Павел
Грушко

Свет ₂₀₀₁

Миле Ансельм

Когда удачи нет и жить нелепо стало, тихонько молви: свет, лиха беда начало. Воистину чудно: в четыре буквы слово, а свет – во всё окно и радость рядом снова. Нездешняя заря тепло легла на плечи, и вроде бы не зря ты чадо человечье. Отныне по тебе любые испытанья, и всё в твоей судьбе находит оправданье. Четыре звука... Вслед – не много и не мало – животворящий свет, всех чаяний начало.

Быть ₁₉₆₄

Скатилось солнце в осень со спелых летних круч. На вертикалях сосен горизонтали туч. Ветшает свет осенний над оторопью вод, где рубища растений латает первый лёд. В распавшейся дуброве откроется на миг, что ты – избранник крови, её тепла должник, что мыслит лишь тобою безвременный хаос, где ты с твоей судьбою не деревом возрос, за целый мир в ответе, за чистоту и честь – ведь ты и есть на свете, и ведаешь, что есть.

Весы ₁₉₇₀

Кубинскому поэту
Элисео Диего

Всё крошится, всё клонится к нолю, то разрастётся, то увянет снова, а я – дитя неведомого зова – зачем родился, мыслю и люблю? Попав нежданно в эту колею, где я останусь муравьём былого, быть может, я вмещу в облатку слова небесный звук – и тем себя продлю? На плахе жизни, в торопливой смене поспешных жестов и обыкновений молчишь. Но вдруг, в качанье вечных чаш, на неустанном этом коромысле забьётся слово, тёплый отсвет мысли, разумный звук, застенчивая блажь.

Вечер в сентябре ₁₉₈₃

Снова осень с вялой пчелой и лиственной данью. Мокрый шум, тополя, собаки и ноль луны. Вечер чист, как старик, убранный к отпеванью. Ветер, колются звёзды, веки воспалены. Что ушло, – теперь намертво определилось. Время – ветром в лицо, морщит кожу у глаз. Жизнь моя, ломкая малость и огромная милость, ты была, ты хоть как-то, жизнь моя, удалась? Отвечает: зачем печься о том, что было? Видишь: ветер, костёр, лиственный непокой. Раздели без забот участь пепла и пыла. Жизнь в тебе, и ты в ней – вымыслом и тоской. Ветер, дымит костёр, влажное продолженье времени, – тучи летят ли, ты ли в завтра летишь? Жизнь моя, просто так – всё это одолженье?.. Вечер чист, как продрогший в мокром саду малыш.

Вне слов и вне вещей... ₁₉₇₈

Лене Кореневой

Всё это ₁₉₆₉

Сквозная нагота осенней чащи и то, как небо снизилось, скребя по лесу, по воде ненастоящей, качавшей отражённую тебя, – всё это у порога темноты в сиреневатых сумерках осенних, где листья падали, желтым желты, как вороха состарившихся денег, – всё это, будто странный мир иной, существовало так потусторонне, что я на миг единый стал не мной, а лесом и сосной с луной на кроне, тропинкой, огибавшей озерцо и плеском у мостков, парным туманом... Мне стало страшно, что твоё лицо могло остаться розовым обманом!.. Наутро там, где над стальной водой спала всё так же каменная глыба, – на дне стояла яшмовая рыба, на гальку положив плавник седой.

В эпоху Бахтина _{Март 2005}

Генриху Туроверу

В эпоху Бахтина и ясновидца Лосева тревожная страна опасливо гундосила убогие азы (побрал бы дьявол пса того!) марксизма и язы- кознания усатого. Вождь уважал язык не как языкознание, а как поток улик, добытых при дознании. К тому ж без языка не подобьёшь итоги: без языка – тоска берёт идеологии… Я в те поры долбил испанский на Остоженке, – улыбчивый дебил, не знал я ничегошеньки о светлом Бахтине и о провидце Лосеве… Они пришли ко мне, они меня не бросили... Целебен их завет, деянье их упрямое – не уставать от бед, искать само то самое.

Голубь в окне _{Октябрь 2000}

Голубь в окне, на обыденность нашу глядящий, – уж не с известьем ли он, что просрочены сроки? Всё обойдётся, надеюсь, и город галдящий милостью неба очнётся от горькой мороки. Всё ещё спят акварели твои и гуаши. Что бы тебе оживить поседевшие кисти? Голубь в окне, озирающий помыслы наши, – к нам он наведался только из птичьей корысти? Что ему надо, голубчику, – только ли крошек? Всё же, надеюсь, не с бухты-барахты в окне он. Уж не затем ли он жёсткие перья ерошит, что ниспославший его не на шутку разгневан? Что же мы вызов своим огорченьям не бросим? Тихим отчаяньем сами себя уморили… Скоро ли снег обелит нашу грязную осень? Только и радости всей – русый профиль Марии.

Третья сторона листа _1980–1998

Кириллу моей души

Есть третья сторона листа, исписанного с двух сторон, там обитает чистота без дат, событий и имён, – непознанная белизна, не воплотившаяся взвесь, и пониманье, что она, пером не тронутая, есть, покоя не даёт перу, – в сравненье с этой чистотой всё, что напишешь поутру, предстанет к ночи суетой. Какая глубь и широта в пространстве этом всех времён – на третьей стороне листа, исписанного с двух сторон...

Заглядывал в себя ₂₀₀₄

Лиле и Максиму Лившиным

Заглядывал в себя и доходил до края, и там клубилось то, чему названья нет, поскольку некто Бог – или Боязнь иная – не явность, а молва, вопрос, а не ответ. Заглядывал в себя и возвращался целым, почти всегда шёл дождь и серебрился сад, и было не понять – что за его пределом, какой на свете год, какой в краю уклад? О жизни знал лишь то, что довелось очнуться, и что слияньем стал неведомых кровей. О смерти знал лишь то, что с ней не разминуться, а есть ли в этой мгле просвет – пойди, проверь. Не мог уразуметь, когда возникло время, куда оно летит, на время ли оно? И замысел, – какой у этого творенья, и для чего о нём нам мыслить суждено? Заглядывал в себя, стыдясь и обмирая, почти всегда шёл дождь и сад был в серебре. Заглядывал в себя и доходил до края, и там один во всём себя искал в себе.

За розово-серым кустом тамариска _{4 декабря 2002}

Вике Колга

К вопросу ₁₉₇₁

Вопрос вопросов «Почему?», настырный пастырь поколений, ты не даёшь дремать уму, спасая люд от лютой лени. С тобою нам покоя нет, бываешь горек ты и сладок, ты нас наводишь на ответ, ты – нож на горле у загадок. Ты просишь нас изведать суть, охотишься за складной речью. Спроси меня о чём-нибудь. Я как смогу тебе отвечу.

Краюшка памяти ₁₉₇₂

Глотком воды я вспомнил ржавый бак и кружку на цепи, сырой барак и голод, походящий на простуду, — Урал и голод, в животе и всюду. Война. Не думать о еде. Но как? Накрывшись одеялом с головой, я вызывал виденья. Мне казалось, есть нечто, что испытывает жалость к моей здоровой хворости живой. Я думал: посильнее захоти, и, добрая, затеплится в горсти спасительная тяжесть — в забытьи я говорил: ну что ж, начну сначала — сейчас я досчитаю до пяти... Но сила сытая не отвечала. То униженье, вроде ворожбы, отчаянные детские мольбы о покровительстве у силы некой (ведь что-то нам должно служить опекой, когда мы неумелы и слабы!) — всё это оскорбление судьбы живёт во мне видением постылым, как ненависть к тупым и тучным силам, уставившим свои глазищи рачьи на малышей, заждавшихся удачи, но как во сне зубами ни скрипи, а наяву — пустынная посуда и голод, долгий, тяжкий, как простуда, да ржавый бак с водою на цепи.

Между не ска́занным и несказа́нным _{19 апреля 2008}

Леониду Перловскому

Миг радости

На поляне, где птица украдкой из травы наблюдает за мной, пробавляюсь удачею краткой – быть беззлобною тварью лесной. В этих свежих и долгих мгновеньях, под приглядом стрекоз и жуков, я и папоротник, и муравейник, и свободный покой облаков. Спелый свет мою грусть пеленает, и душа – или то, как зовут эту ясность безглазую, – знает, что всего ей спокойнее тут – на поляне, где вечная птица мне щебечет, головку клоня: всё, быть может, добром разрешится, если ты не погубишь меня.

На крыше дома сад

На крыше дома – сад с мансардою стеклянной. Я очень был бы рад там жить с моей желанной. Располагаться в ночь за столиком, лакая душистый виски-скотч, ликуя: «Ночь какая!» Уверен, в том саду на поднебесной крыше живут в любви, в ладу, – в наитишайшей нише. Внизу житейский блуд, неимоверный хаос, а там покой, уют, таинственный пентхаус. И, может быть, там край всей жизненной печали – врата в тот самый рай, где Пётр гремит ключами.

О родине я и дышать боюсь

О родине я и дышать боюсь. А говорить о ней – и вовсе мука. Быть сыном этой сини – не для звука: лишь речь росы не оскверняет Русь. Кто старше, кто надёжней, кто верней в малиновых потёках предвечерья? Чьи голоса значительней, чьи перья перед молчаньем обомшелых пней, где в кольцах спят спиральные века с прогорклым порошком отжившей крови. А в самом центре капля светляка – правдивей, чем всё наше пустословье.

Осень в Кахетии

С. С. Смирнову

Что было за день? За горой гора, покатая Кахетия в тумане, оранжевая оторопь костра и сонных сопок переодеванье, сырая бесприютность голых лоз, волы, и птиц ленивая орава, и девочка, кричащая картаво на сбившихся у перекрёстка коз. Кахетия, зачем я здесь, ответь? Среди старух, метущих половицы, застолий долгих, где в окне зарницы, река и виноградных склонов медь? Но ты мне тянешь чашу и напев, так не поют нигде на белом свете. Не понимая даже междометий, я слушаю, немного оробев. Я не достоин этого добра. Что мне сказать столетним запевалам? Сейчас, когда над смутным перевалом лишь две звезды осталось до утра, – всё, что творилось в этом длинном дне, ворочается в поисках покоя, слагается в согласие скупое, чтобы потом всю жизнь являться мне.

Под вечер – молнии узлом

Под вечер – молнии узлом, рулады грома. И туча – замшевым крылом над крышей дома. Чему-то вечному салют и неземному! И травы хищно привстают навстречу грому. И дождь, а может быть, и град, – слепой картечью! И две руки твои летят ко мне навстречу. Так нежно, смутно и в упор сквозь дождь и темень – звездою сдвоенной – твой взор в саду весеннем.

Попроще просят, пооткрытей

Попроще просят, пооткрытей. Я проще бы – и сам не прочь, да разве просто свет открытий словесную обрящет плоть. И злаки вызревают в муках, одолевая сорняки. А сколько поиска в излуках неровно вьющейся реки! Судьба всему и вся выносит свой приговор не просто так. (А тот, кто как попроще просит, уж этот вовсе не простак.) Головоломна лёгкость моста, путь мысли, ищущей слова. И жизнь досталась мне так просто, что просто кругом голова.

Последние известия ₁₉₆₄

Михаилу Рощину

От последних известий – до последних известий всё как будто в порядке, как будто на месте, – все захвачены жизнью, делами привычными в соответствии с навыками и обычаями. В этот час на сферической нашей обители происходят смертельного смысла события. А покуда события не стали известьями, люди прячут тревогу за спорами, песнями, дышат, любят, едят, вспоминают забытое, что, по сути, и есть – основные события. Неужели нам свойственно кровопролитие, неужели без них человек не событие? Разве мы – для того, чтобы нас раньше срока открывали, как банку томатного сока? Чтоб от памяти липкой смолкать на полслове? Просыпаться в ночи от журчания крови? Где ни свет, – разверзаются тёмные бездны, и события гибельные – неизбежны, а тревоги, похоже, – не меньше их будет. Это горькая плата за то, что мы люди. Хорошо бы держаться по возможности вместе от последних известий – до последних известий.

Притча

Нине Роговой

и Саше Глушановскому

В разбитой слободе, в тот гиблый год, когда земля лишь лебеду плодила, отдали церковь под хлебозавод: где крест сиял – труба с утра кадила. Поп жаловался пастве на судьбу, сулил, что небо покарает строго, а люди – те крестились на трубу: ведь хлеб насущный всё-таки от Бога. С церковного крыльца земная власть совала людям липкие краюхи, и по утрам голодные старухи на паперти сходились, не гневясь. Худых внучат кормили из горсти и, оживляя свет в лампадках сонных, всё причитали: «Господи, прости!», а им являлся пекарь на иконах.

Раз в году

Сыну Кириллу

Все звёзды в полночь раз в году смыкаются в одну звезду, и в люльке каждого мальца витает неизменно медвяный запах чабреца и добрый запах сена. Похоже, этот вот малец (или малышка, впрочем) наш мир избавят, наконец, от гиблых червоточин. Всё так и будет, не робей: ведь вопреки всем тленам любая нынче колыбель немного пахнет сеном.

Разлука ₁₉₆₈

Инне

1.

Снова один, с тобой разлучённый, снова пространство – занавес чёрный, снова лицо твоё – смутный овал, снова ты – имя, лишённое плоти, речь твою снова голос прервал – голос, молчащий на ноющей ноте. Снова от этого красного тока гибну я каждый миг, что живу. Смерть – разлука в мгновение ока, а разлука – долгая смерть наяву.

2.

Звериный крик ночного парохода над пальмами плывёт в чужую тьму. Разлука – беспросветная невзгода. Я так тебя люблю, что не пойму, какое нынче ночью время года.

Смерть вторая

Руфу Хлодовскому

Немецкий рынок снится до сих пор, его ряды, брусчатка и забор, там мама довоенная поныне кусочек просит вырезать из дыни, всё ярко, духовито, очень близко – лук, помидоры, огурцы, редиска, рукой достать, – китаец тянет мне «уди-уди», и – главное – во сне себя я вижу, что довольно странно, и этот сон мне снится непрестанно, и умирать мне страшно потому, что в смерть мою его я не возьму, и, значит, с ним исчезнет без остатка то, что на миг меня ласкает кратко одной и той же нежной благостынью: живая мама обнимает дыню в её последней жизни – чтоб со мной побыть, пока мне снится мир земной.

Снова – всегда

Снова осень подводит итог под беспечною летней растратой, – вот ещё один беглый виток завершён увядающей мятой. Снова вечный открылся простор за опавшей завесою листьев. Снова осень берёт уговор – жить, от ветхого мысли очистив.

Сомненье пальцев

Как сердцу высказать себя?

Ф.И.Тютчев

Сомненье пальцев, их тревожный шелест в надежде смутной звуками облечь слепые мысли – чувственная прелесть немого рта, взыскующего речь – все эти признаки разумной воли хоть как-то огласить в скупых словах томленье разума в земной юдоли, где возле губ клубится вечный прах – возможно, только это и даёт нам понять, что существует некий кров: не он ли дарит существам немотным избыток смыслов при нехватке слов?

Твои светло-русые волосы

Маше

Твои светло-русые волосы с медовым отливом, забранные в пучок двадцать семь лет, в разлуке с тобой делают меня счастливым, зажмурюсь – и вижу волос твоих свет... Почему именно сегодня я подумал об этом? Может, потому что с утра за окнами льёт, и дерево – мокрым зелено-жёлтым букетом – почти такое, как в Жевневе в третий наш год. В той пойме под вечер тихо пахла душица, и был розово-голубоватым над заводью пар. Там поныне твой потерянный крестик таится. Впрочем, он был католический, вот и пропал. Похоже, всё с людьми не единожды: вот ведь ты до сих пор для меня душистая близкая даль, догадка о чём-то вечном, каждодневная отповедь Времени, чьё пространство – вовсе не календарь.

У каждого в душе свой Бог

У каждого в душе свой Бог, который лишь о нём печётся. Мой говорит, что мне зачтётся скупая беглость двух-трёх строк. Он просит вспоминать, как скуп обряд еды у неимущих, как сдержан на движенья грузчик, как робок зов стыдливых губ. Он уверяет простака, что нет значительней задачи – длить бытие как можно кратче, неброско, но наверняка, не суетиться в толчее, уместным обходиться жестом, овладевать не скользким местом, а чистым временем в луче.

У каждой свечи свой свет

У каждой свечи свой свет, у каждой свечи свой взгляд, свой голос и свой завет. Затеплил свечу – и свят.

Улица

Улица – клуб чужаков, можно с кем-нибудь заговорить, не знакомясь и без обиняков. Не важно кто ты, писатель или водитель. Здесь важно, какие у тебя заботы и что ты думаешь насчёт последних событий. Улица – помесь лени и буйства, она вроде пульса, он другой раз бьётся неровно, но – бьётся. Улица подошвами утрамбована, ей от них достаётся. Когда трудно, выпрыгиваешь на тротуары, там ладно и людно, вокруг сутолока и тары-бары. Тебе подмигивает улица: ничего, всё образуется! Ты сойдёшь в могилу, а у неё дел ещё – на века. Может, кто-то и вспомнит верзилу, который горбился у ларька.

Эта церковь

Эта церковь – лишь видимость Бога, сущность Бога – в седой побирушке, коротающей дни возле кружки на ступенях святого чертога. Ей не скрыть своего благородства, её ветхая шляпка красива. Взор такой не от рабства берётся, не слаба эта тихая сила. Просто-напросто так получилось, что в сумятице здешней сегодня из инстанций, дарующих милость, ей лишь паперть осталась Господня. Да и то, норовят прихожане сотню лишнюю в храме оставить, – кружка полнится только грошами, улыбается всем – не горда ведь. Все известные миру напасти поместились в невидимом храме этой маленькой жилистой пясти, деликатно следящей за нами. Я ей в кружку кладу, что имею, шапку сдвинув едва ли не на нос, заглянуть ей в глаза я не смею, этой жизни кляня окаянность. Мокрый снег заодно с листопадом на ступени ложится уныло. Мне не встретиться бы с её взглядом, – ведь она меня в школе учила.

Январское солнце

Январское солнце лениво застыло на крыше, морозов таких не упомнят и старцы дремучие. Какое нездешнее нас посетило затишье, какое певучее ошеломило беззвучие! Над пропастью дня это утро – как хрупкое блюдце. Ещё не упали конверты в почтовые ящики. И, может быть, вести дурные с дороги собьются, и день-коробейник предложит нам счастья образчики. Быть может, мы сможем сберечь это круглое утро, которое катится тихо в квадраты оконные, и станет надёжною белая эта минута и запахи хлеба, летящие вслед за фургонами.

Обращение к себе

Правильно спетая мысль не много требует слов. (Вторую строку для рифмы вычеркнуть ты готов?)

Все слова лишние

Все слова лишние, кроме разве что этих.