Ольга
Шилова

Памяти Валерия Прокошина

I

Эта сырая земля, эти сосны и эта земная ограда...
Господи, как это больно, и как это вынести нам...
Я не хочу, не хочу, не хочу, не хочу... но ведь надо
это принять, и понять, и смириться – и что ещё там…

Что абонент недоступен, иль занят, иль временно замер…
что между мной и тобой кто-то взял и поставил пробел…
И что твой vizer, и твой 01, и собака, и rambler –
это для писем оттуда… осиротевший е-мейл...

2009

II

Дождик, дождик, ты лей!
Мы с тобой, как тогда, под дождём!
На плече у тебя воробей –
ты же числил себя воробьём.

Предо мной – на зонте – твой любимый эмблемный портрет.
Я гляжу на просвет – а подразумеваю «тот свет».

Как живётся тебе, а верней – приживается там?
Вот приду – разыщу по знакомым трёхпалым следам.

Будет время – чирикни –
каков из себя мир иной.
Как воробушек? Ник твой?
Забыл ли уже свой – земной?

Обнинск, 5 марта 2020 г.

* * *

Лучшие строки приходят как снег
на голову: неожиданно-странно,
лишь остановится беличий бег
мыслей по кругу, – нисходят как манна

с неба на землю, роса на руно,
не оставляя поэту автограф –
росчерк дарителя щедрого, но –
он – (да простится мне рифма!) – пиктограф –

росчерк, как шифр, оставляет внутри
слышимых звуков и видимых знаков.
Ты только слух обостри и узри,
как на Фаворе апостол Иаков,

чистой Поэзии явленный свет,
коим был солнечный создан и звёздный.
Имя Дарителя – Первопоэт.
В дарственных строках Он мною опознан.

* * *

Среди зимы распеться невозможно,
когда ты вешний зяблик иль вьюрок.
И пёрышко тонко, и жир подкожный,
а, главное, откуда выжать строк?

Из снега разве много наберётся?
Хотя он сплошь, куда ни погляди.
Одна лыжня к селу по речке вьётся,
и только лес чернеет впереди.

Избороздишь безликое пространство,
в слепящей продираясь пустоте,
и с той же мерой встретишься коварства,
что кроется в белёхоньком листе

настольной черновой твоей тетради,
исчерканной и вдоль, и поперёк.
О жизнь моя, единой строчки ради!
Какой мне от неё, когда был прок?

Зима – пора шлифовки старых смыслов,
обкатки новых, в гору и с горы.
Но путь снегами, как шелками, выстлан,
а смыслы, будто терние, остры.

* * *

Вот ведь, пока изъясняла стихами
urbi et orbi я душу свою,
ангелы землю укрыли снегами,
лыжники в них проложили лыжню.

Да не одну многокилометровку,
а расчертили всё русло реки.
Самое время забить на рифмовку,
неблагозвучие пятой строки.

Перевести циферблатное время
с кончиков стрелок на кончики лыж
и понести его лёгкое бремя,
не будоража морозную тишь,

щурясь на свет белизны несказанной,
не упускать путеводную нить…
Фразу «Mens sana in corpore sano»,
вызубрив, вместо молитвы творить.

* * *

Жить – это в лёгком, расслабленном теле
утром очнуться в родимой постели
и никуда не спеша

ширококрыло парить, будто птица,
не размыкая так долго ресницы,
как пожелает душа.

В неизмеримом нейронов владенье
долго охотиться за сновиденьем,
бо не простыл ещё след…

Жить бы и жить, о земном не радея,
в тёмно-подкорковом царстве Морфея,
горя не зная и бед…

* * *

Здесь дорога вьётся змейкой,
двуколейной буквой З
средь листвы зелёно-клейкой,
за семь вёрст от всех шоссе.

Две ретивые дворняги
деловито тянут след,
две кукушки паки-паки
мне наяривают лет.

В деревеньке блеют овцы,
брешут псы на все лады,
вечереющее солнце
зацепилось за сады.

Здесь, за городом, рекою –
как в Господних жерновах –
мука кажется мукою,
сущей чепухою – страх.

Мысли в светлом непокое,
праздный обретя уют,
лишь за рифмами в погоне,
будто ласточки, снуют.

* * *

Здесь катятся волны, гудят шмели
и воздух стригут стрижи,
и утицы кормятся на мели,
и греют тела ужи…

А я? Что здесь делаю среди них –
глядящая вверх и вдаль?
Ах, да: сочиняю вот этот стих,
из сердца гоню печаль.

Тяну свои руки привычно ввысь
(так лечатся позвонки)
и молча твержу себе: улыбнись!
Пусть губ твоих уголки

во всякое время стремятся вверх
без всяких на то причин!
Ещё культивируй почаще смех
в пучине своих кручин!

Естественной радости час придёт! –
себе на пути твержу.
И птице завидую, что поёт,
и бабочке, и ужу…

* * *

Ночные прогулки по городу спящему.
Начало июля. Кузнечиков звон.
Всё в жизни моей было по-настоящему.
А глянешь назад – не приснился ли сон?

В глухом переулке по крупному гравию
с трудом колесишь – и упрёшься в тупик.
Придумать бы Жизни какое название?
Но если придумывать, то каждый миг –

другое. Поскольку в калейдоскопичности –
её непредвидимая Новизна.
Ни в чём нет застывшей, как воск, историчности.
Вон – в омуте неба сверкнула блесна –

и чувство живое летит за наживкою! –
и этим полётам не будет конца,
как облачным конницам, сплётшимся гривками,
что нам обещают к утру дождеца…

Куда я лечу? Впереди не видать ни зги!
У слившихся коней глазницы пусты.
Очнёшься однажды: что было – всё вдребезги!
А ты – цел-целёхонек! Вечен бо ты.

* * *

Совы царствуют в ночи!
Царственные совы!
Огонёк горит свечи,
на дверях засовы.

Смолкла жизни беготня –
суета всечасна.
Ночь таинственнее дня –
оттого прекрасна!

Даже музыка звучит
неземным мажором –
когда лунный свет сочи –
тся в проёмы шторы…

Их расширишь – светлота!
И свечи не надо!
Звёзды яркие блиста –
ют! Душе – отрада!

Спите жаворонки, спи –
те… Так долги ночи!
И до мая не скорби –
те – что дни короче…

* * *

Мы идём в вечернем полумраке,
к сонной приближаемся реке.
Тёплое дыхание собаки
так приятно чувствовать руке.

Тычется холодным, мокрым носом,
по пятам идёт, не отстаёт.
Соловьи поют многоголосо
и сирень на улицах цветёт.

Я ныряю в пышные соцветья
и вдыхаю райский аромат.
Энное пошло десятилетье
жизни, что дана мне напрокат.

Кто я и откуда, и куда я?
Навсегда ль даровано мне «я»?
С детства я как будто рулевая,
и природа моего руля

мотыльку-ноктюрнику подобна,
что в потёмках тычется на свет.
Жалко, если жизни нет загробной.
К ней-то и выруливал поэт.

* * *

Чуткое вслушиванье в Бытие –
это соприкосновение с Бездной.
Но – сколько правды в природном чутье –
что обостряется в полночи звездной,

ищет общенья с Творцом Бытия?
Сколько ни вслушиваешься – всё слышишь
тихое ржанье ночного коня,
и, как ни всматриваешься, – всё мыши

на перепончатых крыльях своих
носятся за мошкарою в погоне.
И среди множества тварей земных,
криков совы, и кузнечиков звоне –

как разглядеть и расслышать Тебя?
Нет, не физическим зреньем и слухом –
а отчуждившим меня от зверья
и породнившим с Тобой – общим духом?

* * *

Наслажденье продли мне земное,
моей жизни даритель, Отец!
Здесь коней выпускают в ночное,
а на утренней зорьке овец.

А сегодня пасутся коровы
от лошадок невдалеке.
Им в ночи нет ни овода злого,
ни шумливых мальчишек в реке.

Надо мной ни звезды, ни просвета,
на востоке сверкает вовсю.
Есть ли жизнь по ту сторону света?
Я держусь, что есть мочи, за сю.

* * *

Кроны липы и клёна ещё зелены,
но шуршит под ногами листва,
и вкрапления первой в ветвях седины
различимы, но разве едва.

Эта зелень умрёт на глазах у меня,
в декабре будет саван ей сшит,
но пронзительно-нежное день ото дня
мне прощание с ней предстоит.

Как бессмысленны осени первые дни,
и как солнце бесцельно печёт.
Как пугает и жжёт то, что в нас искони
совершает свой гиблый отсчёт.

Как печальна и как умножает печаль
вдруг припомнившаяся строка,
что всегда была в осени первоначаль –
ной пора – и всегда коротка...

* * *

Нынче солнце с утра источает мёд.
Облака – будто пёрышки – все вразлёт –
разлетелись куда могли.

Обеззвученный, в спячку уходит лес,
убаюкиваемый Творцом небес
и – родимой корням – земли,

на которой последний увял цветок,
оттого еле-еле течёт медок
сквозь ажурную сеть ветвей.

Оттого-то без сладостного тепла
на челе мелкооблачном пролегла
пара складочек меж бровей…

* * *

Солнце на склоне. Улиткой ползёт
к ровному краешку дальнего леса.
Фермерский дояр коровок пасёт,
стоя читает российскую прессу.

У высоченных и тонких берёз
высвечены в самом небе макушки.
Огненный шар вглубь, к кореньям уполз.
Стало заметно темнеть на опушке...

* * *

Картофель выкопан, и «Фауст» перечитан,
и старая исписана тетрадь,
и в ветхом, на гнилую нитку свитом,
гнездовье предстоит мне зимовать.

Привычно неприметной жить в юдоли,
как сердцу, заключённому в груди.
Картофель надо высыпать в подполье,
не то с субботы зарядят дожди.

Стекольщика и сварщика дождаться,
чтоб не задуло и не залило.
Глядишь, и раем может показаться
жизнь: сытно, сухо и теплым-тепло.