Олег Ващаев

Олег Ващаев

Все стихи Олега Ващаева

  • Keep–alive
  • В Румянцевском сквере (Покров)
  • Видимые образы обращения в веру
  • Жили на Выборгской стороне
  • Звонарь
  • Лети!
  • На закате (Кораблик)
  • Не подавай за упокой души, пока она не нашла берегов
  • Никому ничего не скажу на прощание
  • Оттенок, тонкое различие
  • Рождество не кончается, а каникулы на исходе
  • Следы и тени
  • Страсть
  • Треугольник
  • У самой Пряжки, на улице Блока
  • Что бы ни делал – разбрасывал камни и заметал следы

Keep–alive

 

Авангардист, пропагандирующий эпоху Барокко,

не обожествляю ни идола, ни пророка.

Исполняю гения-сумасброда,

надеюсь на опиум для народа.

Человек-на-ставке. Карикатура. Почти диагноз.

Если что – козёл, но обычно – исусик-агнец.

 

Заполошный, взбалмошный, легковерный.

В сорок третий раз, как будто в первый.

Из конца в конец – чудеса развязки.

Ученик чародея в гостях у сказки.

Следом пир горой, рядом медные трубы.

И смерть регулярно целует в губы.

 

В Румянцевском сквере (Покров)

 

Мне нравится шорох листьев и веток хруст

утром, когда немножечко подморозит.

Лишнего – ничего. Только душа и осень.

Искренность мыслей рождает открытость чувств.

 

Солнышко ближе к полудню – свет маяка –

Не греет, но отражается в листопаде.

Над головой – вензеля, как в моей тетради.

Непостижимо близко плывут облака!

 

 

* * *

 

Видимые образы обращения в веру

Обнажили гнилостную оптово-розничную атмосферу,

Противопоставляя ранние формы одушевления – иконы на стенах –

Современным мифам аукционов о ценностях, ценах.

Нелегальный алкоголь, протокольная стилистика... Клятвы и опыт

Не изменят регулярно срывающихся с ора на шёпот

Еврокомиссаров, рабочих гостей, их выбора-приговора,

Хаоса, разбоя, одновременно собранности, простора.

Не бросаю понты. За что купил, за то продаю.

Всем хватит места под Солнцем только на самом краю,

Там, куда семь вёрст от небес – одна шестая

и открыточные тексты законов сродни пиротехнике из Китая.

Сарафанное радио, телефонное право, эксклюзивные экзерциссы.

Россия, рано или поздно тебя погубят твои компромиссы.

Помяни не поминаемых с голодомора 30-х – 40-х.

Даже в деревянных храмах твоих северов не дозваться вечно живых...

Пока в головах ретроградный Меркурий,

Отправные книги подменяет соответственный флаг,

Руна победы легковесно обыграна в каламбуре

О том, что страждущих встречает не ночлег, а кулак;

Пока зачастую друг друга не любим,

А всего лишь ужинаем и после танцуем,

Над патетическими моментами довлеют рамки внутреннего тупика,

Свобода Слова как вседозволенность длится Иудиным поцелуем...

Благовествующие благое не услышат греха.

 

* * *

 

Жили на Выборгской стороне,

Глядя на Смольный собор с изнанки.

Изумлялись надписям на стене:

«Русскому графу от юной испанки...».

Пошлости не было никакой.

Остров – без имени. А квартирка –

В доме под флагами, над рекой.

Рельсы с Московского, Монастырка.

«Ты в Калифорнии, я – в тоске.

Очень давно не бывало хуже...» –

пишу тебе щепочкой на песке

на Петропавловском сером пляже.

Эти надписи как одна

в разное время в одном порыве.

Ветер подхватит, качнёт волна

и через час растворит в заливе.

Ехали, ехали... А куда?

Толку с того, что права в кармане?

Линия жизни ещё видна,

а вот машина уже не тянет.

 


Поэтическая викторина

Звонарь

 

Прямо по Валааму, что ни штурмом, то изломом.

В час «икс» вдох и выдох – навынос, покуда не выдаст ехидну ослица.

Я не из этого теста, а когда не в жилу – совсем тяжело.

От Кубани, через Терек до Баку, Эривана и Тифлиса,

Не измеришь, не отменишь, не простишь. Легли на крыло.

Перекрыли кислород, объегорили народ, поимели во все места.

Указали шесток, раздали паёк. Шаг вперёд, вправо, влево – черта.

Альпийских снегов, Киевских гор – колья осиновые, язвы гвоздиные;

Полукровки, маловеры вершат приговор: в лоскуты, в лоскуты! В помои сединами!

Улюлюкают, шельмуют, свистят, брызжут слюной.

А на золотом крыльце довольный сапожник-портной.

Вот вам рукотворная слава, доля ворья-шакалья.

Сначала эйфория, трофеи, халява. В итоге братская полынья.

Сгорбились, сгрудились. Толокно да картошка.

Самогонные речи уносят глубже от берегов:

Что ж ты, лей, не жалей, аль не чуешь, с кем пьёшь?

Где здесь самая-самая ложка! –

Дёгтя с мёдом и перцем для пущей зачистки мозгов.

Своим умом бы да своими устами, но над и под нами – вода и вода.

Слава Богу, дневальный в электрическом храме

До сих пор не замкнул провода.

Белая голова, воспалённые глаза...

После свеч, среди икон, ночами, на уровне сердца

Загорается Твоя бирюза.

С замиранием струн, снится Делакруа.

От крова до гроба рядом казни и козни.

Как из Грек по Днепру, проходя острова, лисий дух в Русском море намотало на кости

Аврамова лона. Гей, нишкни, государь!

Самозван-самосвят, зуб за око, не глядя!

Гей, Ядвига, Варнава, трижды в воду, подряд,

Кого конём потесним, кого плетью огладим.

Крещальную формулу обертоны инакомыслия, шутя, заслали в надир.

Не ведая, творили: в Ингельгейме – Людовик, в Киеве – князь Владимир.

Как апостолы, от гнева и гонений Иудеев,

А жёны-мироносицы – от Распятья до гроба, ‒

Страхи и страсти, досказав и рассеяв,

В каждом стаде со своим уставом особа.

Свобода шарлатанка на шарабане-американке,

Гении, злодеи рядом с факелом Веры.

И тут уж не зарекайся ни от амнистии, ни от крайней

По-еврейски, -гречески, -римски обещанной высшей меры.

Всё равно, что исповедовать праведников

В Богом забытом раю,

Где и так довольно уготовано правд,

Чтобы кто-нибудь вспомнил Твою, или понял свою.

О чём ты молчишь, звонарь?

Какая долгая епитимья...

От Пилата до Ирода – сироты мы.

От Ирода до Пилата – виноватые.

Ищем пятый угол ‒ место скорби, совести и стыда.

 

Лети!

 

Движемся прицепом по мёртвой воде,

Пугливы и податливы, как совесть в суде

Над попранной верой, созерцая из мрака

Страстные каникулы крови и мака.

Выдыхая холодный воздух на раскалённый песок,

Аки посуху минуя мутный поток,

Робкой поступью едва не касаясь пути,

Предначертанного стае. Оторвись и лети!

Понимаю, стреляют, могут задеть.

Третьего не дано: сиять или тлеть.

Парить, или кружиться пеплом над бездной.

Существовать, или жить надеждой.

Оккупанты стараются евроремонт,

Облагая без разбора тыл и фронт:

Делай, что хочешь, только плати.

Оторвись от стаи! Лети!

Над Россией такая тоска...

Ни знаменья, ни ветерка.

Баррикады – ветеранам. Наблюдающим – Net.

Единый Проездной Новейший Завет.

На параллельных радарах наш ковчег в западне.

Половина в шлюпках, остальные на дне.

Берегов не видно, как ни крути.

Оторвись от стаи! Лети!

 

На закате (Кораблик)

 

На закате кораблик мачтой за Солнце зацепился, остановился.

Ветер с моря. На отмели позолота.

Местами жизнь «мимо кассы», «прости, прощай», настроение Nino Rota.

Местами – сдачи не нужно, dolce vita, hasta la vista.

Про таких, как я, врачи говорят: не вписался в роковой перекос;

Идеалист, не ставший ни «стрелочником», ни «сукой»;

Нелюдимый, недолюбленный, бессребреник, волонтёр, альбатрос,

По чужим монастырям со своей наукой.

За сорок лет, а всё туда же, неудержимый в окружении дам,

Одной единственной предпочитая энергичней, свежее и гибче.

Без оглядки, комплексов, с полной выкладкой, априори cherchez la femme

Привязанность душит, новизна жарче и зыбче.

Я всего лишь матросик с того корабля, что показался Ей севшим на мель.

Такой бы прилечь у мужского руля, предполагая за щекой карамель...

Любовь эклектичнее, чем приватный славянский «базар»,

Секрет Полишинеля, междустрочие Зоар;

В основе цианистый калий; по сути – «товар-деньги-товар».

Любовь смотрит на твоё, как на собравшихся вместе

Смотрят демоны, полные сил.

Любовь не выкинуть слово за словом из Песни Песней, ‒

Ориентир!

На личных фронтах у нас бес перемен.

Она всегда со всеми сверху, я во всём self made man,

Неумело практикующий сопротивленье и плен.

Специально для тех, кто понял: Она – капитан на моём корабле.

И если наше счастье – наша вина, – только в небе и на земле.

По ту сторону страстей, откуда бьют наугад,

Нас давно не прикрывают ни рассвет, ни закат.

Золотая середина ‒ это когда пуля внутри и ни вперёд, ни назад.

 

* * *

 

Не подавай за упокой души, пока она не нашла берегов.

Я ждал своего часа и понял, что оказался к этому не готов.

Не всякое богатство реально на вес.

Мечты исполняются, когда проходит к ним интерес.

Мои средства лежат в другом банке, я попал под культурный замес.

Мои песни о главном – о том, как хотел прожить и не смог.

Похотливый отшельник, трагик, неврастеник; судьба – слоёный пирог.

Вот к чему приводит безбожная жизнь вдвоём.

В поисках лучшей доли покупаем дороже, чем потом продаём.

Если стоишь на месте – стой на своём.

Я чудак-человек, ни бизнесмен, ни придворный демагог-чародей.

С поля битвы страстей – немного неразделённой любви ‒

Мой единственный никудышный трофей.

Кротко, со всеми вместе, в последнем ряду.

То, за что когда-то дрожал, отошло по совести и по суду.

Или живи, как хочешь, или как написано на роду.

 

* * *

 

Никому ничего не скажу на прощание, если получится.

Чемоданчик без ручки сложу, подхвачу, чтобы долго не мучиться.

И – как с места в карьер. Велико преимущество первого встречного.

Обещали, что будет легко, и бояться действительно нечего.

На крючке или на волоске – не теряйся, не жди приглашения.

Так фигуру ведут по доске, до конца не имея решения.

 

 

* * *

 

Оттенок, тонкое различие,

едва заметный переход.

Вся жизнь без малого, за вычетом

последних лет – на разворот.

И всё менялось от обратного:

не исходя, а уходя.

Судьба, заплатами запятнана,

но без единого гвоздя.

Чем многозначней, тем наивнее

она смотрела на меня.

И всё решалось от противного:

безденежье, блудняк, пеня.

Поближе к сердцу, по-хорошему,

как можно дальше от греха,

таскает и теперь по прошлому,

как рыба в море старика.

 

* * *

 

Рождество не кончается, а каникулы на исходе.

Чудовища Рима, Чудо Иерусалима, Дары Волхвов

кочуют теперь, как просители в переходе,

зная как будто, кто и на что готов.

 

Потому что грядёт Крещение, и бездомные соберутся

у больших магазинов, национальных кухонь и площадей.

У входа и выхода лучше распродаётся

и то, что лежит годами, и то, что несколько дней.

 

С утра – в переход, и снова тащить свою ношу смирно.

Не осуждай бездомных, подумай о них тепло.

Подай им, сколько не жалко, денег на хлеб и кофе.

Добро окрыляет душу того, от кого пришло.

 

Следы и тени

 

Хлыст, что кисть – нащупай жилу, плавный мах.

Черновик вступает в силу на полях.

Это самобичевание, old school.

После Франкфурта–на–Майне я вздохнул, 

Словно вещая каурка, горбунок.

Всё копилка и шкатулка, в рост и впрок.

Понукал себя на взводе, не запряг.

Что-то, где-то, в этом роде, как-то так.

Был тихушник и тихоня, плут и крот.

То в фаворе, то в загоне, как пойдёт.

Примостился, пристрастился, оборзел.

Слава Богу, что не спился и не сел.

Под софитом, как под кайфом, пел на «бис».

И скорее был подвижник, чем нарцисс.

Слыл даосом и своим у христиан.

Клуб «Восток» сменил на клуб «Меридиан»:

Платный вход и разорённый шведский стол.

Звали снова, извините, не пошёл.

Барды стелятся за право на эфир,

барды рубятся за гранты и ранжир.

В Риме – триста Храмов, а в Москве – шестьсот.

Было Слово, стало сурдоперевод.

Византия и Ногайская Орда.

Полулюди, полузвери, три котла.

Провожающие в списках на отъезд.

Есть желающие, нет бюджетных мест.

Копит деньги осторожный Твой народ.

Но небесная таможня не берёт.

 

Страсть

 

Страсть рисует восьмёрки

разворотом колёс.

Брызги, искры, осколки,

то радар, то занос.

Записные восьмёрки:

где змея, где петля.

Замираешь в восторге

...у руля.

Чтобы не подгоняли,

отзовись на обгон,

И уйди по спирали

...под уклон.

Пусть ещё невесомей.

Положись на судьбу.

Так мужают на стрёме,

Нарушая табу.

Ибо лик, не личина,

ибо глас, а не рык.

Если неразличимо –

уходи напрямик.

На проверенной трассе

Не ведёт, не стучит.

Разгораются страсти,

и машина летит.

Точно в культовой песне,

Вырываясь из рук,

Зарываясь на месте

Или делая крюк.

 

Треугольник

 

Между набережных трёх каналов – Остров.

Крюкова, Адмиралтейский, Мойки.

Гениально, значит, очень просто:

невский воздух с ароматом моря.

Это Новая Голландия незримо

и невозмутимо совершенна.

Откровенно, еле уловимо

приоткрыта, неприкосновенна.

Обретение не сводится к утрате,

как хождение в пустыне или в дюнах.

Кто вошёл – остался Бога ради.

Остальных попутным ветром сдуло.

 

* * *

 

У самой Пряжки, на улице Блока,

Глотни из фляжки дешёвый виски.

И жизнь окажется не жестока

И даже истина близко-близко.

И жизнь продолжится, как в тумане.

Матисов остров, проспект Английский.

Холодный сумрак парит на грани.

Закушай холод английским виски.

Незнакомка мелькнёт за шторой,

в подворотне пальнут матросы.

Начкар безумен, но очень скоро

Вперёд летящего паровоза

Гудок сорвётся, качнутся пушки,

Воспрянут Музы после наркоза;

И бедный Йорик, и новый Пушкин,

И мы с вопросами на вопросы.

От речки Пряжки до Чёрной речки

Звучат Шопеновские загадки.

На этот раз никакой осечки!

Купцы банкуют, и взятки гладки.

На этом месте, на этом свете,

Сочнее тени воды и снега.

И после жизни, и после смерти –

Чем ближе к сердцу, тем ближе небо.

Допей остатки и слейся с миром.

Туман рассеется очень скоро.

Над незнакомкой и командиром,

Без оглашения приговора.

 

* * *

 

Что бы ни делал – разбрасывал камни и заметал следы.

Старый коняга хромой и крайний в шаге от борозды.

Комната в питерской коммуналке, гнилостный запашок.

И ничего, что себя не жалко, если упал флажок.

Что-то упущено и вернётся, что-то и так сойдёт.

Что-то закончится и зачтётся ровно наоборот.

А за Шушарами над Московским Пулковский гул стоит...

Адски заманчиво и чертовски просто...  Ctrl+Alt+Delet.