Мы столкнулись нос к носу. У поликлиники. (Раньше она была детской. К нам тогда прикрепили немолодую уже участковую. Помню, с каким ужасом зашла она к нам впервые – почти не дыша, на цыпочках, – младенец был не простой, хрустальный, – после страшенной операции... Но ничего. Вычухали. Ворчливый педантизм и суровость участковой в этом сыграли не последнюю роль: по чёткому графику регулярные обследования, анализы, уколы-пилюли, жёсткий режим... «Младенчество строгого режима», короче. Ни копейки мзды, никаких «благодарностей». Ни-ни! И вот ведь – живёёём. Даже ссоримся. С тем младенцем. Ага. Участковой давно уже на свете нет. А после 90-х, ломая ненавистное наследие социализма, поликлинику сделали смешанной, – для взрослых и детей. Не дай Бог теперь заболеть...)
– Привет! И куда ты пропала?!
– Привет... да вот, уезжала.. командировка – Москва... Питер... потом фестиваль. Литературный. «Время больших ожиданий» назывался...
– Больших ожиданий? Так-так... Не знаю, чего там ожидает твоя литература, а лично я – так жду и жду тебя. А тебя всё нет. А июнь, между прочим, заканчивается. Понимаешь?! Подойди же! Что смотришь, как чужая?
– Погоди. Я сейчас не могу. Я спешу. Смотри, какое пекло! Я еле ползаю... Муж дома голодный сидит. Злой.
– Ничего не хочу знать. Говорила, – любишь! Говорила – всегда не хватает! Или что? Врала?! Сюда иди, говорю! Спешит она...
И я шагнула. Под льющиеся, шатром до земли спадающие густые ветви старой карликовой шелковицы, обнявшей меня покоем и прохладной тенью, накрывшей, словно волшебной шапкой Гугуцэ от шума улицы, палящего солнца невесёлых моих размышлений. А та-а-а-м!.. Она не зря сердилась, она, и правда, ждала! – сохранив для меня свои сокровища, спрятав до встречи от малолетней вездесущей шпаны. Впрочем, где вы её, шпану, сейчас видели на улицах? Сидит по Инет-клубам, рубится в стрелялки-бродилки, жуёт поп-корн...
– Смотри-смотри! Ну, ка-ак?? Довольна?!... «Потолок и стены» шатра сплошь усыпаны крупнющими, умытыми недавними ливнями агатово мерцающими ягодами. Я понимаю теперь Али-Бабу, прошептавшего заветный сим-сим, знаю, что такое «глаза разбежались» (а морда плывёт в блаженной улыбке). Набираю на телефоне младшенькую. – А вот угадай, что я сейчас делаю? – Видимо, расслышав плотоядное урчание, дочка сходу выпаливает: – ЕШЬ ЧЕРЕШНЮ! – Ты права только отчасти, дитя моё. Я, несомненно, ем. Но не черешню, а... – А ШЕЛКОВИЦУ – и без меня!? – ахает дитя... – Может же твоя мать хоть однажды пойти на дело в одиночку! (Мы, бывало, совершали набеги на встречные мирно пасущиеся городские шелковичные стада, но…) Прежде я никогда не видала столько ягод! А если и видала что-то подобное, то всегда в совершенной головокружительной недосягаемости. В детстве мама, боясь дизентерии, запрещала мне есть ягоды с дерева на улице Щусева, да я и сама всю жизнь опасалась лазать по ветвям – у меня под ногами вечером тень от них качнётся – я уже падаю, какие там деревья! …А ещё – усики! Запрещалось есть нежные сочные усики винограда... а мы с папкой их, всё равно, обрывали и лопали... только вглубь сада от маминых глаз прятались. Это было таааак вкусно, так преступно!... На Щусева... на Щусева... Новые люди выбросили, вместе с другим памятным эксклюзивным хламом, и ключ от той двери. Большой такой. Холодный. Почти чёрный. Очень прямой и жжелезный. С фигурным кольцом и строгой бородкой. Ключ от «старой квартиры». («Клююч?!» – Именем короля! – «КЛЮЮЮЧ!»)... Смелая ласковая тётя Света призналась в одном из последних своих писем моей маме, что сколько квартир в жизни ни сменила, сколько стран ни повидала, а во снах, если возвращается «домой», то всегда «на Щусева» – туда, откуда они бежали – под бомбами – в сорок первом году, куда вернулись из эвакуации в 44-м; где прошли детство, отрочество и юность этих сказочных сестёр. «Одна – тургеневская барышня, другая – чеховская. Одна знает, чего хочет, другая всё мечтает, всё тоскует, всё мечется...» – говорили знакомые, глядя на двойные их фото... Вот же смешно... таким огромным мне казался там сад – сиренево-вишнёвый омут, полнящийся солнечными инопланетными ирисами, нарциссами, тюльпанами и пионами... – а ведь с ладошку пространство под окнами было... Дед посадил. Не помню его. Умер от стремительного «миллионного» какого-то рака лёгких, когда мне было три года. Он любил меня – маленькую, свою первую внучку и часто, на редкость профессионально, радостно фотографировал... Добряк. Спортсмен. Высокий, широкоплечий. Весёлый тренер по плаванию. Первый директор спортивной школы. Товарищ Заикина. Того самого.
– Юра, не пей сырой воды, не ешь зелёных абрикос, не обижай Шевелю! – звучало в Одессе в начале века ежедневное материнское напутствие вслед белобрысому мальчишке, сбегающему на двор . «Ты одессит, Юрка, а это значит...» Мама часто рассказывала о нём. И в последний свой миг на земле увидала его... но об этом, наверное, нельзя. Её опустили в отцовскую могилу 8 октября...
Какие странные эти ягоды. Божественные просто. Простобожественные. Шелковица. Ешь-ешь... и остановиться не можешь. Когда уже нестерпимо сладко – придирчиво выбираешь ягоду менее зрелую, рубиновую в солнечном луче, – кисленькую. Зажмуриваешься. При-жи-ма-ешь языком к нёбу! НЕБО! А потом, отдышавшись, снова, снова – губами, пальцами, срываешь, срываешь... сок течёт по запястьям. Спелые ягоды, дразня, сыплются в вырез чёрной (как удачно!) блузки, мягко шлёпают по щекам и носу... А всё-таки зря Краснов назвал рассказ твоим именем: «Шелковица». Жестокий рассказ. Мальчишки такими не бывают. Наши, рышкановские, так наоборот! – дворовых собак прятали от здоровенных разъярённых гицелей, а там – пацан старого пса вешать собрался. На твоей ветке. С ягодами. Представляешь?! Разве можно рядом с тобой быть злодеем? Шелковица в конце июня и злодейство – две вещи несовместные!..
И полнится пространство вкруг тёплого ствола с узловатой кроной голосами, лицами, запахами. Приметами канувшего в Лету вечного лета...
А снаружи – какая-то жизнь. А я – невидимка! И, если бы рядом с моей шелковицей разговаривали шпионы, или мафиози вынашивали коварные планы по захвату банка, из которого пару лет назад правители страны вывели миллиард народных денег, я бы все-все их секреты вызнала. И вылезла бы такая грозная из-под ветвей, – с пастью цвета предураганного неба, синими зубами и багровой каймой под ногтями:
– Ага, супостаты!!! Сдавайтесь! – так бы на месте от ужаса супостаты и полегли... Но в слышимом пространстве мафиози не водятся. Только новые владельцы бодро разгребают мусор в заброшенном кафе поблизости – перебрасываются деловито репликами на террасе, надеются наладить процветающий бизнес, разбогатеть. Процокала каблуками женщина рядом... и вдруг чихнула! Аап-чхии!! Совсем маминым звуком, таким – звонким, девичьим, смешливым и смущённым одновременно...
– Нуу, спасииибо! «Королева в восхищении...» Пошла я.
– Куда?! Ты в зеркало себя видела?! Совсем зацелованная. Живого места нет.
– Видела-видела. Ещё смеётся! Ни-че-го. Вон фонтан в Парке афганцев. Умоюсь.
– Ты вернёшься?
– Конечно, вернусь... Через год. Через десять лет. Через сто. Куда же я от тебя, душенька, денусь?
26.06.17
© Олеся Рудягина, 2017.
© Татьяна Литвинова (иллюстрация), 2026.
© 45-я параллель, 2026.