Павел Антокольский

Павел Антокольский

Мать моя - колдунья или шлюха, 
А отец - какой-то старый граф. 
До его сиятельного слуха 
Не дошло, как, юбку разодрав 
На пеленки, две осенних ночи 
Выла мать, родив меня во рву. 
Даже дождь был мало озабочен 
И плевал на то, что я живу. 
  
Мать мою плетьми полосовали. 
Рвал ей ногти бешеный монах. 
Судьи в красных мантиях зевали, 
Колокол звонил, чадили свечи. 
И застыл в душе моей овечьей 
Сон о тех далеких временах. 
  
И пришел я в городок торговый. 
И сломал мне кости акробат. 
Стал я зол и с двух сторон горбат. 
Тут начало действия другого. 
Жизнь ли это или детский сон, 
Как несло меня пять лет и гнуло, 
Как мне холодом ломило скулы, 
Как ходил я в цирках колесом, 
А потом одной хрычовке старой 
В табакерки рассыпал табак, 
Пел фальцетом хриплым под гитару, 
Продавал афиши темным ложам 
И колбасникам багроворожим 
Поставлял удавленных собак. 
  
Был в Париже голод. По-над глубью 
Узких улиц мчался перекат 
Ярости. Гремела канонада. 
Стекла били. Жуть была - что надо! 
О свободе в Якобинском клубе 
Распинался бледный адвокат. 
Я пришел к нему, сказал: 
                       «Довольно, 
Сударь! Равенство полно красы, 
Только по какой линейке школьной 
Нам равнять горбы или носы? 
Так пускай торчат хоть в беспорядке 
Головы на пиках! 
                А еще - 
Не читайте, сударь, по тетрадке, 
Куй, пока железо горячо!» 
  
Адвокат, стрельнув орлиным глазом, 
Отвечает: 
         «Гражданин горбун! 
Знай, что наша добродетель - разум, 
Наше мужество - орать с трибун. 
Наши лавры - зеленью каштанов 
Нас венчает равенство кокард. 
Наше право - право голоштанных. 
А Версаль - колода сальных карт». 
А гремел он до зари о том, как 
Гидра тирании душит всех: 
Не хлебнув глотка и не присев, 
Пел о благодарности потомков. 
  
Между тем у всех у нас в костях 
Ныла злость и бушевала горечь. 
Перед ревом человечьих сборищ 
Смерть была как песня. Жизнь - пустяк. 
Злость и горечь. Как давно я знал их! 
Как скреплял я росчерком счета 
Те, что предъявляла нищета, 
Как скрипели перья в трибуналах! 
Красен платежами был расчет! 
Разъезжали фуриями фуры. 
Мяла смерть седые куафюры 
И сдувала пудру с желтых щек. 
И трясла их в розовых каретах, 
На подушках, взбитых, словно крем, 
Лихорадка, сжатая в декретах, 
Как в нагих посылках теорем. 
  
Ветер. Зори барабанов. Трубы. 
Стук прикладов по земле нагой. 
Жизнь моя - обугленный обрубок, 
Прущий с перешибленной ногой 
На волне припева, в бурной пене 
Рваных шапок, ружей и знамен, 
Где любой по праву упоенья 
Может быть соседом заменен. 
  
Я упал. Поплыли пред глазами 
Жерла пушек, зубы конских морд. 
Гул толпы в ушах еще не замер. 
Дождь не перестал. А я был мертв. 
«Дотащиться бы, успеть к утру хоть!» - 
Это говорил не я, а вихрь. 
И срывал дымящуюся рухлядь 
Старый город с плеч своих. 
  
И сейчас я говорю с поэтом, 
Знающим всю правду обо мне. 
Говорю о времени, об этом 
Рвущемся к нему огне. 
  
Разве знала юность, что истлеть ей? 
Разве в этой ночи нет меня? 
Разве день мой старше на столетье 
Вашего младого дня? 
И опять: 
       «Дождаться, доползти хоть!» 
Это говорю не я, а ты. 
И опять задремывает тихо 
Море вечной немоты. 
  
И опять с лихим припевом вровень, 
Чтобы даже мертвым не спалось, 
По камням, по лужам дымной крови 
Стук сапог, копыт, колес. 
  
          1925


Популярные стихи

Борис Рыжий
Борис Рыжий «Господи, это я...»
Александр Твардовский
Александр Твардовский «Приглашение гостей»
Максим Горький
Максим Горький «Песня о Соколе»
Василий Комаровский
Василий Комаровский «Возрождение»
Борис Чичибабин
Борис Чичибабин «Дай вам Бог с корней до крон»
Алексей Плещеев
Алексей Плещеев «Могила»