Ольга Харламова

Ольга Харламова

Четвёртое измерение № 17 (401) от 11 июня 2017 г.

Подборка: Вещие вещи

Невозможно представить себе жизнь без вещей, самых разнообразных, имеющих с одной стороны утилитарное назначение, а с другой – сакральное значение – всякая вещает и ведает одновременно. Существуя сама по себе в мире людей, она холодна и нема, но бывает достаточно одного взгляда или прикосновения, чтобы вещь стала живой – тёплой и говорящей.

Монетка

 

Сомневаюсь, не дождусь ответа,

впереди дорога не ясна –

на удачу мелкая монета

у меня всегда припасена.

 

Дедова копейная монетка

всем воздаст, кому не повезло –

оградит от ложного навета,

прочь изгонит всяческое зло.

 

Сквозь столетья скачет

                             русский всадник,

змия попирающий копьём –

воин, земледелец и посадник –

Юрий, званый гость в дому моём.

 

Бросится в глаза с доски паркета

или под ногой блеснёт в пыли

высшего достоинства монета –

подберу с поклоном до земли.

 

Духи «Клима»

 

Вот и кончилось лето, наступает зима…

под пустые осенние бредни

я вдыхаю изысканный запах Клима,

дорогой твой подарок последний.

Небольшого объёма флакончик духов

силой действия непредсказуем,

вдохновляет меня на прочтенье стихов,

наполняет твоим поцелуем.

С каждым вдохом моим всё сильней и сильней,

ощутимей, вплотную приближен

дух аллей Тюильри, Елисейских полей

и местечка под самым Парижем.

Время взмыло над Сент-Женевьев-де-Буа,

отлетело и кануло в Лету.

Офицерские жёны хранили боа

и любимых мужей эполеты?

Закрываю флакон с ароматом Клима –

замирает мгновенье на страже…

просто лету конец, у порога зима,

и Вертинский поёт о пропаже.

 

Поясок

 

Режу стебли пионам и флоксам,

и сгребаю сухую листву.

Под осенним заплаканным солнцем

утварь мою, скоблю и мету.

Выметаю, что годы копилось

в подмосковном домишке моём –

износилось что, не пригодилось,

словом, всё, что зовётся хламьём.

В куче тряпок и прочего сора

Промелькнул поясок, может стать,

от вечернего платья, который

он любил развязать, завязать…

Что ещё?

                Взять лопату – под зиму

в грядки высыпать конский навоз…

Жгут соседи костры, тянет дымом,

как тут не удержаться от слёз?!

 

Перчатка

 

Эта чёрная перчатка одинока,

овдовела на бульваре раньше срока.

Может, в ход пустить смекалку и терпенье

и в хозяйстве отыскать ей примененье,

может, выбросить в бачок –

                                  и ноль вниманья,

может быть, отдать щенку на растерзанье?

Ведь лежать осталась в слякоти бульвара

та, что ей была когда-то пара.

 

Фотография

 

Фотографий моих зеркала.

Эта – в рамке резной из металла

и стара, и мала,

и черна, и бела…

Было, не было,

                        было – не стало.

 

Под овальным стеклом на лету

ловит брызги морские ундина.

Руки – рыбкой сведу,

как зажмурюсь – и в ту

глубь хрустальную

                            ультрамарина.

 

Рубашка в цвет твоих глаз

 

Я купила тебе в подарок рубашку голубого цвета,

в цвет твоих глаз, как небо.

Ты далеко – там, где небо всегда голубое, как твои глаза.

Там тёплое море и горячий песок, и жаркое солнце.

От солнечных лучей лицо твоё потемнело,

а глаза стали совсем светлыми, немыслимо голубыми.

Я потеряла счёт дням и ночам, прожитым без тебя, я зябну.

И только, когда ты вернёшься,

и я увижу в глазах твоих небо и солнце –

мне станет тепло, горячо, жарко.

И я подарю тебе рубашку в цвет твоих глаз.

Ты будешь смотреть на меня, застёгивая пуговицы снизу вверх.

Оставишь ворот нараспашку, закатаешь рукава до локтя.

Голубая ткань оттенит золотисто-коричневый загар твоей кожи.

Ты обнимешь меня, и я задохнусь от счастья и засмеюсь, и заплачу.

И ты поцелуешь мои мокрые глаза.

И я расстегну, все до одной, пуговицы на твоей рубашке.

 

Шаль

 

Зябко кутаюсь в шаль,

так прошедшего жаль –

белый свет и не бел, и не мил.

Всё одно к одному

на уме и в дому –

ко мне милый дорожку забыл.

 

Больше года ходил,

был и ласков, и мил,

обещал и жалеть, и любить,

сокол мой, моя жаль,

и пуховую шаль

подарил, чтоб носить – не сносить.

 

Как бы ни было жаль,

но пуховая шаль

моего не согреет плеча.

Что прошло – не вернёшь,

острый по сердцу нож –

горячо!

               Горяча сгоряча!

 

Перстень

 

Ты стансам моим подыграешь?

Стихам о любви и тоске

созвучна пейзажная яшма –

твой перстень на правой руке.

 

Туда мне, где тинная заводь,

где вётел седых полумрак,

там всё – ни отнять, ни прибавить,

а тут – всё бы так, да не так!

 

Меня ты не слышишь, всё тише

аккорд за аккордом беря,

так тихо, что слышно, как дышит

последняя ночь ноября.

 

В предзимнюю пору глухую

где место любви и тоске?

Тоскую, люблю и целую

твой перстень на правой руке!

 

Суровьё

 

Нет, не отрез тот шёлковый, –

                                           льняной

меня волнует тоном небогатым.

Подол протёртый с блёклою каймой

куском суровым бережно залатан.

Я вижу, как под лампой у стола

ты над шитьём полночи колдовала,

как в пол-окошка небо выцветало,

как истекала суровьём игла…

 

Музей

 

В моём музее – сонмы снов,

блуждающие огни видений,

летучие мгновенья

и мерное тиканье часов,

лики, застывшие в зеркалах.

        По стенам

                    вне рамок и рам –

миражи.

                  Муляжи

похищенных сердец –

             под стеклом витрины.

      Урны с пеплом надежд.

Вазы, вазоны, сухие цветы...

Чайные розы

        наших нечаянных встреч

                                         дарил ты.

Колумбарий мечты!

           Голубая мечта – на блюдечке.

Сладкая грёза, как летучая мышь, –

к люминесцентной лампе

                                    головой вниз –

в бисеринках глаз, в бархате крыльев.

Хоровод химер –

     танцующих обнажённых весталок,

обречённых на розовую любовь.

                                        Розовые очки.

Розовые ленточки-бантики

на кружевном конверте

                    новорожденной девочки.

 

Куклы

 

Не зовут в ночи, не плачут –

дочки-внучки подросли.

Для чего мешок на дачу

старых кукол привезли?

Пригодились бы девчонке

со второго этажа,

безотказной,

          тонкой-звонкой,

нет ни мужа, ни шиша.

За душой одна коляска,

а в коляске,

                     ох! да ах!

подрастает синеглазка

у сударок на глазах.

Вещевой мешок на даче

положили на чердак.

По ночам зовёт и плачет

кто-то безутешно так...

 

Книга

 

Прочитана книга, закрыта.

Ах, если бы верить и знать,

что жизни раскатанный свиток

возможно по новой скатать!

 

Всё в памяти живо – и лица,

и судеб особая стать,

но снова открыта страница,

и хочется строки читать.

 

Под сенью домашнего крова,

где б ни был тот кров и тот дом,

под музыку русского слова

так сладко грустить о былом.

 

Красные бусы Марины

 

Коралловые бусы…

                           красный цвет –

на чёрном:

              замша, кровь и блеск металла

или стекла.

                    Ещё не рассветало,

очнулась ото сна и осознала –

сегодня я пройду на красный свет.

Я ведала: нечаянный навет,

злой умысел рассею и разрушу,

и с красным боком яблоко, не струшу,

сорву – и в рот.

                          Снят плод и снят запрет.

Нет – гнёту бусин, что краснее крови,

в той снизке на серебряном запоре,

той самой, в чёрном замшевом затворе

витрины под стеклом

                                 – нет!

 

Подарок

 

Как в зрачках по костру,

прекращаю игру,

исчезаю в потёмках кромешных

с глаз долой – и домой.

Твой подарок со мной –

из ореха подсвечник.

 

За окошком снежок

по-особому лёг,

вид из комнат моих стал нездешним.

Занавешу окно

и на крышку фоно –

одинокий подсвечник.

 

Отгоревших свечей

жизни прожитой всей

не набрать и на скудный огарок.

Жгу по новой свечу,

пламя видеть хочу –

этот свет мне в подарок!