Продлить дыхание русской речи

Интервью в юбилейный год

 

В этом году отмечает 55 лет творческой деятельности поэт и писатель, переводчик и художник, яркий представитель отечественного андеграунда, один из основателей легендарного СМОГа, обладатель множества литературных наград и регалий Владимир Дмитриевич Алейников. С юбиляром беседует журналист Елена Константинова.

 

Владимир Дмитриевич, недавно без каких-либо комментариев вы прислали мне стихотворение Евгения Баратынского «Последний поэт», которым открывался его последний прижизненный сборник «Сумерки» (1842). Как это понимать? (Что Вы хотели этим сказать? Если аналогия – то с чем?)

 

– Стихи всегда говорят сами за себя – и объяснять их не надо. Порой их глубинный смысл раскрывается через десятилетия и даже через века. В настоящих русских стихах невероятно велика и сильна концентрация самых разных средств изъяснения, тот изумительный синтез, который дарован поэтам именно русской речью, и в нём соединены и лад, и особая музыка, и детали конкретного времени, и открытия, и озарения, и прозрения. Это единство всех составляющих текста, взаимосвязь всего, что есть в поле стихотворения, эта светлая энергия, преодолевающая и время, и пространство, целебная, врачующая душу и сердце, окрыляющая, помогающая жить, эта редкостная весомость каждого слова и значительность мысли, благородство и жертвенность, тактичность и отвага, духовность и мистичность, верность традиции и неизменная тяга к новизне, осознание собственной правоты и выбор верного пути, да и всё остальное, из чего и состоит поэзия, таинственная, жизнестойкая, долговечная материя, одновременно и звёздная, и земная, выражающая всё сущее, – даются далеко не каждому, это дано лишь избранным, свыше. Такие поэты – есть. Боратынский происходил из древнего русинского рода. Его фамилию надо писать с буквой «о» – от названия родового замка Боратынь (Богом ратуемый), в Галиции. Стихотворение «Последний поэт» – и плач, и гимн. Иногда, в нынешнее непростое время, прекрасно зная цену своим стихах и уровень вообще всех моих писаний – и стихов, и прозы, более чем за пятьдесят пять лет моей литературной работы, – слава Богу, это знает и понимает и немалое число современников, – сам себе кажусь я таким последним поэтом. Но намерен и дальше жить и работать, как выживал и работал в былую эпоху. Один петербургский литератор, человек умный и понимающий, недавно написал мне вот что: «А стихи и прозу Ваши я люблю, и полагаю, что Вы один из немногих (а может, и вовсе – единственный), кто сохранил дух, чистоту и силу русской поэзии, её безграничное преклонение перед Божьим миром. Без рисовки и самолюбования. Так что дай Вам Бог сил и здоровья, чтобы осуществить задуманное. Хотя Вы и без того сделали предостаточно». Сделал я действительно много всего. И половина этого добра доселе не издана. Однако я по-прежнему, постоянно, тружусь. Пишу свои новые вещи. Привожу в порядок давние тексты. Работа для меня – спасение, панацея от любых бед и невзгод. И дело вовсе не в количестве написанного, а в его значимости. У одних авторов – немного текстов, у других – больше. Важно, чтобы в том, что ты пишешь, был – свет, важно, чтобы написанное тобою жило в стихии русской речи.

 

Cтихи – «язык души». А ещё – «выраженье» «высших сил». Вы чувствуете это так же, как и Баратынский?

 

– Я это чувствую не так же, как Боратынский или какой-нибудь другой поэт, а по-своему. Потому что везде и всегда, в любых обстоятельствах, остаюсь, как бы это ни было трудно иногда или насколько бы это ни озадачивало кого-то, самим собою.

 

Кто ещё ваши поэты? (из классиков)

 

– Что значит – мои поэты? Лучшие русские поэты – на протяжении всей моей жизни дороги для меня.

 

Что заставляет вас вновь и вновь возвращаться и возвращаться к ним? (т. е. к классикам; что Вы ищете у классиков?)

 

– К настоящим поэтам возвращаться не надо. Потому что они всегда рядом. Что я должен искать у классиков? Я не литературовед. И с годами всё больше современников понимают, что и сам я давно уже классик. Этим я вовсе не кичусь – и никакого ликования это у меня не вызывает. Веду себя максимально просто и скромно. Пусть люди высказывают своё мнение, это их право. Моя задача – работать.

 

Кто «виноват» в том, что поэты, отнюдь не второстепенные, как, например, Баратынский, поэтический дар которого, как известно, высоко ценил Пушкин, со временем уходят в тень, а в итоге – чуть ли не в забвение? Или их «чаяния» найти «читателя» «в потомстве» неоправданны?

 

– Боратынский – великий поэт, первостепенный. Никуда он со временем не уходил – ни в тень, ни в забвение. Для понимающих людей, а не для общей массы. Он был всегда самим собой – и остался таким в литературе. Любят его и ценят – люди, по-настоящему понимающие поэзию. Да, Пушкин высоко ценил Боратынского. Был он умным человеком и понимал, что и Боратынский, и Тютчев – поэты огромные, иные, чем он, совершенно новые, что их стихи – дорога в будущее. Всем известно, что Пушкин – «наше всё». Для этого исследователями была выполнена огромная работа. С Боратынским такого не было. Но его поэзия говорила сама за себя. И она обрела особое значение именно в наше время.

 

Видимо, тень Баратынского будет сегодня сопровождать нашу беседу. Эти строки как будто и о вас:

 

Много земель я оставил за мною;

Вынес я много смятенной душою

Радостей ложных, истинных зол;

Много мятежных решил я вопросов…

 

Вы давно обосновались в Коктебеле?

 

– В Коктебеле я впервые оказался в мае 1964 года. И сразу понял, что когда-нибудь буду здесь жить. Так и получилось. Часто сюда приезжал в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы. С 1991 года живу здесь постоянно. В Москве бываю изредка, зимой.

 

От чего вы тогда убегали из Москвы, в которой довольно долго прожили после окончания исторического факультета МГУ?

 

– Из Москвы я никуда и никогда не убегал. От чего и от кого мне надо было убегать? У властей и соответствующих органов я и так везде, где бы ни находился, был под присмотром. Но, даже постоянно ощущая этот малоприятный, периодически дающий о себе знать, нависающий тёмной пеленой не только надо мной, но и над моими соратниками по андеграунду, многолетний гнёт, вёл я себя свободно, держался уверенно, свою правоту твёрдо знал. Известности в Москве, в нашей неофициальной среде, было у меня вдосталь. Более того, в мои молодые годы была у меня серьёзная, настоящая слава. Несмотря на то, что в отечестве меня четверть века не издавали, меня и мои стихи многие в нашей стране знали. Я охотно читал стихи в различных аудиториях. Те, кто помнят мои давние чтения, говорят, что это было особым, уникальным искусством. Само время было орфическим. Люди хорошо воспринимали стихи с голоса. Теперь этого нет. Прежняя эпоха ушла навсегда. Так, как читал я когда-то, ныне мне читать стихи уже трудно. Пусть люди читают их в изданных книгах, с листа. В прежние годы меня переполняла энергия. Мне были необходимы путешествия. Из Москвы я просто периодически уезжал. Часто жил и работал на Украине, в Кривом Роге, где я вырос, в родительском доме. В семидесятых, в период моих бездомиц, затянувшийся на семь с половиной лет, ездил по стране, бывал в разных городах. Потом, в начале девяностых, стал жить в Коктебеле. Моя прежняя богемность была вынужденной. Мои путешествия – в прошлом. Человек я домашний. Вот и живу затворником. И много работаю.

 

Дом-музей Максимилиана Волошина от вас недалеко?

 

– Конечно, недалеко. В Коктебеле вообще всё – близко от меня.

 

Выходит, иная реальность, аура места, как и воспетый Баратынским «посох странника», для вас отнюдь не отвлечённые понятия?

 

– Об этом лучше не распространяться. Это следует держать при себе. И любопытствующих в свой мир не допускать.

 

Что ещё необходимо, чтобы писались стихи?

 

– Чтобы писались настоящие стихи, надо родиться поэтом. Нужна и хорошая школа, в начальный период. Но главное – дар.

 

Обычно что делаете, когда приезжаете в Кривой Рог, свой родной город?

 

– Когда были живы мои родители, всё было намного радостнее. Жил в дорогом для меня доме. Работал. Позже, когда родители умерли, стало грустнее. Но у меня в родном городе немало друзей и знакомых. На родине меня любят, ценят, публикуют в местной прессе. Бывали там творческие мои вечера, выставки. Есть там и хорошее человеческое общение.

 

Давно были там? (впечатления?)

 

– В Кривом Роге был я в последний раз четыре года назад. Нынче добираться туда – непросто и даже опасно, по ряду причин. Ведь обстановка на Украине – более чем сложная. Родительский дом, в котором я вырос и столько всего написал, полностью разграблен. Исчезли все находившиеся там отцовские картины. А мой отец был замечательным художником. Вытащили из дома вообще всё, что в нём было. В саду спилили деревья, старые виноградные лозы. Всё разрушили, везде нагадили. Словом, развалины былого рая. И это – при усиленно афишируемой любви и уважении земляков ко мне и моему творчеству. Значит, есть на родине и недоброжелатели. Грустно всё это видеть и осознавать.

 

Эти возвращения, по сути в далёкое прошлое, разве не болезненны? (что они Вам дают?)

 

– Возвращения на родину, в прошлое, были привычными и полезными для меня, когда там сохранялась гармония – и в природе, и в повседневной жизни, и в отношениях людей, и во всём остальном, что являлось приметами времени мирного, когда там было некое необходимое для всех равновесие, были незыблемы традиции, уклад жизни, был, как и в музыке, лад. Ныне на родине – хаос. Разумеется, даже на примере злобного разрушения нашего дома, родового гнезда, понятно, насколько это болезненно для меня. Не знаю, остался ли цел наш домашний архив – отцовские и мамины бумаги, письма, фотографии, вся эта память прежних лет.

 

Какое самоопределение вы предпочитаете: шестидесятник – кстати, о поколении, к которому принадлежите, ваша книга «Есть и останется» (2015); представитель советского андеграунда – направления, противостоящего официальной культуре; основатель СМОГа (Самое Молодое Общество Гениев – Смелость, Мысль, Образ, Глубина), отметившего в 2015 году своё пятидесятилетие? (и почему именно оно?)

 

– Никакой я не шестидесятник. У нас была своя среда, неофициальная. В итоге она оказалась наиболее значительной. Исследователи считают, что в прежнюю эпоху был я одним из основных героев отечественного андеграунда. Был основателем и лидером СМОГа. Но всегда был, повторяю, только самим собою, и жил сам по себе, независимо от моего окружения и всего остального.

 

Кто и когда перевёл вас на нелегальное положение в литературе, продолжавшееся не один десяток лет? (с чего всё это началось? что стало отправным пунктом, что спровоцировало невозможность печататься в госиздательствах?)

 

– Что значит «нелегальное положение в литературе»? Я не революционер, а поэт. Всю жизнь я писал стихи и прозу не так, как все остальные, а по-своему, так, как считал нужным. Всю жизнь везде был белой вороной. Всю жизнь – кому-то мешал. Многим пишущим людям и нынче трудно осознавать и тяжело пережить тот факт, что я столько всего написал, что выжил, что постоянно работаю. Поэтому раньше, начиная со времени СМОГа, о том, чтобы мои писания не издавать, давали распоряжения власти. Политикой я сроду не занимался. Был – непохож на других. Этика прежней эпохи – никуда не ходить, никого ни о чём не просить – жива во мне и сейчас. Когда-то меня вполне устраивала моя широкая известность в самиздате. В новом столетии все многочисленные издания моих книг случайны, всё складывалось как-то само собою. Никогда никаких усилий по пристройству моих текстов я не предпринимал. Просто – находились понимающие издатели. И – выходили книги. И продолжают выходить. Пусть выходят. Слишком долго меня не издавали. Моя позиция, моё независимое поведение нынешнюю окололитературную публику озадачивают. И теперь меня сознательно замалчивают всякие тусовщики и дирижёры так называемого литературного процесса, которого не было и нет, потому что литературу создают одиночки. Я делаю своё дело, то, к которому призван. Пишу новые вещи. Привожу в порядок неизданные стихи и прозу прежних лет, а таких текстов очень много. В вышедшем в издательстве «Рипол классик» в 2015 году моём восьмитомном собрании сочинений нет и половины того, что я написал более чем за полвека работы.

 

Почему вы остались здесь – вопреки всяческим уговорам ваших друзей, из того же СМОГа, эмигрировать?

 

– На родине я остался потому, что хорошо понимал: мне, русскому поэту, необходима почва. Это не пустые словеса. Почва, да ещё и опыт, были у Бунина. Поэтому он сумел написать в эмиграции лучшие свои вещи. А у Набокова такой почвы не было. Из России он уехал юношей. Поэтому, при всей талантливости, его книги – порою словно из другого измерения, из параллельного мира. Булгаков и Катаев – остались на родине. Да, это судьба. Но это и созданные ими произведения. Катаев – лучший русский писатель, за долгий советский период. На родине – всегда есть свет на пути.

 

Не сожалеете об этом?

 

– Нисколько не сожалею. В декабре 1989 года, в Париже, пообщавшись с уехавшими туда знакомыми, я отчётливо понял, что совершенно правильно поступил, оставшись на родине.

 

Легендарный – именно так, как правило, говорят о СМОГе… (в чём его значение?)

 

– СМОГ – действительно, легендарное содружество. Значение его в том, что мы, несколько молодых поэтов, противопоставили себя официальным литераторам, ощутили себя, в советских непростых условиях, свободными людьми, что к поэзии относились мы, как к главному делу жизни.

 

Несмотря ни на что, СМОГ, кажется, не распался? (С кем из смоговцев Вы общаетесь?)

 

– Власти считали, что СМОГ разгромлен. Но он никогда не распадался. Просто, с годами, случайные люди отсеялись, а несколько действительно одарённых смогистов продолжали работать, каждый по-своему, писали стихи и прозу. Судьбы участников СМОГа сложились по-разному. Некоторых из нашего содружества уже нет на свете. Некоторые – живы. В последние годы мы, выжившие, общаемся редко. Иногда – переписываемся. Свой у каждого из нас путь. Да и возраст – вполне почтенный.

 

Кому вы бросили вызов в стихотворении «Слов не хватает мне…», причём точно датированном – 27 августа 1991 года?

 

Слов не хватает мне? – молчаньем говорю,

Отшельничеством, чувствами иными,

Скитальчеством, надеждами немыми

На то, что сбудется, – а там я посмотрю,

Чей лучше ощущал хребет спинной

Биенье пульса чуткого Вселенной,

Чьи поры впитывали токи поколений

Верней и пристальней, – и ты не спорь со мной –

Не выдюжишь, не сладишь, не найдёшь

Того, что одному из всех даётся

Единожды, – так пусть же остаётся,

Покуда сам к нему когда-нибудь придёшь, –

Всех долговечнее в сумятице земной

Слиянье кровное наитья и прозренья,

Слиянье стойкое, высокое горенье,

Прошедшее эпоху стороной.

 

– Вызов я никому не бросал. Просто – сказал то, что есть.

 

Если не ошибаюсь, вы дистанцируетесь от поэтов-шестидесятников круга Евгения Евтушенко. А как вы относитесь к его cтроке, ставшей широко распространённой поговоркой: «Поэт в России – больше, чем поэт»?

 

– Ни от кого я не дистанцируюсь. Всю жизнь – я сам по себе. Живу так, как считаю нужным. Делаю своё дело, то, к которому призван, пишу стихи и прозу. Поэт или есть, со всем своим миром, или его нет. Поэт может быть более значительным или менее значительным, но прежде всего он должен быть – настоящим. Что касается Евтушенко, то моих стихов он не понимал, о чём и сообщил в одном своём письме ко мне, прибавив, что также не понимает Вячеслава Иванова, Андрея Белого и ещё кого-то. Думаю, что его хвалёное знание поэзии – сомнительно. Мимо его внимания прошли Николай Шатров, Александр Величанский, Леонард Данильцев, Арсений Чанышев, Пётр Шушпанов и некоторые другие достойные поэты. В конце девяностых один состоятельный предприниматель, коллекционер, меценат, пожелал издать собрание сочинений Евтушенко. Редактором этого издания стал один мой приятель. Он проделал титаническую работу, изыскивая оригинальные тексты стихов Евтушенко, поскольку тот, как всем известно, в советские годы соглашался на любые правки и купюры, только бы его стихотворения и поэмы были изданы. Однажды Евтушенко пришёл к моему приятелю в задумчивости и сказал, что он купил собрание сочинений Марины Цветаевой и прочитал его – и понял, что по сравнению с Цветаевой он пигмей. Такое признание характерно для него. Вроде бы и самоуничижение, сознательное, на публику, чтобы говорили о том, какой он всё же искренний и честный. Но ведь одновременно он продолжал писать, как заведённый, и писал он плохо, пусть это и осознавал. Да только вот остановиться не мог. Ему надо было – действовать. Непрерывно напоминать о себе. Так он был устроен. И на этом – прекращаю говорить о нём.

 

И всё-таки и про Вознесенского. Он интересен вам как поэт?

 

– В начале шестидесятых Вознесенский был интересен многим в нашей стране. В том числе и мне. Длилось это недолго. Вскоре мне стало интересным совсем другое в русской поэзии. В 1963 и 1964 годах, совсем юным, я общался с Вознесенским. Он говорил мне, что я очень талантлив, что могу приходить к нему в любое время. Но я понял, что это общение мне не нужно, что я, очень много тогда работавший, писавший новые стихотворения и поэмы, его уже перерос, и путь у меня – без подсказок, свой собственный.

 

А как художник – вспомнить те же его когда-то нашумевшие «Видеомы»? Вы ведь тоже рисующий поэт. Причём – всю жизнь. И выставки проводите…

 

– Вознесенский – скорее, дизайнер, с его видеомами. Хотя рисовать он умел. Сам я рисую с детства, всю жизнь. Моё рисование напрямую связано с моей поэзией. Но в то же время это и самостоятельное искусство.

Ваши картины – это визуальное воплощение каких-то поэтических идей, иллюстрация к стихам, дополнительный контекст или повод для дискуссии? Словом, что?

 

– В прежние годы я нередко разрисовывал свои самиздатовские сборники. Ну а картинки мои – как это выразить проще? В моём понимании живопись должна быть живописью, а графика – графикой. Здесь есть свои законы и правила. Необходимы – узнаваемость работ, знание основ и новизна.

 

Если кратко: тот мир, что вы создаёте и в литературе, и в живописи, – это…

 

– Я создал свой мир и стараюсь сделать его ещё более светлым.

 

Как-то рассуждая, какой видите свою задачу, ответили так: «Она простая вроде. И – довольно сложная. Продлить дыхание русской речи». (расшифруйте, пожалуйста, что Вы имеете в виду?)

 

– Да, главная моя задача – продлить дыхание русской речи. Расширить её возможности. Для меня всегда, в любых текстах, интересна и важна, прежде всего, именно речь. Когда я работаю, пишу, – речь ведёт меня сама. В наше время, с появлением целой армии что-то пишущих, да ещё и публикующих эти свои сочинения в интернетовских и в бумажных изданиях, малоспособных людей, речь надо не только беречь, но и спасать.

 

И готовы делать всё возможное даже при полном осознании того, что этот труд никогда не будет закончен?

 

– Писательский труд никогда не бывает закончен. Даже потом, когда писателя нет в живых, он продолжается – уже в сознании читателей и в осмыслении ими созданных писателем произведений.

 

Какие из своих стихов вы назвали бы этапными? (почему?)

 

– Некоторые мыслят отдельными стихотворениями. Я мыслю – книгами. В книгах есть кульминационные стихи, а есть связующие. Каждый мой творческий период – это движение вперёд, вглубь и ввысь. В каждом периоде – свои достижения и открытия.

 

Вас как стороннего наблюдателя столичной жизни что-нибудь удивляет в современном литературном процессе?

 

– Литературного процесса, повторяю, не было, нет и быть не может. Есть – некая имитация такового, некое людское и словесное роение. Зачем наблюдать мне столичную жизнь? У меня своих забот предостаточно. Что меня может удивить? Появление талантливого поэта – может обрадовать. Я всегда радуюсь, когда человек написал что-то хорошее, достойное. И никому никогда не завидовал. Это как раз мне, с моим арсеналом написанного более чем за полвека, множество современников почему-то завидует. Пусть лучше напишут что-нибудь приличное.

 

Правда, если быть точным, вы всё-таки не в стороне – не только потому, что довольно регулярно публикуетесь в московских журналах. Но и потому что помогаете напечататься ещё никому не известным поэтам. Откуда этот альтруизм?

 

– После долгих десятилетий, когда меня вообще не печатали в Отечестве, решил я, да и то с запозданием, публиковаться везде, где предлагают редакторы и издатели. Пусть люди читают мои писания. Хорошим поэтам я помогаю издаваться потому, что хоть кто-нибудь, при нынешнем всеобщем разобщении, должен это делать. И я поступаю правильно.

 

С чем связана ваша просветительская работа, возвращающая часто из небытия, из частных архивов талантливых малоизвестных уже ушедших поэтов? Среди них – Николай Шатров, Пётр Шушпанов, Арсений Чанышев, Олег Хмара. (Зачем вам это?)

 

– Я не культуртрегер. И просветительской работой не занимаюсь. Просто – стараюсь помогать людям. А если я не стану делать публикации моих друзей, соратников по андеграунду, и тем более тех, которых нет в живых, то вряд ли кто-нибудь ещё станет это делать. Ещё в конце восьмидесятых я единственный – на всю Россию – стал, в меру своих возможностей, делать в периодике публикации стихов Николая Шатрова. И продолжаю делать такие публикации. Ведь и ныне до того, что Шатров – великий поэт, что его наследие огромно и толком не издано, почти никому в стране, за исключением небольшого количества понимающих людей, нет дела. Стихи и проза Петра Шушпанова, Арсения Чанышева, Леонарда Данильцева, Игоря Ворошилова тоже по-настоящему не изданы. Как и стихи Олега Хмары, и стихи некоторых других поэтов. В минувшую непростую эпоху было много всего создано талантливыми людьми из нашей неофициальной среды. Где же публикаторы их текстов? Где исследователи? Их нет. Не только полной, но и приблизительной картины того, что было создано в прошлом веке, доселе нет. Нынешняя молодёжь о том, что было раньше, имеет лишь поверхностное представление. Хороших критиков и литературоведов – нет. Вот и приходится мне напоминать людям нового века о том, что создано их предшественниками, героическими и талантливыми.

 

Вам, отнюдь не консерватору, ещё в 1964–1965 годах выступившему со стихами, в которых отсутствует (или минимально присутствует) пунктуация, но и не безоговорочному авангардисту, чего не хватает в современной поэзии?

 

– Я не оголтелый авангардист и не кондовый традиционалист. И я независим от любых канонов, от любых направлений и школ. В моих стихах всегда присутствуют синтез и новизна.

 

Кого бы выделили из новых имён? (имею в виду поэтов; и почему?)

 

– Возможно, кто-нибудь и есть нынче – стоящий внимания, из молодых. Я ведь не читаю всё подряд. И оценки, как в школе, никому не ставлю. А хорошие поэты более зрелого возраста – есть. Их совсем немного. Но так всегда и бывает.

 

Бродский знал о вашем отношении к его стихам? Вот, например: «Это мой антипод, полнейший», «это для меня человек со знаком минус», «поэт с негативной энергетикой», «придуманные головные вещи», «механистичность», «тяготение к хохме» – в адрес Нобелевского лауреата звучит несколько обескураживающе, не так ли?

 

– Всё необходимое я давно уже сказал. Могу вспомнить мнение Арсения Александровича Тарковского, который в прежние годы о стихах Бродского говорил: когда он их читает, у него возникает ощущение, что сам автор пошёл погулять, а за него пишет какая-то машина. О моих стихах Тарковский ещё в 1965 году всем говорил, что в них каждая строчка гениальная, – а он своими словами не бросался. Лучше всех, лаконично и точно, сказала Марина Саввиных: «Бродский – кухня, Алейников – Вселенная».

 

Почему напрочь «из обихода» исчезла эпиграмма – «окогчённая летунья», «хохотунья», «егоза», по слову Баратынского. Или, быть может, этот поэтический жанр трансформировался во что-то иное?

 

– Эпиграммы живы доселе. Они есть и у меня.

 

Поэты, переключающиеся порой на прозу, не редкость в истории литературы. Вспомним Ахматову, Мандельштама, Цветаеву, Ходасевича, Пастернака, из недавно ушедших – Инну Лиснянскую, Семёна Липкина, Татьяну Бек. Но ваша проза стоит особняком, что вы всегда – и в интервью, и на встречах с читателями – подчёркиваете. Как вы определяете свой жанр? (в чём отличие вашей прозы поэта, особенность? В чём отличие от прозы прозаиков?)

 

– Моя проза – это проза поэта. Свободная, ассоциативная, полифоничная, нередко ритмическая. Литературоведы пытаются придумать для неё разные определения – поэмы, даже былины (мол, собрались у Владимира Красное Солнышко русские богатыри – творческие люди нашего андеграунда), ещё что-то. Но это именно проза поэта. Моя. Личная. И подобной прозы никто больше не пишет. Свою поэзию и свою прозу я не разделяю. Это единое творчество. Один критик заявил, что я – Нестор русского андеграунда. Другой критик написал, что моя фантасмагоричная проза стоит вровень с лучшими книгами Маркеса. Вот так живёшь – и что-нибудь очередное о себе узнаёшь.

 

В форме подачи воспоминаний и об ушедшей эпохе, и своих современниках есть и «веление» времени? (информационный бум, трудность переваривать колоссальный объём информации и т.п.)

 

– Я не пишу обычных воспоминаний. Мне это не интересно. Я воссоздаю эпоху – средствами речи. Моя проза – не документальная, а художественная. Но в передаче всех реалий ушедшей эпохи она всегда правдива.

 

Реалии из вашего романа «Тадзимас» (2013) – что означает, если прочитать это слово наоборот, Самиздат, – ушли, хотелось бы думать, в прошлое. По вашим словам, к сегодняшнему дню вышло более шестидесяти книг стихов и прозы, в том числе восьмитомное собрание сочинений. То есть лично для вас ситуация складывается как нельзя лучше. А если в целом – что за время, в которое мы живём?

 

– Самиздат продолжается и сейчас, в новом виде, в интернете, для всей массы пишущих современных людей. Для меня, воспринимающего его по-своему, он никогда не закончится. По давней нашей самиздатовской традиции, я по-прежнему обмениваюсь текстами с друзьями и знакомыми. Книги мои – выходят. И, надеюсь, и в дальнейшем будут выходить. А время нынешнее называется – «как бы время».

 

«Поэт-трибун» – это не про вас. И вообще, для душевного здоровья, видимо, комфортнее и полезнее находиться подальше от властей предержащих. Тем не менее возможны ли в принципе разумные отношения между художником и государством?

 

– Никогда не имел никаких отношений с государством. Если оно хоть немного понимает, что такое поэзия, то пора бы ему вспомнить обо мне. Ведь я воспел свою родину, как никто другой.

 

На ваш взгляд, что необходимо, чтобы судьба поэта складывалась удачно? Впрочем, удачно или неудачно – для самого пишущего часто и не ясно?

 

– Вряд ли кто-нибудь или что-нибудь может повлиять на судьбу. Она складывается по законам Вселенной.

 

Вам, «как и всегда, интересен и важен» «сам творческий процесс»; вас, «как и всегда» ведёт чутьё – например, как в 1991 году, когда внезапно наотрез отказались от переводов на русский язык чужих стихов, которым отдали немало лет, и занялись составлением книг из своих, и их вскоре наконец стали издавать: наступила «пора свободного книгопечатания». Какое ваше третье «как и всегда»?

 

– Творческий процесс – главное. Для меня он наиболее важен. Что потом происходит с написанными вещами, будут ли они изданы, – не так уж важно. Если они настоящие – когда-нибудь их издадут. Чутьё действительно ведёт меня. Одна из моих книг называется – «Чутьём и наитьем». Переводить чужие стихи я перестал потому, что мне надоело привносить в них много своего, чтобы они жили в русской речи. Составлением книг из своих стихов никогда раньше я не занимался, потому что писал книги, такое у меня мышление. И только в недавние годы приходилось мне, вынужденно, из большого количества написанного, составлять, для различных изданий, отдельные сборники, однотомники, двухтомник и трёхтомник избранных стихов. Сделать это было непросто. Но я сумел с этим справиться. Моё третье «как и всегда?» Жить и работать. Да, как и всегда.

 

Спасибо!

 

Иллюстрации:

фотографии из личного архива,

малая толика изданных книг и репродукции

некоторых картин В. Д. Алейникова.