Павел
Грушко

Миг радости

На поляне, где птица украдкой из травы наблюдает за мной, пробавляюсь удачею краткой – быть беззлобною тварью лесной. В этих свежих и долгих мгновеньях, под приглядом стрекоз и жуков, я и папоротник, и муравейник, и свободный покой облаков. Спелый свет мою грусть пеленает, и душа – или то, как зовут эту ясность безглазую, – знает, что всего ей спокойнее тут – на поляне, где вечная птица мне щебечет, головку клоня: всё, быть может, добром разрешится, если ты не погубишь меня.

На крыше дома сад

На крыше дома – сад с мансардою стеклянной. Я очень был бы рад там жить с моей желанной. Располагаться в ночь за столиком, лакая душистый виски-скотч, ликуя: «Ночь какая!» Уверен, в том саду на поднебесной крыше живут в любви, в ладу, – в наитишайшей нише. Внизу житейский блуд, неимоверный хаос, а там покой, уют, таинственный пентхаус. И, может быть, там край всей жизненной печали – врата в тот самый рай, где Пётр гремит ключами.

О родине я и дышать боюсь

О родине я и дышать боюсь. А говорить о ней – и вовсе мука. Быть сыном этой сини – не для звука: лишь речь росы не оскверняет Русь. Кто старше, кто надёжней, кто верней в малиновых потёках предвечерья? Чьи голоса значительней, чьи перья перед молчаньем обомшелых пней, где в кольцах спят спиральные века с прогорклым порошком отжившей крови. А в самом центре капля светляка – правдивей, чем всё наше пустословье.

Осень в Кахетии

С. С. Смирнову

Что было за день? За горой гора, покатая Кахетия в тумане, оранжевая оторопь костра и сонных сопок переодеванье, сырая бесприютность голых лоз, волы, и птиц ленивая орава, и девочка, кричащая картаво на сбившихся у перекрёстка коз. Кахетия, зачем я здесь, ответь? Среди старух, метущих половицы, застолий долгих, где в окне зарницы, река и виноградных склонов медь? Но ты мне тянешь чашу и напев, так не поют нигде на белом свете. Не понимая даже междометий, я слушаю, немного оробев. Я не достоин этого добра. Что мне сказать столетним запевалам? Сейчас, когда над смутным перевалом лишь две звезды осталось до утра, – всё, что творилось в этом длинном дне, ворочается в поисках покоя, слагается в согласие скупое, чтобы потом всю жизнь являться мне.

Под вечер – молнии узлом

Под вечер – молнии узлом, рулады грома. И туча – замшевым крылом над крышей дома. Чему-то вечному салют и неземному! И травы хищно привстают навстречу грому. И дождь, а может быть, и град, – слепой картечью! И две руки твои летят ко мне навстречу. Так нежно, смутно и в упор сквозь дождь и темень – звездою сдвоенной – твой взор в саду весеннем.

Попроще просят, пооткрытей

Попроще просят, пооткрытей. Я проще бы – и сам не прочь, да разве просто свет открытий словесную обрящет плоть. И злаки вызревают в муках, одолевая сорняки. А сколько поиска в излуках неровно вьющейся реки! Судьба всему и вся выносит свой приговор не просто так. (А тот, кто как попроще просит, уж этот вовсе не простак.) Головоломна лёгкость моста, путь мысли, ищущей слова. И жизнь досталась мне так просто, что просто кругом голова.

Последние известия ₁₉₆₄

Михаилу Рощину

От последних известий – до последних известий всё как будто в порядке, как будто на месте, – все захвачены жизнью, делами привычными в соответствии с навыками и обычаями. В этот час на сферической нашей обители происходят смертельного смысла события. А покуда события не стали известьями, люди прячут тревогу за спорами, песнями, дышат, любят, едят, вспоминают забытое, что, по сути, и есть – основные события. Неужели нам свойственно кровопролитие, неужели без них человек не событие? Разве мы – для того, чтобы нас раньше срока открывали, как банку томатного сока? Чтоб от памяти липкой смолкать на полслове? Просыпаться в ночи от журчания крови? Где ни свет, – разверзаются тёмные бездны, и события гибельные – неизбежны, а тревоги, похоже, – не меньше их будет. Это горькая плата за то, что мы люди. Хорошо бы держаться по возможности вместе от последних известий – до последних известий.

Притча

Нине Роговой

и Саше Глушановскому

В разбитой слободе, в тот гиблый год, когда земля лишь лебеду плодила, отдали церковь под хлебозавод: где крест сиял – труба с утра кадила. Поп жаловался пастве на судьбу, сулил, что небо покарает строго, а люди – те крестились на трубу: ведь хлеб насущный всё-таки от Бога. С церковного крыльца земная власть совала людям липкие краюхи, и по утрам голодные старухи на паперти сходились, не гневясь. Худых внучат кормили из горсти и, оживляя свет в лампадках сонных, всё причитали: «Господи, прости!», а им являлся пекарь на иконах.

Раз в году

Сыну Кириллу

Все звёзды в полночь раз в году смыкаются в одну звезду, и в люльке каждого мальца витает неизменно медвяный запах чабреца и добрый запах сена. Похоже, этот вот малец (или малышка, впрочем) наш мир избавят, наконец, от гиблых червоточин. Всё так и будет, не робей: ведь вопреки всем тленам любая нынче колыбель немного пахнет сеном.

Разлука ₁₉₆₈

Инне

1.

Снова один, с тобой разлучённый, снова пространство – занавес чёрный, снова лицо твоё – смутный овал, снова ты – имя, лишённое плоти, речь твою снова голос прервал – голос, молчащий на ноющей ноте. Снова от этого красного тока гибну я каждый миг, что живу. Смерть – разлука в мгновение ока, а разлука – долгая смерть наяву.

2.

Звериный крик ночного парохода над пальмами плывёт в чужую тьму. Разлука – беспросветная невзгода. Я так тебя люблю, что не пойму, какое нынче ночью время года.

Смерть вторая

Руфу Хлодовскому

Немецкий рынок снится до сих пор, его ряды, брусчатка и забор, там мама довоенная поныне кусочек просит вырезать из дыни, всё ярко, духовито, очень близко – лук, помидоры, огурцы, редиска, рукой достать, – китаец тянет мне «уди-уди», и – главное – во сне себя я вижу, что довольно странно, и этот сон мне снится непрестанно, и умирать мне страшно потому, что в смерть мою его я не возьму, и, значит, с ним исчезнет без остатка то, что на миг меня ласкает кратко одной и той же нежной благостынью: живая мама обнимает дыню в её последней жизни – чтоб со мной побыть, пока мне снится мир земной.

Снова – всегда

Снова осень подводит итог под беспечною летней растратой, – вот ещё один беглый виток завершён увядающей мятой. Снова вечный открылся простор за опавшей завесою листьев. Снова осень берёт уговор – жить, от ветхого мысли очистив.

Сомненье пальцев

Как сердцу высказать себя?

Ф.И.Тютчев

Сомненье пальцев, их тревожный шелест в надежде смутной звуками облечь слепые мысли – чувственная прелесть немого рта, взыскующего речь – все эти признаки разумной воли хоть как-то огласить в скупых словах томленье разума в земной юдоли, где возле губ клубится вечный прах – возможно, только это и даёт нам понять, что существует некий кров: не он ли дарит существам немотным избыток смыслов при нехватке слов?

Твои светло-русые волосы

Маше

Твои светло-русые волосы с медовым отливом, забранные в пучок двадцать семь лет, в разлуке с тобой делают меня счастливым, зажмурюсь – и вижу волос твоих свет... Почему именно сегодня я подумал об этом? Может, потому что с утра за окнами льёт, и дерево – мокрым зелено-жёлтым букетом – почти такое, как в Жевневе в третий наш год. В той пойме под вечер тихо пахла душица, и был розово-голубоватым над заводью пар. Там поныне твой потерянный крестик таится. Впрочем, он был католический, вот и пропал. Похоже, всё с людьми не единожды: вот ведь ты до сих пор для меня душистая близкая даль, догадка о чём-то вечном, каждодневная отповедь Времени, чьё пространство – вовсе не календарь.

У каждого в душе свой Бог

У каждого в душе свой Бог, который лишь о нём печётся. Мой говорит, что мне зачтётся скупая беглость двух-трёх строк. Он просит вспоминать, как скуп обряд еды у неимущих, как сдержан на движенья грузчик, как робок зов стыдливых губ. Он уверяет простака, что нет значительней задачи – длить бытие как можно кратче, неброско, но наверняка, не суетиться в толчее, уместным обходиться жестом, овладевать не скользким местом, а чистым временем в луче.

У каждой свечи свой свет

У каждой свечи свой свет, у каждой свечи свой взгляд, свой голос и свой завет. Затеплил свечу – и свят.

Улица

Улица – клуб чужаков, можно с кем-нибудь заговорить, не знакомясь и без обиняков. Не важно кто ты, писатель или водитель. Здесь важно, какие у тебя заботы и что ты думаешь насчёт последних событий. Улица – помесь лени и буйства, она вроде пульса, он другой раз бьётся неровно, но – бьётся. Улица подошвами утрамбована, ей от них достаётся. Когда трудно, выпрыгиваешь на тротуары, там ладно и людно, вокруг сутолока и тары-бары. Тебе подмигивает улица: ничего, всё образуется! Ты сойдёшь в могилу, а у неё дел ещё – на века. Может, кто-то и вспомнит верзилу, который горбился у ларька.

Эта церковь

Эта церковь – лишь видимость Бога, сущность Бога – в седой побирушке, коротающей дни возле кружки на ступенях святого чертога. Ей не скрыть своего благородства, её ветхая шляпка красива. Взор такой не от рабства берётся, не слаба эта тихая сила. Просто-напросто так получилось, что в сумятице здешней сегодня из инстанций, дарующих милость, ей лишь паперть осталась Господня. Да и то, норовят прихожане сотню лишнюю в храме оставить, – кружка полнится только грошами, улыбается всем – не горда ведь. Все известные миру напасти поместились в невидимом храме этой маленькой жилистой пясти, деликатно следящей за нами. Я ей в кружку кладу, что имею, шапку сдвинув едва ли не на нос, заглянуть ей в глаза я не смею, этой жизни кляня окаянность. Мокрый снег заодно с листопадом на ступени ложится уныло. Мне не встретиться бы с её взглядом, – ведь она меня в школе учила.

Январское солнце

Январское солнце лениво застыло на крыше, морозов таких не упомнят и старцы дремучие. Какое нездешнее нас посетило затишье, какое певучее ошеломило беззвучие! Над пропастью дня это утро – как хрупкое блюдце. Ещё не упали конверты в почтовые ящики. И, может быть, вести дурные с дороги собьются, и день-коробейник предложит нам счастья образчики. Быть может, мы сможем сберечь это круглое утро, которое катится тихо в квадраты оконные, и станет надёжною белая эта минута и запахи хлеба, летящие вслед за фургонами.

Обращение к себе

Правильно спетая мысль не много требует слов. (Вторую строку для рифмы вычеркнуть ты готов?)

Все слова лишние

Все слова лишние, кроме разве что этих.