Ольга
Андреева

* * *

Мир без тебя отчаянно дробится, ты был последним, что его скрепляло – и как! Во мне вальхалла утихала, вздыхала синь, а в листьях пела птица… А что теперь? Сиянье ореола вокруг луны – гляжу, ору дурниной, поскольку вижу – бьются альвеолы в истерике – нет воздуха… руины воздушного дворца – морёным камнем, здесь моря больше нет – а раньше было, здесь было можно – девочкой, дикаркой, но черепаха догнала Ахилла, и больше я – никак, ничем, нисколько не докричусь – ни воем и ни речью. Бог опустил забрало телескопа – мы более ему не интересны.

* * *

И снова прорываться через город – на край его, туда, где долго, тихо идёшь среди могил, сличая цифры, кварталы - и сворачиваешь часто, находишь – и, склонившись, что-то шепчешь, и молишься, и ждёшь – что ты ответишь. А ты не отвечаешь… Снова, снова идти туда, где нет тебя, любимый. Тебя там нет. И это хорошо.

* * *

Во мне болят твои слова, ещё живые, и наша в Мишкино трава, и та запруда… Весна грядет – и без тебя она впервые, как справится? Ты подсобил бы ей – оттуда. Чернила есть, слёз больше нет, унынье злее, не контролируют пассионарность строфы. (Не налюбуюсь на античный профиль.) Дождь отрезвляет, никакого в нём елея, но кто же нас столкнул в воронку катастрофы?

* * *

Интуиция моя, будь наглее, бей в набат, кричи, лупи меня плетью, не позволь гнушаться правдой твоею, выпей лето до впадения в Лету. Да о чём я? Поздно, всё уже поздно… Рвётся воем никогда из-под рёбер. После драки кулаками не… Звёзды пудом соли необжитой торопят.

* * *

К тебе прихожу. Мы неправы, мы так были в этом наивны. По травам, по высохшим травам, творящим безмолвные гимны, которые вместе сминали, железнодорожные маки, – топорщатся антиклинали, взвихряя полёт стихиалий, и в нём безысходность зашкалит кривляньем рунических магий. Внутри недостроенных храмов дышали любовь и надежда, там воздух – бальзамом на раны, так пахли дожди в моём детстве. Ты сделал меня очень сильной, но воля сейчас так нелепа. Себе – ничего не просила, помимо насущного неба…

* * *

Этот звук мы выбрали до донышка, он умолк – а значит, он не мог длиться, как ни бейся сверху донизу недисциплинированный мозг. Мы не знали, в этом милость горняя, нас минует тягостный удел – чтоб сжигал меня в огромном городе твой последний богоданный день. А мои – порожними составами сквозь меня теперь текут к луне, длинной изнурительной метафорой что-то злое объясняя мне…

* * *

Я прочту дагестанский ковёр, как стихи символиста. Вот мужчины, вот овцы, а здесь медальоном – вода. Чтобы спать, чтоб любить, чтобы выжить и чтобы молиться – три ковра, где кинжалы скрестились, иначе – беда, многомерное небо уже никого не утешит, видишь, овцы прижались друг к другу в несметных слоях? Древо жизни ветвится в бесчисленных схемах плетений, изобилие мирной земли обещает сумах, все моря серебрятся, как низкий просоленный Каспий, аскетичным орнаментом тянется Шёлковый путь и выводит по памяти сеть прорезных аппликаций – на грядущее можно сквозь эти меандры взглянуть. Попрошу у судьбы шерстяной и растительной пряжи, зверобой, барбарис и душицу толку до утра, многоцветьем ореховой кожи узоры прокрашу и увижу дракона в ступенчатом ритме ковра. Водяным перемирием этот сюжет и не пахнет. Выше в горы уйти, не глядеть и не знать ничего. Я читаю ковёр, я в сундук убираю папаху, предсказанье сбылось, как в тринадцатой строчке его.

* * *

А что тебе – ты луч, прорвался между туч, сияешь и молчишь с прощающей улыбкой, нас, видящих в ночи, непросто разлучить, боли во мне, звучи неутолимой скрипкой. Запутался в листве, скользнул по голове, сбежал по срезу крыш, в меня уткнулся слепо. Твой профиль на стене – для Бога мёртвых нет – пульсирующий свет поток подбросил в небо. Я знаю, у тебя границы на замке, как дверь в забытый храм – не встать пред аналоем, не взмыть, беду дробя, как прежде, налегке, пять чувств измяты в хлам, но главное – шестое. Ты помнишь ту форель? А перед ней – апрель, живой плюсквамперфект паролей-слов-событий, когда пора придёт – их них составлю код – избегнуть картотек и встретиться, и сбыться. Но – всё уже сбылось, и не развоплотить, гештальт уже закрыт и неизбежна встреча, я через шесть полос бегу – а ты свети, я обо всём спрошу, за всё тогда отвечу.

* * *

Мы выйдем в селении Красная Воля – но воли, ломающей судьбы, не встретим, пройдём по тропинке овсяное поле, а дальше – каньон и камлание света – светло, человечно, божественно-пусто, но птицы смеются до звона и хруста. Ненужная миру краснеет калина, чернеет и сыплется – так и со словом: повем ли кому? Лес готовится к школе. …Мы выйдем в селении Красная Воля…

* * *

Ангел мой, а ты бы мог – пошагово – как мне быть с собой и с этой осенью, мир ещё прекрасен – по инерции в нём так много сверх необходимого, вон летят весёлыми ватагами с клёнов осьминоги-осьминосики, с ветками оставшимися в терцию буду сладострастно деградировать. Не смешно, но и неудивительно маски-шоу наше невесёлое, поиск – от Платона к Аристотелю – в аквапарке юрского периода. …Эдельвейс – цветок, а не дивизия – бледный и пушистый, цвета олова. Знаешь, я фанат силлаботоники с нервными её перифериями.

* * *

слово боль в твоём имени раньше слышала – лев красота – она требует человеческих, да мир теперь обозримее осыпается лес я пока за поребриком не пускают – туда

* * *

Прозрачно-розовый в немыслимо-зелёном, сухие ягоды, горчинку незабудки соединю в моём сознанье воспалённом, переведу на тридцать три весёлых буквы. Бродить по строкам и страницам скорпионьим, искать тебя с карандашом на белом поле – пока Господь достроит город в «Каркассоне» – из наших дел, привычек, боли, страсти, воли. Без ускорения, энергии не тратя, твоё кольцо верчу – солярный и лунарный – и улыбаюсь… Посмотри – на ветке дятел не контролирует свою пассионарность.

* * *

Беспощадные в своей прозрачности новые приходят сентябри. Мы с тобой тенями новобрачными через невозможность говорим. Воскресенье вербное, вербальное приоткрыло этот новый чат. Легче пуха, льнущего к сандалиям, вещие слова твои звучат. Тайны тают тёмными озёрами, краткие просветы наших снов всё яснее, это значит – скоро мне в те края за золотым руном.

* * *

Там яблоки осыпались к просёлку – съем яблочко, и мне приснится Сашка. В душе – обломки, в голове – осколки, вот только и осталось, что – рассветы, туманы – онемевшие, с натяжкой. Мой ветреник, какой сегодня ветер? Ты лучше всех предсказывал погоду, а иногда – менял, минут на десять – «ну, как сумел…» – и волны набегали косым углом, спиральками по ходу свивались, помнишь – в Хосте ли, в Одессе… И больше не войти мне в эту воду.

* * *

горячий робкий ветер это ты я в нём плыву с закрытыми глазами невыносимо нежные черты размыты и разведены мосты но где-то раскрываются сезамы ты ждёшь меня на дальнем рубеже взаимно обоюдно безответны слова и тексты смотришь с витражей я понимаю ящериц ужей теперь мы снова оба интроверты …последний пульс взметнулся и затих я смерть твою взяла из рук твоих

* * *

В твоей Олирне с зелёным небом, в её глубоких и полых недрах ноябрьский воздух невероятный, цветы закрыли дневные тайны и уплывают, зарниц разряды струятся в тучах, на скалах тают. Там света много, а боли мало, двенадцать капель – на океаны. Я телеграмму тебе послала с какой-то строчкой невнятной, странной, на нервной почве, по пневмопочте, но мне сказали – нельзя досрочно. Я тут пока что, на светофоре, тремя руками – смартфон и зонтик, цветы и сумки, рюкзак сползает, моргает жёлтый, и я не спорю, уже не плачу, ясны резоны, там время виснет, но в среднем – завтра. Луна огромна. Дон полон света, как белой ртути. Листва сквозная. Канат парома. Восточный ветер. Мы скоро будем… Ну, ты же знаешь.

* * *

вот ты надёжно эмигрировал такой упал железный занавес найду тебя в рассказе Борхеса в саду из тропок расходящихся дыша эфирами-стихирами мы были счастливы незнанием теперь – не уловить приборами но там в тумане – настоящее какая мойра истеричная нить порвала устав распутывать? погода – облачно с прозреньями прогноз – спокойнее нейтральнее оперативку увеличила и плавно отпущу с компьютера когда пришлёшь ты приглашение педаль сцепления с реальностью