Олег Тупицкий

Олег Тупицкий

Четвёртое измерение № 4 (388) от 1 февраля 2017 г.

Подборка: За пределы чувств

* * *

 

Я памятник воздвиг из горстки слов.

Достойный поклонения волхвов,

он интересен, судя по всему,

мне одному.

 

И потому непрочный, как слюда,

мой памятник исчезнет навсегда

бесследнее языческих могил.

Но всё-таки он был.

 

* * *

 

Маленькие поэты,

заключённые в быт,

как маленькие планеты

в кольцах своих орбит –

 

по городам и весям

между плетней и стен

удерживают равновесие

социальных систем,

 

ибо, что б ни вертелось,

а без малых планет

в планетарных системах

равновесия нет.

 

* * *

 

Я просто разучился жить зимой

и мне теперь сложнее год от году

пускаться с непокрытой головой

в дорогу без поправки на погоду.

 

Всё чаще поступаю по уму,

по сути, по расчёту, по резону

и сам себе завидую – тому,

кто молод и одет не по сезону.

 

* * *

 

Восстанут племена иные,

но повторится, как закон –

во тьме исчезнет Ниневия, 

падёт великий Вавилон,

высокомерный Персеполис

горячим пеплом заметёт,

сию стремительную повесть

потомок будущий прочтёт,

отложит в сторону учебник,

урок ответит в двух словах

и своевременно исчезнет

в геологических слоях.

 

* * *

 

Хочу ли я о главном говорить,

рискую ли интимным поделиться –

искусно сочиняю небылицы.

Себя же не могу перехитрить.

 

Такую часом проявляю прыть,

о коей услыхав, не удивиться

способен только пень. И нечем крыть

всем навсегда безликим третьим лицам.

 

Откроется ли истина когда?

Сказал бы: нет, когда б ни знал, что: да.

Какие б ни теснили нас оковы –

разрушим храм и разобьём кумир.

Евангелисты расшатали мир,

сказав о том, к чему не все готовы.

 

* * *

 

Здесь нестерпимо грозно и морозно,

здесь не кабак и не концертный зал,

а всё до отвращения серьёзно.

 

Заклятый мой, ты понял, что сказал?

От слов твоих меня аж зазнобило.

 

Без разницы – и баба, и мужик –

болтаемся, как в колоколе било,

подвешенные к небу за язык.

 

* * *

 

Не сулит откровений

каждый новый рассвет,

и привычный осенний

апельсиновый цвет

не мятёт, не тревожит,

даже наоборот –

понимание множит 

и спокойно зовёт

кануть в обморок зимний,

чтобы дольше уже

не болеть увозимой

на пароме душе.

 

* * *

 

Я тот самый безвестный прыгун в высоту,

для кого на сто первую в небо версту

встала радуги планка,

кто по шару земному шагал на руках,

словно вечный Шагал, пронося в облаках

свою душу, увязшую в малых грехах,

постоянную, как

постоянная Планка.

 

Не пристало рядить и рубить сгоряча,

если впору кольчужка с чужого плеча

и солёная влага в четыре ручья

по лицу персональный Эдем орошает,

а неверия змей, 

непомерный являя размер,

искусать не спеша, искушает.

 

* * *

 

Жил да был бы художник

птице певчей под стать,

кабы хлебом подножным

мог себя напитать.

 

Жил бы в мире иллюзий,

в Эльсиноре своём,

кабы не многолюдный

божий мир за окном,

 

для которого муза –

не сестра, не жена,

а на шее обуза

и за грош не нужна.

 

Только многое ль надо

паладину ея,

кроме райского сада

дольнего бытия?

 

Здесь он полная чаша

и спектральней, чем свет.

Он эндемик, но чаще –

тупиковая ветвь,

 

непредвиденный случай,

злополучный мутант,

изначально не лучший

для судьбы вариант.

 

* * *

 

Я себе говорю: не сметь

немо

вопить о своём

противлении приближению,

ибо смерть –

последняя проблема,

которую мы создаём

окружению.

 

* * *

 

Ты вручил мне свою крамолу.

Ты мне голос вернул, немому,

и, слепому, вернул глаза.

 

Ты меня, взошед на Голгофу,

обучил своему глаголу – 

мне теперь замолчать нельзя.

 

* * *

 

Постаревшим, в несвежем исподнем

на последнем своём рубеже

мне стоять перед ликом Господним,

где немыслимо будет уже

суетиться, надеясь пуститься

в одиссею за длинным рублём,

и простится святое бесстыдство

ремесла – душу править стихом.

 

* * *

 

Пока в гордыне за константу тщусь

принять одно из множества значений,

любовь уходит за пределы чувств

и попадает в область ощущений.

 

Мне ход вещей советует: забей, –

командует: не делай обобщений, –

твердит: при многосложности своей

мир изначально просит упрощений.

 

Но как забить? Попробовать забыть

или беду верёвочкой завить,

когда трещит и рвётся там, где узко?

 

Угомониться, руки опустить

и модус операнди упростить

до первобытной глупости моллюска?

 

* * *

 

О, если бы мне пофартило

и взяли бы деды своё –

каким небывалым бы было

счастливое детство моё!

 

Я ими до слёз бы гордился,

махорку у них бы таскал.

Не вышло. Когда я родился,

то дедов уже не застал.

 

Один от костлявой не бегал –

пехота, гвардейский стрелок,

без почестей под Кёнигсбергом,

в немецкую землю залёг.

 

Другой был везучим солдатом,

но тоже не имущим срам –

израненный под Ленинградом,

валялся по госпиталям.

 

Спасибо, покойные деды,

за каждый мной прожитый май –

бойцы, рядовые победы

дед Фёдор и дед Николай.

 

* * *

 

В дебрях цивилизаций,

в сумерках эволюций

праведников, мерзавцев,

постников, сластолюбцев

 

не уничтожил вирус,

не доконала плесень.

Мир кроился на вырост,

но оказался тесен.

 

Он по вытачкам лезет,

он трещит по живому,

обращаем железом

к доброму или злому.

 

Значит – новые войны,

ужасы эпидемий,

значит – боли и стоны

будущих возрождений.

 

Или чрево земное

тайно приняло семя

межпланетного Ноя,

звёздного Моисея?