Пётр Вяземский

Пётр Вяземский

Я помню этот дом, я помню этот сад: 
Хозяин их всегда гостям своим был рад, 
И ждали каждого, с радушьем теплой 
     встречи, 
Улыбка светлая и прелесть умной речи. 
Он в свете был министр, а у себя поэт, 
Отрекшийся от всех соблазнов и сует; 
Пред старшими был горд заслуженным 
     почетом: 
Он шел прямым путем и вывел честным 
     счетом 
Итог своих чинов и почестей своих. 
Он правильную жизнь и правильный свой 
     стих 
Мог выставить в пример вельможам и 
     поэтам, 
Но с младшими ему по чину и по летам 
Спесь щекотливую охотно забывал; 
Он ум отыскивал, талант разузнавал, 
И где их находил - там, радуясь успеху, 
Не спрашивал: каких чинов они иль цеху? 
Но настежь растворял и душу им, и дом. 
Заранее в цветке любуяся плодом, 
Ласкал он молодежь, любил ее порывы, 
Но не был он пред ней низкопоклонник 
     льстивый, 
Не закупал ценой хвалебных ей речей 
Прощенья седине и доблести своей. 
Вниманьем ласковым, судом 
     бесстрастно-строгим 
Он был доступен всем и верный кормчий 
     многим. 
Зато в глупцов метка была его стрела! 
Жужжащий враль, комар с замашками орла, 
Чужих достоинств враг, за неименьем 
     личных; 
Поэт ли, образец поэтов горемычных; 
Надутый самохвал, сыгравший жизнь 
     вничью, 
Влюбленный по уши в посредственность 
     свою 
(А уши у него Мидасовых не хуже); 
Профессор ли вранья и наглости к тому 
     же; 
Пролаз ли с сладенькой улыбкою ханжи; 
Болтун ли, вестовщик, разносчик всякой 
     лжи; 
Ласкатель ли в глаза, а клеветник 
     заочно, - 
Кто б ни задел его, случайно иль 
     нарочно, 
Кто б ни был из среды сей пестрой и 
     смешной, 
Он каждого колол незлобивой рукой, 
Болячку подсыпал аттическою солью - 
И с неизгладимой царапиной и болью 
Пойдет на весь свой век отмеченный 
     бедняк 
И понесет тавро: подлец или дурак. 
  
Под римской тогою наружности холодной, 
Он с любящей душой ум острый и 
     свободный 
Соединял; в своих он мненьях был упрям, 
Но и простор давать любил чужим речам. 
Тип самобытности, он самобытность ту же 
Не только допускал, но уважал и вчуже; 
Ни пред собою он, ни пред людьми не 
     лгал. 
Власть моды на дела и платья отвергал: 
Когда все были сплошь под черный цвет 
     одеты, 
Он и зеленый фрак, и пестрые жилеты 
Носил; на свой покрой он жизнь свою 
     кроил. 
Сын века своего и вместе старожил, 
Хоть он Карамзина предпочитал Шишкову, 
Но тот же старовер, любви к родному 
     слову, 
Наречием чужим прельстясь, не оскорблял 
И русским русский ум по-русски заявлял. 
Притом, храня во всем рассудка толк и 
     меру, 
Петрова он любил, но не в ущерб 
     Вольтеру, 
За Лафонтеном вслед он вымысла цветы, 
С оттенком свежести и блеском красоты, 
На почву русскую переносил удачно. 
И плавный стих его, струящийся 
     прозрачно, 
Как в зеркале и мысль и чувство 
     отражал. 
Лабазным словарем он стих свой не 
     ссужал, 
Но кистью верною художника-поэта 
Изящно подбирал он краски для предмета: 
И смотрят у него, как будто с полотна, 
Воинственный _Ермак_ и _Модная жена_. 
  
Случайно ль заглянусь на дом сей 
     мимоходом - 
Скользят за мыслью мысль и год за 
     дальним годом, 
Прозрачен здесь поток и сумрак дней 
     былых: 
Здесь память с стаею заветных снов 
     своих 
Свила себе гнездо под этим милым 
     кровом; 
Картина старины, всегда во блеске 
     новом, 
Рисуется моим внимательным глазам, 
С приветом ласковым улыбке иль слезам. 
  
Как много вечеров, без светских 
     развлечений, 
Но полных прелести и мудрых поучений, 
Здесь с старцем я провел; его живой 
     рассказ 
Ушам был музыка и живопись для глаз. 
Давно минувших дней то Рембрандт, то 
     Светоний, 
Гражданских доблестей и наглых 
     беззаконий 
Он краской яркою картину согревал. 
Под кисть на голос свой он лица вызывал 
С их бытом, нравами, одеждой, 
     обстановкой; 
Он личность каждую скрепит чертою 
     ловкой 
И в метком слове даст портрет и 
     приговор. 
  
Екатерины век, ее роскошный двор, 
Созвездие имен сопутников Фелицы, 
Народной повести блестящие страницы, 
Сановники, вожди, хор избранных певцов, 
Глашатаи побед Державин и Петров - 
Всё облекалось в жизнь, в движенье и в 
     глаголы. 
  
То, возвратясь мечтой в тот возраст 
     свой веселый, 
Когда он отроком счастливо расцветал 
При матери, в глазах любовь ее читал, 
И тайну первых дум и первых вдохновений 
Любимцу своему поведал вещий гений, - 
Он тут воспоминал родной дубравы тень, 
Над светлой Волгою горящий летний день, 
На крыльях парусов летящие расшивы, 
Златою жатвою струящиеся нивы, 
Картины зимние и праздники весны, 
И дом родительский, святыню старины, 
Куда издалека вторгалась с новым лоском 
Жизнь новая, а с ней слетались 
     отголоском 
Шум и событья дня, одно другому вслед: 
То задунайский гром румянцовских побед, 
То весть иных побед миролюбивой славы, 
Науки торжество и мудрые уставы, 
Забота и плоды державного пера, 
То спор временщиков на поприще двора, 
То книга новая со сплетнею вчерашней. 
Всю эту жизнь среды семейной и 
     домашней, 
Весь этот свежий мир поэзии родной, 
Еще сочувственный душе его младой, 
Умевшей сохранить средь искушений света 
Всю впечатлительность и свежесть чувств 
     поэта, - 
Всё помнил он, умел всему он придавать 
Блеск поэтический и местности печать. 
Он память вопрошал, и живописью слова 
Давал минувшему он плоть и краски 
     снова. 
  
То, Гогарта схватив игривый карандаш 
(Который за десять из новых не отдашь), 
Он, с русским юмором и напрямик с 
     натуры, 
Из глупостей людских кроил карикатуры. 
Бесстрастное лицо и медленная речь, 
А слушателя он умел с собой увлечь, 
И поучал его, и трогал - как придется, 
Иль со смеху морил, а сам не улыбнется. 
Как живо памятны мне эти вечера: 
Сдается, старца я заслушался вчера. 
  
Давно уж нет его в Москве осиротевшей! 
С ним светлой личности, в нем резко 
     уцелевшей, 
Утрачен навсегда последний образец. 
Теперь все под один чекан: один резец 
Всем тот же дал объем и вес; мы 
     променяли 
На деньги мелкие - старинные медали; 
Не выжмешь личности из уровня людей. 
Отрекшись от своих кумиров и властей, 
Таланта и ума клянем аристократство; 
Теперь в большом ходу посредственности 
     братство; 
За норму общую - посредственность 
     берем, 
Боясь, чтоб кто-нибудь владычества ярем 
Не наложил на нас своим авторитетом; 
Мы равенством больны и видим здравье в 
     этом. 
Нам душно, мысль одна о том нам давит 
     грудь, 
Чтоб уважать могли и мы кого-нибудь; 
Все говорить спешим, а слушать не 
     умеем; 
Мы платонической к себе любовью тлеем, 
И на коленях мы - но только пред собой. 
  
В ином и поотстал наш век передовой, 
Как ни цени его победы и открытья: 
В науке жить умно, в искусстве 
     общежитья, 
В сей вежливости форм изящных и 
     простых, 
Дававшей людям блеск и мягкость нравам 
     их, 
Которая была, в условленных границах, - 
Что слог в писателе и миловидность в 
     лицах; 
В уживчивости свойств, в терпимости, в 
     любви, 
Которую теперь гуманностью зови; 
Во всем, чем общество тогда благоухало 
И, не стыдясь, свой путь цветами 
     усыпало, 
Во всем, чем встарь жилось по вкусу, по 
     душе, 
Пред старым - новый век не слишком в 
     барыше. 
Тот разговорчив был: средь дружеской 
     беседы 
Менялись мыслями и юноши и деды, 
Одни с преданьями, плодами дум и лет, 
Других манил вперед надежды пышный 
     цвет. 
Тут был простор для всех и возрастов, и 
     мнений 
И не было вражды у встречных поколений. 
  
Так видим над Невой, в прозрачный 
     летний день, 
Заката светлого серебряная тень 
Сливается в красе, торжественной и 
     мирной, 
С зарею утренней на вышине сафирной: 
Здесь вечер в зареве, там утро 
     рассвело. 
И вечер так хорош, и утро так светло, 
Что радости своей предела ты не знаешь: 
Ты провожаешь день, ты новый день 
     встречаешь, 
И любишь дня закат, и любишь дня 
     рассвет, - 
И осень старости, и весну юных лет. 
  
          1860


Популярные стихи

Вероника Тушнова
Вероника Тушнова «Я прощаюсь с тобою»
Расул Гамзатов
Расул Гамзатов «Разговор»
Герман Плисецкий
Герман Плисецкий «Я тебя бы на руки взял…»
Вера Полозкова
Вера Полозкова «Детское»
Олжас Сулейменов
Олжас Сулейменов «Дикое поле»
Ярослав Смеляков
Ярослав Смеляков «Счастливый человек»