Ольга Гуляева

Ольга Гуляева

Все стихи Ольги Гуляевой

ave

 

он среди них, и салютуют ave

центурии, идущие вперёд – 

за Родину, за цезаря, за славу,

за волю, за идею, за народ.

 

иди вперёд. всего одна попытка.

не замечай целующихся пар. 

молоденькая девочка шахидка

идёт вперёд, крича аллах акбар.

 

в учебниках потом напишут просто.

но ни одна из женщин не поймёт: 

почти ребёнок Александр Матросов

кричал ура и грудью шёл на дзот.

 

и нету здесь ни правых, ни неправых.

и не бывает справедливых войн.

 

но, умирая, он прошепчет ave,

приветствуя неведомо кого.

 

* * *

 

А надо жить, как все кругом живут. Гроза прошла, хотя она грозила.

Смотреть по телевизору Москву, ходить в кино, в театр, по магазинам.

Не жалуясь на жизнь и на судьбу, уметь легко прикидываться целкой:

По пятницам всегда ходить в фейсбук, по воскресеньям, безусловно, в церковь.

 

И свято верить: всё идёт не зря, а в остальном евреи виноваты.

Чего-то на себе расковырять, расшурудить и выдать за стигматы.

И никаких ту би о нот ту би, и никакой тебе духовной жажды.

И делать вид, что нужен и любим. А быть или не быть – уже не важно.

 

 

* * *

 

А я молчу, а я под зонтиком –

Она права, она же мать –

Евреев, геев и Леонтьева

Необходимо убивать.

 

А я молчу, а я не слушаю.

Крадутся в тишине враги –

Соседок пара недодушенных

И много всяческих других.

 

Враги решительны и спаяны.

Не слышу. Морда кирпичом.

И одного не понимаю я –

Ну вот Леонтьев-то при чём?

 

Артак

 

Сбегаю от панических атак – в Фейсбук, в контакт, без шапки и пальто.

А там в друзьях – Норекиян. Артак. Привет, Артак. Я тоже здесь. Ты кто?

Не блоггер, не поэт, не депутат. Не котики, не юмор, не семья.

Загадка дня: ты кто такой, Артак? Откуда ты, Артак Норекиян?

 

Фейсбук сейчас сказал, что ты мне друг, а я не помню – что со мной не так?

Фейсбук такой... Да ну его, Фейсбук. Со мной порядок. Кто такой Артак?

По гороскопу лев. Живет в Москве. Запостил пять минут назад лайфхак.

Вполне себе приличный человек мой добрый друг Норекиян Артак.

 

Не пишет, не показывает фак. Не пишет он, не напишу и я.

Ты кто такой, Норекиян Артак? Откуда ты, Артак Норекиян???

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Асфальт течёт, расплавленно малинов,

Почти неслышно дышит Вельзевул,

И облака отродий тополиных

Ложатся мягко, непреодолимо

На землю, в землю, падают в траву –

Живут беспечно, но пока живут.

 

Зелёного листа почти лицо

Глаза беззвучно открывает совьи.

Так, не дождавшись корабля, Ассоль

Поёт и истончается до Сольвейг;

Подобное считается любовью;

 

Возможно, так и выглядит любовь.

 

Баба Шура

 

А баба Шура – такая дура –

Двенадцать кошек у бабы Шуры.

И возмущается баба Надя:

Двенадцать кошек, и ходят, гадят.

 

А баба Шура в прекрасной форме –

И брови красит, и кошек кормит,

И не такая ещё старуха:

– Тебе воняет? А ты не нюхай!

 

А баба Надя про всех всё знает, 

Секретов нету у бабы Нади:

– А Шурка – смолоду потаскушка!

И я могла бы! И я не хуже!

 

Уж как она этих кошек любит!

Не видит, что голодают люди –

Людей не любит, зверьё дороже –

Совсем свихнулась – двенадцать кошек!

 

Но баба Надя людей не кормит –

Переживает в пассивной форме.

И сообщает, поскольку в курсе:

– Ну Шурка злая – не тронь – укусит!

 

Да не кусается баба Шура.

Ну, матерится – она же дура...

Да хоть и дура, но в шоколаде:

Двенадцать кошек. И всех их гладит.

 

Баллада о мире

 

И закат, и рассвет, и порядки стоят боевые.

Были новые земли и слово сказали в начале.

Умирали бойцы Александра и воины хана Батыя.

Умирали славяне и римляне – все умирали.

 

Защищали святыни свои, оскверняли чужие святыни,

Пили сладкую брагу победы, пекли караваи.

Если враг не добит – значит, воинский дух не остынет,

Значит, надо идти воевать. И они воевали

 

За хорошую жизнь, за добро и за верность идее;

И кровавые реки чернели за солнечным кругом.

Материнские головы непоправимо седеют.

Воевали с врагом, а потом воевали друг с другом.

 

Снова утренний воздух дырявят железные жерла,

Снова крики «ура» и предсмертные тихие стоны.

И воинственный бог, собирающий щедрую жертву,

Самых доблестных воинов в бой поведёт непреклонно.

 

Бобино золото

 

Бобина боба за ней отдала хрусталь,

И подстаканники из мельхиора, и красный резной буфет.

А комиссар (раньше он был золотарь)

Требовал золото и наставлял пистолет.

 

Бобу кормили солёной селёдкой и не давали пить,

Бобу в тридцать девятом едва не скормили вшам.

Боба тогда очень хотела жить.

Крепко была приколочена к телу её душа.

 

Бобу поставили к стенке, стреляли на рикошет.

Боба лежала в камере, вся в крови;

Бобой ещё немного покормят вшей.

На бобу непросто будет уже давить.

 

Время бежало, боба жила в любви,

Потом сорок первый грянул, как с неба гром.

На стареньком фото – сын её – фронтовик,

Красивый еврей, погибший в сорок втором...

 

Было ли бобино золото, не было ли его...

Что бы случилось, будь комиссар добрей...

Моя прапрабабка. Не знала её живой.

Но я не люблю комиссаров и золотарей.

 

Было ли бобино золото? Было. А может нет.

Но говорят, в огороде в нашем закопан клад.

Стоит под навесом бобин резной буфет.

Боба хотела жить. И она жила.

 

Виноград

 

Охранники рьяны, когда стерегут виноград.

В крови заиграли гремучие древние яды.

Столетья назад. На мгновение раньше. Вчера.

Иди же ко мне, господин моего винограда.

 

Дрожание неба и ржание рыжих кобыл,

И кипарисы, проткнувшие мякоть рассвета.

Не капли росы – это крупные капли судьбы,

Идущей по саду, ступающей мягко по следу.

 

Не надо ни ягод и ни твоего серебра –

Звенят серебром на моих ожерельях Плеяды.

Охранники слепы, когда стерегут виноград.

Иди же ко мне, господин моего винограда.

 

 

Волки

 

Твои невидимые штандарты теряют форму, меняют цвет,

И ты, разумный такой когда-то, несёшь сегодня полнейший бред.

И ты, когда-то такой разумный, живущий радостно и легко,

Даёшь таксисту такую сумму, что хватит сотне твоих волков.

Потом выходишь как будто голый (смотрите, люди – ещё живой);

К тебе приходит домой психолог, а может переодетый волк,

И ты спокоен, пока рисуешь, пока танцуешь и говоришь,

И людям кажется – ты разумен, и ты разумен, но не внутри.

 

А не внутри ты почти громада (в тебя вмещается весь Хичкок),

И ничего, что дышать на ладан тебе сегодня не так легко.

 

И надо лечь, закурить, размякнуть, уснуть, не думая ни о ком –

Твои невидимые собаки облают стаю твоих волков.

И надо лечь, закурить, и только, и ты спускаешь своих собак.

Не все, кричавшие «волки-волки» от них отделывались вот так. 

 

Разбей башку, собери осколки, послушай, как зазвенит в ушах.

Твои невидимые волки не стоят ломаного гроша.

 

Дебил

 

«Взяла дебила. Живу с дебилом и развлекаюсь.

Дебил нормальный – почти разумный и говорящий:

Автобус. Междугородний. Зовут "Икарус".

Собака Жучка. Мультфильм про кошку. Куриный хрящик.

 

Смотри – козявка! – Козявка ка-ка, не ешь козявку!

Да лучше супчик, да лучше кашку, да лучше ложкой!

Козявка лучше? Ну ладно. Да ты ж не чавкай!

Дебил нормальный, дебил разумный, дебил хороший.

 

Дебил берёт конфетку и ест конфетку.

Затем берёт бумажку и ест бумажку.

А я хочу каких-нибудь спецэффектов –

Поймай соседку (зовут Наташка) и съешь Наташку.

 

Дебил читает. А я читаю, ну, крайне редко –

Про то, как Жучка куриный хрящик употребила,

Фейсбук, Вконтакте. Вывески. Этикетки.

А что поделать – взяла дебила. Живу с дебилом».

 

Донателло

 

Лучше совсем ничего своего не делать,

Лучше не дёргаться, лучше не гадить в прану,

Если себя не чувствуешь, как Донателло,

Вынашивающий «Голову Иоанна».

 

Вся мировая скорбь разойдётся, оставшись в белом,

Уже ничего не сможет казаться странным.

Стать Донателло. Думать, как Донателло.

Быть Иоаном. Стать головой Иоанна.

 

Быть червяком, планетой, звучать органом

В каждой секунде любого живого тела,

Как Донателло внутри головы Иоанна.

Как голова Иоанна внутри головы Донателло.

 

* * *

 

Дымит кальян, течёт Амударья,

Благоухают персики в корзинах,

Поют на минаретах муэдзины,

Течёт Амударья, дымит кальян.

Стоит торговец, гордый как верблюд,

Он, улыбаясь, сбрасывает цену,

Проходит мимо юный Авиценна,

И думает. И я его люблю;

Но этот парень мне не по зубам,

И я, моя одна из многих версий,

Стою и выбираю лучший персик,

А муэдзин поёт «Аллах акбар».

 

И кориандр звучит как барабан,

Стучит как солнце и поёт как сердце.

А я стою и покупаю персик.

А муэдзин поёт «Аллах акбар».

 

* * *

 

Лука закончен, будет начат Марк. Лежишь и ожидаешь знаков сверху.

А с потолка пикирует комар, и ты орёшь ему: какого стерха!

А он поёт противное "ура", и в мозг уже впивается идея,

Что нету никакого комара. Не Б ли это, сука, 29?

 

Лежишь и чешешь эпидермис, весь, от темноты и паники хренея.

А надо бы, наверное, прочесть ещё и Иоанна, и Матфея.

Встаёшь, пыхтишь, идёшь, включаешь свет, берёшь огнетушитель и кувалду,

А комара-то не было и нет, а есть Матфей в стране обетованной,

Феназепам и психотерапевт, и самолёт, и облако, и лето,

А страха нет, оттенков страха нет, уже не надо к психотерапевту;

 

И некто, говорящий в голове, и некто в голове дождём стучащий

Зовёт курить, зовёт встречать рассвет, при этом оставаясь в настоящем;

Ты есть, и ты ласкаешь дождь, и пьёшь его, и радуешься зверски.

Всё, что захочешь, ты ещё прочтёшь;

И ты течёшь в одной из лучших версий.

 

Меня не убили

 

– Меня не убили – я вижу дома и машины,

Я вижу соседей, я вижу деревья и кошек.

Я всех ненавижу – наверное это паршиво.

Я здесь и сейчас, я когда-нибудь стану хорошей.

 

Я ем и дышу – не на радость молившимся тихо,

Я еду в трамвае как все пассажиры трамвая.

Я всех ненавижу, наверное, это не выход,

Но я, как и все – посмотрите – я очень живая.

 

У них не случилось, у них не прошло, не пролезло –

Меня не зарезал мой психобольной собутыльник.

Меня не убили, – орала старуха в соседнем подъезде.

Меня не убили.

 

Ми-8

 

А в природе и нет никаких голубых вертолётов –

Есть Ми-2 и Ми-8, и Ка-26.

Голубой вертолёт был придуман для ровного счёта –

Чтобы дети считали, что в мире волшебники есть.

 

Голубой вертолёт – это вымысел детских поэтов –

У поэтов, известно, всегда нелады с головой.

Папа мой прилетал в вертолёте защитного цвета –

Привозил осетрину, икру и людей с буровой.

 

И вода в Енисее всё та же, и небо над кронами сосен,

И деревни всё те же, и те же стоят города,

Но другой бортмеханик летает теперь на Ми-8

Только звук отличу от других и услышу всегда.

 

А волшебники есть. Снова лопасти режут пространство,

Даже если на том берегу и почти что затих,

Даже если оранжевый, авиалесоохранский –

Это папа в Ми-8 по синему небу летит.

 

 

Минотавр уезжает бычить на остров Крит

 

Минотавр уезжает бычить на остров Крит.

Его лабиринт обустроен, обжит, привычен.

А Тесей приходит туда и ему говорит:

– Минотавр, выходи, не надо всё время бычить.

 

Минотавр выходит с мыслью «давай дружить»,

Минотавр предлагает Тесею печеньку к чаю,

А Тесей откуда-то достаёт ножи

И, один за одним, в Минотавра ножи втыкает.

 

Минотавр удивлён, подавлен, но если бы

Мог – иначе бы всё устроил.

Минотавр не плачет – ведь он же бык –

Минотавр мычит, истекая горячей кровью.

 

Минотавр встаёт, не сразу, но он встаёт,

Он подходит к Тесею, бьёт его в лоб копытом.

 

Минотавру снятся герои. И чай вдвоём.

Его лабиринт обустроен, обжит, испытан.

 

Молчание волчат

 

Уйти удобнее без слов. И по воде.

Спокойнее, комфортнее, свободней –

От беззаветно любящих людей,

Готовых умереть, но не сегодня.

 

Волчата знают, но они молчат.

Злодей в наручниках, сидит в надёжной клетке.

Разведка слышала молчание волчат,

Но я не верю вражеской разведке.

 

Алё, гараж! Алё, аэродром!

Не слышат даже черти в преисподней.

Разведка донесла: мы все умрём.

Мы все умрём. Но явно не сегодня.

 

* * *

 

Мы станем цветами, а может мы станем котами.

Появимся снова, как будто бы из ниоткуда,

И вспомним однажды, как в небе когда-то летали,

И рукопожатье Петра, и дрожащие губы Иуды.

 

Потом возвратимся в своё, в настоящее время,

И будем уверены: время течёт постоянно,

И перепишем страницами стихотворений

Фрагменты комедий и сцены из порнороманов.

 

Мы станем китами и будем махать плавниками,

Мы станем травой или голым безумным индусом,

Мы станем цветами, но вряд ли когда перестанем

Обманывать органы чувств, чтобы снова испытывать чувства.

 

Мы будем квадратное делать большим и хрустальным,

А синее с красным – осознанным и деревянным.

Мы станем котами. Наверное, это нормально.

Мы будем считать, что минуты текут беспрестанно.

 

Наследство

 

– Как дела твои, Владимир? – Нормально.

Вот, сидим с котом и читаем Сартра.

А позавчера хоронили маму. 

А на улицу пойду. Только завтра;

 

Поделили уже наследство, чего мурыжить - 

Брату будет квартира её и дача,

Мне кота, цветы, очень много книжек,

Только буквы, когда читаю, немного скачут.

 

Это верно, думаю, это честно.

Кот – кастрат. Драцена вот... неплохая.

Я не стану с братом делить наследство.

Потому что я иногда бухаю;

 

А ещё посуда – чашки, сервиз немецкий –

Покупала в восьмидесятых она, со склада.

Знаешь, я вчера получил наследство.

Подарю тебе посуду?.. Тебе же надо?

 

О мышь

 

Живёшь спокойно среди зимы,

Глядишь на звезду вдали,

И вот приходит к тебе о мышь

И требует ей налить.

 

И ты наливаешь, но сам не пьёшь,

Потом говоришь ей «кыш»,

Ты посылаешь к звезде её :

– Лети, – говоришь, – о мышь.

 

О мышь надевает цветастый плащ

И произносит: – Шит! 

Такие вот, – говорит, – дела,

Поёт и к звезде летит.

 

А ты сидишь и по ней грустишь,

И хочешь её вернуть.

Ты плачешь и просишь: – вернись, о мышь,

Проделай обратный путь!

 

Она возвращается, как в кино

И говорит: – ай-яй-яй!

Стихи, – говорит, – у тебя оно,

И сам ты, – о мышь говорит, – оно.

 

А ты говоришь: – наливай.

 

Полечка

 

Я ненавижу соседских вдов и прочих детей-сирот. Они подходят, они пытаются взять в оборот. Они ровно в 9 гасят в своих окошках огни. Они очень хотят, чтобы мама стала такая же, как они. Они говорят о политике, они подкармливают синиц. Они безразлично смотрят, они говорят смирись. Они говорят, что лето придёт на днях, что станет длиннее день и не будет нужды в огнях. У них во взгляде и, правда, чего-то нет. А лето придёт на днях, а следом множество лет. А я б станцевала им полечку или сплясала фокстрот. Но я ненавижу соседских вдов и прочих детей-сирот.

 

* * *

 

Пушкин бы так не смог, Достоевский бы так не смог –

Жизненно и щемяще в финале пробить слезу –

Искренность, поставленная на поток –

Жалко и девочку, и старушку, и их козу.

 

А виноват во всём, разумеется, их мужик,

(Или война проклятущая, или жестокий век)

Бедные, бедные. И как теперь с этим жить?

И как не порвать прилюдно с десяток вен?

 

Но не понять им, этим, сидящим в своём тепле,

Мыслящим как Раскольников и не вполне святым:

Надо не убивать старушек, а их жалеть

И добровольно скормить их козам свои цветы.

 

Боже в кармане, прикормленный добрый Бог.

Какой станционный смотритель, какая там Соня М.

Искренность, поставленная на поток.

Ох, Колобок, я сегодня тебя не съем.

 

 

Развлекательное

 

«Хлеба и зрелищ» кричали они и зверели,

 И выпекались хлеба, и лежал на песке гладиатор.

 Гражданам важно – так дайте же хлеба и зрелищ –

 Чтобы не делали дел и не смели искать виноватых.

 

 Это дешевле, чем строить дома и дороги –

 Скромно, со вкусом, приятно для глаз и душевно.

 Мир развлечений прекрасен, полезен, огромен.

 Это немалые деньги, но это выходит дешевле.

 

 И суррогат, и уже ничего не докажешь

 И развлекать, и бесплатно кормить суррогатом

 Гражданам важно. так хлеба и зрелищ для граждан!

 

И выпекают хлеба. и лежит на песке гладиатор.

 

Руслан и Людмила

 

А она его полюбила и прикормила –

Он однажды в любви ей признался, пьяный.

Крашеная блондинка. Звали её Людмила.

Местный электросварщик. Звали его Русланом.

 

Он был бабник, но обаятельный добрый малый –

Он поддерживал глупые женские разговоры.

Но Людмила никуда ему не упала –

Он пытался сплавить её Черномору.

 

А она сидела в табачном своём киоске

И мечтала с любимым Русей кутить на юге –

Так мечтал, наверно, Иосиф Бродский

О каком-то загадочном римском друге.

 

А потом разливала ночь по земле чернила,

Возвращался Руслан – неизменно пьяный.

И она с ним говорила и говорила –

Как когда-то с няней пушкинская Татьяна.

 

А потом наступила весна. И, конечно, лето,

И Людмила в брак вступила. В законный.

Черномор привлёк её интеллектом.

Сокрушалась всё, что простой электрик.

Но сейчас присматривается к почтальону.

 

Санитарка Галя

 

Санитарка Галя плакала в курилке,

Плакала в курилке – скоро Новый год.

Галя – санитарка, и ещё кормилка –

Супчик наливает, моет и скребёт.

 

Санитарке Гале трудно в этом мире,

Но она работает, но она живёт.

Выдали зарплату – тысячи четыре,

Детям на подарки – здравствуй, Новый год.

 

Галя просто дура. Галя виновата,

Что не образована – кто тут виноват.

Галя и не просит, чтоб её зарплата

Составляла где-то тысяч шестьдесят.

 

Санитарка Галя плакала-рыдала,

Плакала-рыдала – скоро Новый год.

Санитарка Галя, это же не мало –

Посмотри – у доктора десять восемьсот.

 

Субботнее

 

В субботу идёшь на йогу, встречаешь друга

И примеряешь мир, и понимаешь – тесен.

Политики врут, синоптики тоже, в трамвае ругань –

Это ни хорошо ни плохо, но это бесит.

 

Кому нужны оппоненты – чаще всего находит

В такси, на базаре, в соседях и в текстах песен,

В политиках и в синоптиках, в супе, в друзьях, в погоде –

И это тоже вполне нормально, но это бесит.

 

А кто-то время от времени, кто-то до аллергии

(Вряд ли аллергик бывает когда-то весел)

Искренне полагает: виною всему другие,

Только другие не виноваты, и это бесит.

 

В субботу встречаешь друга, идёшь на йогу,

В среду читаешь абзац из Марселя Пруста,

В новом году не куришь, вечером – только йогурт.

Это по-человечески, это мило, но это грустно.

 

Иной интроверт с виду вполне экстравертен.

Иной однолюб с виду вполне полигамен.

Многие храбрецы склонны бояться смерти –

Видимо потому бьют в основном ногами.

 

Сила-то в правде, правда всегда простая –

Цитата из Льва Толстого, цитата ли из Майнкампфа.

Бесит, конечно, но каждый себя считает

Не самой полезной, но всё-таки вещью Канта.

 

Сила-то в правде. Любят ли тех, кто честен.

Правда нормализует всю мировую прану.

Правда у всех различна, и это бесит.

Это невероятно бесит, но это правда.

 

* * *

 

Три жёлтых розы в грязно-серой вазе 

И виноград в неаккуратной раме 

Висят в прихожей и напоминают, 

Что нет ни винограда, ни прихожей,

Что нет ни роз, ни грязно-серой вазы,

А есть понятие "душевной теплоты"

И натюрморт, подаренный кому-то,

Возможно, на тридцатый день рожденья,

Когда и без подарка неудобно,

И хочется напиться на халяву,

 

Что где-то есть красоты Гибралтара,

Что есть цивилизация в Габоне,

Что нет ни роз вот этих, пусть и жёлтых,

И нету никакой моей прихожей,

Гостиной тоже не было и нет,

 

Но выбираешь вечно – кто же лучше –

Незваный гость с намереньем приятным,

Или татарин, что сейчас ворвётся,

Потребует зерно, тетеревов,

И всех красивых светлокожих женщин

Возьмёт для размножения в Орду;

 

И выбирать невероятно сложно, 

Но выбираешь – каждый раз – татарин –

Вот если бы тогда не тот татарин –

То кто б тогда меня на свет родил,

И кто б сейчас вот так, без боя взял бы

Габон и тишину над Гибралтаром,

И кто б вошёл туда названным гостем,

Пускай и никого не потревожив?

 

А натюрморт, подаренный кому-то

Висит в прихожей и напоминает,

И мысли вытекают из пространства,

Как будто из Байкала Ангара и

Текут по направленью к Енисею,

И на зиму они не замерзают,

А смотрят изнутри глазами рыб.

 

Урок английского

 

Это не был урок английского.

Вышивала осень каплями острыми.

Пассажиры с кирпичными лицами.

Следующая остановка – Предмостная.

 

Шумной стайкой ввалились школьники.

И кондуктору удивленно – здравствуйте.

Вы уволились? Вас уволили?

Нам ничё не сказала классная.

 

Слово за слово, и до Острова.

Дальше были слова английские.

Говорила, поправляла. А просто ли?

А до бывшей работы – близко ли?

 

Вновь вошедшие сами рассчитывались.

А кроссовки у неё были с дырами.

На Аптеке школьники выскочили.

Пассажиры зааплодировали.

 

Ей бы в шляпке, в обществе где-нибудь.

А её в автобус сплюнуло общество.

– Как тебя по отчеству, девонька? –

– Просто Катя. Не надо отчества.

 

Хозяйка

 

Ощущая себя героем пошлого анекдота,

Ты идёшь на балкон, а этаж-то третий.

Ты пытаешься вспомнить хотя бы что-то

Из того, что в природе нельзя заметить.

Ты пытаешься вспомнить цветы на её полянке,

Из которых каждый стал бы твоим шедевром,

Ты пытаешься вспомнить каждый нюанс огранки,

Ты становишься тихим, тревожным, нервным.

Ты становишься серым, тупым, унылым,

Или милым общительным добрым зайкой.

 

А Хозяйка сказала – прощай, Данила.

Катерина сказала – прощай, Хозяйка.

 

Будешь думать об этом. Не постоянно.

И с кровати вскакивать полусонно.

Вспоминать её и её поляну

И идти обратно, не в силах вспомнить.

Будешь жить, не считать себя паразитом.

Будешь думать об этом. Не постоянно.

 

Но однажды захочешь – невыразимо –

Сделать чашу в виде цветка дурмана.

 

А она об этом ни слова не говорила.

И зачем на её молчание время тратил.

Большинство идёт к своим Катеринам,

А не к каменным бабам в зелёных платьях.

 

Катерина скажет: «Куда ты, милый,

Это всё неправда, я лучше, краше».

А Хозяйка скажет: «Ну что, Данила?

Ты пойдёшь за камнем для новой чаши?»

 

 

Хокинг

 

Гелиос катит свою колесницу по небу

Морды коней на рассвете становятся белы

Там, за пределами, есть колесницы крупнее,

Только сознанию вряд ли уйти за пределы

 

Трогает лапками грунт управляемый робот

Это Луна, макияж её безукоризнен

Это Юпитер, его ледяная Европа

Будет, возможно, когда-то пригодной для жизни

 

Я, наслаждаясь звучанием гулким и длинным,

Трогаю робота, трогаю Лебедя шею

В поясе Койпера маленькой храброй пылинкой

 

И Стивен Хокинг в своей колеснице волшебной

 

Хорошие люди

 

Хорошим людям необходимы плохие люди –

как кошке мясо, как серебро Иуде,

как звёзды небу, как Ихтиандру жабры,

как в старом замке медные канделябры,

и как монашке миска духовной пищи,

и как купчихе знойной Лука Мудищев.

Хорошим людям без нехороших скучно –

мышей и крыс сейчас негуманно мучить;

хорошим от нехороших не надо много –

пускай они хотя бы сломают ногу;

хорошим людям без нехороших туго –

не может долго простаивать пятый угол.

Плохих-то можно сбагрить за медный грошик

и жить легко, ощущая себя хорошим.

 

Щенята

 

Соединяйтесь, пролетарии, 

Ведь всё равно соединят, 

И станет вновь великий Шариков 

Своих воспитывать щенят; 

 

Лелеять будет, нежно взращивать, 

Научит играм и словам – 

Не лаять будут полиграфычи, 

А рассуждать про абырвалг; 

 

Жевать не рябчиков, а рыбчика, 

И пивчик благостно вкушать, 

И объяснят немного сбивчиво - 

Зачем идут душить мышат; 

 

И, устраняя безобразия 

В конторе, в мире и в судьбе, 

Они возьмут товарищ маузер 

И с ним придут домой к тебе, 

 

И конфискуют твой аквариум, 

Комод, буфет, диван-кровать. 

 

Ликуй и пой, товарищ Шариков. 

Щенята 

учатся 

летать.