты и ты… каждый помечен мной

умри, мой добрый любимый встречный

я ненавижу тебя! я обожаю! боль

больше не будет вечной

 

Мария с ребёнком

 

Мария с ребёнком

от туристической группы отстали.

Мария глядела на шпили

Готических замков.

Её дитя плакало и просило

Его на руки поднять,

Повыше,

К каменным ангелам

И столбам.

Сновали бледные люди

В шортах с крыльями за плечами.

Жёлто-оранжево-красно-зелёным

Расписана площадь

Какого-то там восстанья.

За решётчатыми воротами

Усыпала тайна

Монашеских подземелий

С мумифицированными

Святыми и богатыми купцами.

Мария с ребёнком сели

На брусчатую землю.

Мария смотрела в цветные окна

Закрытых наглухо зданий.

Её дитя плакало и повторяло

За матерью суммы названий

Дикого страшного места

Во глубине Италии.

Ватикан изобретал тиары,

Папские буллы,

Епископские владенья,

Аббатов,

Монастырские садики,

Огороды, библиотеки,

Приходы при школах

И сами воскресные школы.

Мария на площади тихо сидела,

Смотрела на встрёпанные

Кудряшки сына.

И уходить не хотела.

И мысленно бога молила,

Просила…

Глядела мимо

Проходящих ангелов

С камерами на красных шеях.

Мария сочиняла прошение

К Римскому Папе

О всех возможных лишениях,

Испытываемых горгульей

На возвышении

В холод и дождь.

Маленький сын Марии

Сидел тихо у ног матери.

И внимательно

Слушал хор ангелов

В сандалиях,

На носки одетыми.

Итальянское лето

Кончалось автобусом,

Подъехавшем

Прямо к портикам.

Мария одёрнула на сыне

Хлопчатобумажные шортики

И в последний раз воззрилась

На чудо европейской готики.

Её дитя удивленно

Внимало сиянью воды

В фонтане.

Тихим латинским

Vale

Прощалась его матерь

С безвоздушным пространством

Италии.

Мария с ребёнком

От туристической группы отстали

Ровно на полчаса.

За это время

На площади всемирного

Восстанья, потопа, гибели

Приключились

Святого взгляда

Разные чудеса.

 

Мыши

 

Под одним одеялом,

Под одною крышей,

Под одним небом…

Две мышки

С оторванными хвостами

В порядке бреда.

В беспорядке эмоций

И хвалённых чувств

Выгрызают в одеяльном центре

Дверь в космос.

Вкус

У этого хлопка – сырный.

Слышите довольный писк мышиный?

Очень приятно рваться

Из одеяльного плена

Сырных хлопчатых нитей.

Мыши:

– Рады стараться.

Я:

– Смирно, вольно, отменно.

Кто-то:

– Милая, да вы чушь говорите.

А я чушь несу

В решете и сите.

Её мне в руки дали

И сказали:

Несите!

Это легче чем две сумки

Продуктов…

Ну сыра там всякого,

Концентрированного супа…

Так что в обеих руках,

Как каравай с солью.

Чтобы в руки мне больше

Никто ничего не совал.

С меня довольно.

А мыши?

Прогрызли дырку

В серединке.

И разбежались.

Больше – 

Ни под одеялом,

Ни под одною крышей,

Но под одним небом.

Пойди отыщи их

Из тыщи и тысячи тыщ

Таких же.

 

На мосту у реки

 

Милая крошка

Сдувает с ладошки крошки

Птичкам,

Швейцарским лётчикам,

Которым всё равно

На что именно гадить.

Я бы хотела погладить

Того утёнка,

Который этакой осенью

Вылупился из яйца.

Хотелось бы посмотреть на мать его

И отца.

И выскрести до конца

Из кармана пальто

Все зернышки.

Голуби, ощетинив перышки,

На ветках как яблоки,

Сгнившие серым-серым

Небушком.

Им тоже – хлебушка.

У перилл подростки.

Один из них кажется

Слишком взрослым.

У второго в глазах тоска.

Третий крутит пальцем у виска

И показывает на меня.

Я остаюсь серьёзной.

Мальчики рожи показывают реке.

У каждого по перчатке

На каждой руке.

Мои руки вымазаны

Сладкой

Шоколадкой.

Мне шесть лет,

И я в психологическом тупике.

Можно ли на людях

Облизывать пальцы на левой руке?

На правой – конечно, можно.

Особенно если

Испачкался мороженным

И идёшь на каникулах

Погулять к реке.

 

Обязанности

 

Радостно на душе по-детски.

На мне сарафан из маминой занавески,

Красные бантики и сандальки.

И день такой летний, маленький, жаркий.

Бровки в поту, и носочки слетают.

Я – в незнакомом городе никого не знаю.

Знаю, что надо суп съедать до конца,

Уважать и слушаться мать и отца,

Не обижать братика,

Не играть в солдатики.

Кукол укладывать спать.

На улице не бегать, не прятаться, не орать.

Загибаю на правой ручке пальцы.

Учусь считать. А ещё мне нельзя драться.

И бережно обращаться с ранцем,

Который больше меня. Заканчиваются пальцы.

 

Но не заканчиваются мои обязанности...

 

 

Подружки

 

Детство моё, запечённое в кровяную корочку на коленке…

Я дарила игрушки свои подружке Ленке.

А потом мы писали друг другу письма

Из Вологды в Уренгой… из Уренгоя… мысли

Утекали в пруды, поросшие бурой ряской.

Мы купались в них из-за пиявок с опаской.

А потом на перегонки с ветерком да с горки.

А лопух, тысячелистник и подорожник горькие.

И с разбитых коленок смывая водой из лужи

Пыль и травинки, мы точно знали, что дружим.

 

Сегодня Лена зашла ко мне на минутку.

Минуты этой хватила на «как дела?» и шутку.

Я отдала ей книгу. Она сказала: «Спасибо!».

Это дружба, либо приятельство, либо знакомство, либо…

Я не знаю, куда подевались дворовые игры:

«Птички на дереве», «прятки», «козлик, прыгни»…

Мы, как хитрые лисы, разбежались по норкам в горках,

С которых, как зайчики, катались столько,

Что краснели лица и синели губы, немели пальцы…

Мы не друзья друг другу. Мы – самозванцы.

 

Точка

 

Это и есть единственно верная

Точка зрения –

Точка чёрная на белом полотне

Вселенной.

Воплощенное всё

В одном маленьком лабиринте…

Возьмите план со стола

И на полу раскиньте.

Выпейте из него

Пунктиров и стрелок тесто.

И я стану картой –

Пути неизвестного вместо.

От пальчика указательного

До впадинки на животе.

Это я вам показываю

Вселенная зарождается где.

Где любимого бога семя

Обволакивает пылинку.

А потом только – бог Время.

А потом только – бог Льдинка.

И вспыхивает огнём

Льда раскрытого тело.

Ты знаешь, куда смотреть.

Ты знаешь, что надо делать.

Это и есть единственно верная

Точка зрения –

Точка чёрная на белом полотне

Постели.

 

Тюрьма

 

Когда-нибудь выпьешь и вспомнишь эту тюрьму.

Она тебя вспомнит у последнего поезда

На Колыму.

В нём пахнет раскормленной печкой в плену

У холодного климата. Поезд на Колыму.

Мне рассказывал дядя, как возили людей на задворки

Вселенной, истины, совести, мира, страны. На полках

По три человека до самого потолка.

В вагон уместить – два с половиной полка.

Мой дед, когда выпивал, вспоминал институт МВД

По-теперешнему. Раньше бывало: «Хорошо – не бордель».

Бабушка на диване с тарелкой клубники спелой

Рассказывала о самом вкусном военном хлебе.

Папа спасал людей из огня и пахнул всегда костром

И никогда не рассказывал мне об этом. Всегда молчал о том,

Как человеческим мясом, жаренным над огнём,

Был заполнен каждый полуистлевший дом.

Мама моя не вспомнит меня, а я не помню её.

Хоть упейся, нажрись, забудься пьяненьким сном.

Нет памяти – нет человека. Я не рождалась на свет.

Делайте вид, что меня просто-напросто нет.

Когда-нибудь выпьешь и вспомнишь эту тюрьму.

Большую Россию, непонятную никому.

В ней леса будто степи, озера – моря, а реки

Песни поют и с каждым болтают как человеки.

В ней клеток на каждую клетку любого тела.

Страна кристаллических решёток графита и мела.

Чуть-чуть и – алмаз. Чуть-чуть – и степная воля.

Как в автобусе, и непременно – стоя.

 

город Вологда – улица Чехова

 

на улице драматурга Чехова

без пенсне, без сюртуков и бричек

я стояла, почти голая, и ловила птичек.

такая вся лёгкая на улице в честь великого драматурга.

 

бегала за голубями, называла их мясом

и после каждой неудачи начинала смеяться.

такая вся насмерть прозрачная на улице живого писателя.

 

вот на этой улице профессора медицины,

а может, простого доктора со стетоскопом старинным

такая вся глупая ловила себе на обед

голубиного сокола.

на улице умного дяди Чехова.

 

на улице драматурга Чехова

было тихо, но почему-то весело.

без пенсне, ридикюлей и томиков Пушкина,

как на какой-нибудь Пролетарской улице.

 

дорогой Антон Павлович, будь умницей,

уговори рогатого тебя отпустить на часок

и на твоим именем зачем-то названную улицу

подойди почитать из раннего…

 

на улице драматурга Чехова

без Чехова, Кюхельбекера и Ланского

я уже совсем, можно сказать, готова

расплакаться, потому что – где же Чехов?