Ольга Андреева

Ольга Андреева

Золотое сечение № 1 (169) от 1 января 2011 г.

Подборка: Что ни осень – болдинская...

* * *

 

Диктат языка начинается с табула расы

и школьной привычки обгрызть то, что держишь в руках,

с невнятной, крылатой, едва оперившейся фразы, –

стряхнув твои вздохи, эпитеты, блёстки и стразы,

лучом неподкупным и строгим ложится строка.

 

Симфония звуков, оттенков и запахов лета,

тебе одному предназначенный смайлик луны…

На лживый вопрос не бывает правдивых ответов,

и снова вернётся с жужжащим нытьём рикошета

унылая правда твоей ницшеанской страны.

 

В глубинах фрактальной мозаики листьев каштана

проступит на миг – что сумею, в себе сохраню,

увижу, где хуже – да видимо, там и останусь.

Сбегу – мир не выдаст однажды открытую тайну,

она не случайно доверена мне – и огню.

 

Но сколько ни лей эталонную мёртвую воду,

ничто не срастётся – и дальше пойдём налегке.

Ни Чёрная речка, ни Припять, ни Калка, ни Волга

нас не научили – что ж толку в той музыке колкой,

тревожным рефреном пружинящей в каждой строке?

 

Порталы закрыты, здесь каждый в своей параллели,

но слабенький звон несквозной переклички имён…

Со скрипом немазаным тронется жизни телега,

востребован стих некрещёным моим поколеньем,

как тонкая ниточка рвущейся связи времён…

 

Диктует язык – и уже раскрываются створки

моллюска души – ну, дыши, будь живее, чем ртуть,

и выпусти джинна пружину из тесной подкорки, –

я знаю, как надо, я здесь ничего не испорчу!

…Забудь о свободе. Придумай другую мечту.

 

Откуда свобода у тех, в чьём роду крепостные?

Дурная генетика в нас – и бессильны волхвы.

Безмолвствуют гроздья акации предгрозовые,

всё тише пасутся стада на просторах России,

планета Саракш разместилась внутри головы.

 

Язычество многим даётся само, от природы,

а для христианства не вызрели свет да любовь.

Подняться над собственным опытом робкие пробы –

и есть твой полёт, твоё поле, твой вектор – за строгий

диктат языка, и что это случилось с тобой.

 

Мамедова щель

 

Лес апрельский, твоим изумрудам гроза нипочём –

зажурчат родники, запоют ливневые колодцы.

Оплети мои мысли своим малахольным плющом –

ведь ему всё равно, он в любой голове приживётся.

 

Под зигзагами тисовых молний гремит водопад,

только ложе его – цвета детской ольховой кроватки.

Прихожу – причаститься. Кривые мостки невпопад,

жёлтый свет валунов, неуклюжих и ласково-гладких.

 

Саркастичен весёлый листок молодой крапивы.

Духи этого места вселяются в ящериц юрких.

Запах скошенных трав, фимиам прошлогодней листвы,

быстрый шорох по камню резной малахитовой шкурки.

 

Цвета чёрного чая ручья каменистое дно –

оттого ли я так по тебе ненасытно скучаю?

Горьковатой воды зачерпнуть, наиграться с волной,

Инфантильным, языческим, светлым наполниться счастьем…

 

* * *

 

Что ни осень – болдинская. В тучах

что-то стонет, просится наружу,

в слово. Я каштана шар колючий

расколю – но тайны не нарушу,

унесу в руке… И полнолуний

непочатый край – в свою воронку

тянет море, мысли, слёзы, струны,

врёт альтернативно-благородно,

вынимает душу графоманью

и творит фальшивого кумира…

привожу в порядок мирозданье

в меру сил и смелости. И с миром

засыпаю. Но ему не спится,

мир вершит свою слепую волю,

кормит птиц с руки духовной пищей,

а меня духовным алкоголем

спаивает – за упрямство, дикость

и за аморальные издержки.

…Сапоги облезли, прохудились,

ни дождя, ни критики не держат.

Сквозь плотину ручейком – привычка

расколоть каштан, поймать на спуске.

Веселит народ косноязычно

надпись «тише едешь – меньше русский»

на капоте. Но спешить? По хляби,

по листве, которой надышаться

невозможно. Золотой октябрь

с варварскою роскошью ветшает.

Человек, зомбированный степью –

застегну на молнии все чакры –

холодно. Восточный ветер треплет

обещанья чад и домочадцев.

Ты в аптеку? Принеси мне яду!

Надо же к зиме готовить душу.

Лягушачья кожа авокадо

и хрустальный вкус китайской груши –

до весны дотянем. Лёд облезлый,

злобная метель в пустых аллеях…

Мало не покажется им, если

Ты ко мне глобально потеплеешь.

 

* * *

 

Транспорт мечется в пробках, как шахматный конь,

испугавшийся визга, гламура и блеска,

ты вдали протекаешь осенней рекой,

отправляешь себе самому смс-ки,

преломляя во мне и хлеба, и лучи,

и цветного дождя косоглазый стеклярус,

мы увидимся в этой искристой ночи,

приручим ненадолго пугливый солярис

моих токов и бликов, и снов, и слова

обретут, право слово, свободу молчанья,

этот вечер коряв, мелковат, узловат,

ты один прозреваешь живое начало, –

и чего же нам больше – совпасть и идти,

и чего же в нём больше – огней или листьев,

или капель в безропотном их конфетти,

или глаз заполошных в несложном пути,

или звёзд-невидимок в сиянии мглистом.

Аппетит не приходит во время еды –

видно, корм не в коня. Поднимите мне веки,

что ли, или избавьте от этой узды,

или тихо направьте в иные бразды –

и запишемся в маленькие человеки.

Я сквозь воду дышать без тебя не могу,

эквалайзер частоты сведёт постепенно,

от меня до тебя – только сон на бегу,

только дождь, соразмерный ноктюрну Шопена.

 

* * *

 

куда ты денешься, проснёшься и пойдёшь

по снегу, снегу, под деревьями в воронах

вдоль вечности в подробных воробьях…

Александр Месропян

 

А куда ты денешься – нальёшь в стакан молока –

погасить отраву простым, имманентно чистым.

Все фрагменты истинны – небо, грачи, река, –

но неверно склеены, пазл не получился,

инородным, лишним ты в нём торчишь звеном

и звенишь от боли звоночком велосипедным –

на проспекте, в пробке. Заладил опять одно –

молока, свободы, воздуха… не успеешь,

что ли, шестнадцатый твой черёд.

Жди пока, бормочи стихи, до тебя ли, право,

завтра будет суббота, утро, свобода – вот

и подышишь, и выплеснешь на листки отраву.

 

Никуда не денусь – сверну от реки наверх,

И спиной к рассвету – в набитый битком троллейбус, –

к монитору. Винтик, колёсико, интроверт,

обучаем, активен, – годен. Твоя валентность

позволяет и то, и это, – и только дух

корпораций ты не переносишь на дух.

Боливар спокоен, но он не выносит двух

ипостасей, он – лошадь. Есть слово – надо.

 

Никуда не денусь, всё будет, как в прошлый раз,

Колесо сансары не зря проходили в школе.

Богу – душу, кесарю – нефть и газ,

Мне – слова и рифмы на радостном минном поле.

 

* * *

 

Я тогда умерла, я всегда умираю по-честному,

не рисуюсь, не прячу надежду в прикрытых глазах,

не подсматриваю. Ведь и впрямь ничего интересного –

как он там без меня отпускает свои тормоза.

С наслажденьем использую всё превосходство неведенья,

оба метра его обаяния глубже загнав

в подсознание. Лысый пейзаж из бетона, созвездия

в перевёрнутой бочке вселенной – до склизкого дна.

 

Ты меня не хвали, я не сильная, это инерция

воспитанья и страха – меня наградили волхвы

щедрым даром притворства. Послушай – секунды и терции

рассекают эфир с космодрома моей головы.

Овладеть мелкой техникой шага и сердцебиения,

есть одну чечевицу и яйца – учиться молчать

даже в мыслях. Чтоб мир не взорвался – принять с упоением

ежедневной кровавой развязки заката печать.

 

Наковальнями да колокольнями близится раннее,

беспризорное утро. И вижу, очнувшись от сна –

что-то выше распятия, выше святого сияния,

выше сетки паучьей в небеленом своде окна…

 

* * *

 

День такой, что, возможно, случится –

сбросить ношу и встать в полный рост.

Странным зрением видишь жар-птицу –

и хватаешь за радужный хвост,

ускользающий. Пёрышко вьётся

на ветру, исчезает в заре,

но сиянье в тебе остаётся –

ты был нужен ей в этой игре,

завербован, уже несвободен –

зреет плод в изумлённой душе,

может, только на это и годен,

не скупись, ты ведь понял уже –

изначальный посыл неприемлем,

мир под нас не заточен никем,

но особый твой месседж не дремлет –

что-то вертится на языке,

чуть горчит, будто корень имбирный,

забирает щенячьей тоской,

а потом прирастает – сибирью,

ниагарой, судьбой, лепестком…

Из пелёнок, сомнений, простуды

вырываешься на полчаса,

на просторах нетяпанной тундры

разведёшь полыхающий сад.

 

Планете

 

Говорят, ты прекрасна из космоса.

Я не помню. Я скоро увижу.

Неизвестное, вечно искомое

станет лишним, зато станет ближе.

Ясным морем разлитый Ответ

навсегда отменяет вопросы.

Счастья нет. Смысла нет. Только свет.

Я – никто. Знаю – всё. Только проза.

Я увижу – и не задохнусь

от восторга, любви. Не заплачу –

уловлю световую волну

и пойму, что решила задачу.

Разбегаюсь лучами раскосыми,

обретая спокойствие будды.

 

Говорят, ты прекрасна из космоса.

Я тебя никогда не забуду.

 

* * *

 

День в золоте – из тех, что напоследок.

Не вынесу. Оставь мне хоть пырей…

Не уходи, моё большое лето,

нанизывай на нить календарей

свой крупный жемчуг – лозы над рекой,

созвездия иссиня-чёрной хвои.

Моя задача – сохранить покой.

Мне драгоценен каждый квант покоя

и вечности. Не донесу тепла

до марта – но унынья не приемлю.

Я не одна – за то, что умерла,

зерном пшеничным проронившись в землю.

 

* * *

 

Здесь раньше был мой дом, теперь – чужой,

всё вымели, и духа не осталось,

здесь аура моя дрожит ежом

свернувшимся, и сетует на старость.

Не насолю чужому киселю

в его уют, который не умею,

хоть и люблю. Я заложу петлю

и вынырну в зенит воздушным змеем.

 

Мы так похожи были – в горле ком;

я от клише, как от чумы, сбежала,

а ты погнался вслед за ним, влеком

естественным рефлексом подражанья.

Не забросаю мячиками слов –

ты в этот теннис хорошо играешь

и отобьёшься. Нет, прямым узлом –

не бабьим – завяжу попытку рая

 

в одной отдельно взятой напрокат

дурной башке, зацикленной на мелком

щенячьем счастье. Не сказав «пока»,

проеду под кирпич с табличкой «Welcome».

Меня вспоили козьим молоком.

Куда ты, голубь, не сорвись с карниза.

Пусть вам поможет сохранить покой

высокое искусство компромисса.

 

* * *

 

Говоришь, Тебя нет?

Тогда чей это след на воде?

Чей упрямый отрывистый почерк на белом листе?

Я пройду, отражаясь, по зеркалу веры, паркету

мелких волн и сомнений, стараясь не думать – а где

твердь расступится и рассмеётся в глаза мои, где

уличишь меня в тягостном непониманье предмета?

 

Это город детей.

Их хотел погубить Крысолов,

только Ты не позволил.

Вдали от унылости взрослой

начинается детство пленительной негой цветов –

что же злым стариком вырастает твой трудный подросток?

 

Этот город не страшный.

Он просто смертельно устал

от возни мародёрской в его ослеплённых кварталах.

И глаза изумлённых оттенков тускнеют, как сталь

на морозе, в себя принимая смиренье и старость.

 

Победила неправда.

А правда в дырявом пальто

шла по голому лесу за скудным своим интересом.

Роковую бездарность к пленительной жизни цветов

в словаре целомудренном мы называем прогрессом.

 

* * *

 

Когда проходит время сквозь меня,

ему покорно открываю шлюзы –

не стоит перемычками иллюзий

задраивать отсек живого дня,

и ламинарный лимфоток столетий

не заслонится частоколом дел,

а время растворяется в воде,

качает мёд – наверно, в интернете…

 

Я покорюсь – и вот простой узор

читается цветной арабской вязью,

двумерный мир взрывается грозой,

дорогой, степью, неба органзой,

причинно-следственной необъяснимый связью.

Такой диалектический скачок –

забыть себя – чтобы собой остаться.

 

…Подсолнухов – не меньше, чем китайцев,

и все влюблённо смотрят на восток.

 

Когда пытаюсь время удержать,

используя истерики, торосы,

пороги, слёзы – ни одна скрижаль

не даст ответа на мои вопросы.

Смятенье турбулентного потока

порвёт, как тузик грелку, мой каприз.

Во мне живёт латентный террорист,

и я за это поплачусь жестоко.

 

Домой! Мой дом древнее Мавзолея.

Жизнь удалась. Хай кволити. Кинг сайз.

Спасибо, время, что меня не лечишь,

не утешаешь меткой в волосах.

 

И в позе аскетической, неброской –

подсолнухи в гимнастике тайдзи.

Мне ничего плохого не грозит

с такой самодостаточной причёской.