Олег Тупицкий

Олег Тупицкий

Четвёртое измерение № 4 (460) от 1 февраля 2019 г.

Подборка: Обязательства перед вечностью

* * *

 

В неверном свете ночника

что можно знать наверняка?

 

Что речь, как русская верста,

немногим – песней на уста.

 

Что старый спор добра со злом

не надо делать ремеслом.

 

* * *

 

Верни мне слово – я тоскую,

я задыхаюсь в тишине.

Не вою в поле при луне,

не щёлкаю и не токую.

Я молча ухожу в глухую

защиту, пью напропалую,

не чаю о грядущем дне ‒

и не сменяю на другую

судьбу свою, пускай немую,

но предназначенную – мне.

 

* * *

 

Дали голос, но не дали хлеба

для продления жизни земной.

Кто делился насущным со мной?

Ты да небо.

 

И за каждое слово

мне сторицей воздастся в раю

или том безмятежном краю,

где увидимся снова.

 

* * *

 

Как и во время оно, при Горохе,

в мирском существовании своём

блаженные, шуты и скоморохи

пророчим, балагурим и поём.

 

Нас вечности бездонный водоём

поит и хлеба выдаёт по крохе,

чтоб сдуру не загнулись по дороге,

которой мы бредём или ведём

под солнцем, снегопадом и дождём

согласных мыкать горе вместе с нами.

 

И намертво зажатые делами,

кто сам с собой, любимым, кто вдвоём,

а чаще, по традиции, втроём

сидим до ночи и от страха пьём.

 

* * *

 

Кто бы как ни прославил

ход светил и планет,

исключений из правил

в нашем случае нет:

чужеродны и странны

мы всегда и везде ‒

и в незнаемых странах,

и в родимом гнезде,

потому что не клянчим

у фортуны пятак,

а голубим и нянчим

шар земной на руках.

 

* * *

 

Цены не зная бедам и победам,

молчу о чём и что сказать хочу,

каких закономерностей ищу

я проявлений, кто бы мне поведал

и проклятым вопросом одолжил:

зачем не колдовал, не ворожил,

а мимоходом забавлялся речью

и, не считая времени и сил,

окольными путями колесил,

когда земля летела мне навстречу?

 

* * *

 

Я не верю в дурные приметы –

суеверия впрок не идут,

только странные люди, поэты,

неспроста на планете живут.

 

Настоящие и графоманы,

про космический свой неуют

необъятные пишут романы,

бесконечные песни поют.

 

Непригодные к правильной жизни,

благ общественных не создают,

а исчезнут – и вмиг катаклизмы

человека дотла изведут.

 

* * *

 

Отрава, отрада уму,

прозрение и озаренье,

ненужное никому

напрасное стихотворенье

 

не стоило разве трудов,

сомнений, обид, заблуждений?

Вкушай от незрелых плодов

своих сновидений и бдений.

 

Смирись и возблагодари

судьбу, провидение, Бога

за то, что дожил до зари,

хоть это как будто немного,

 

что самозабвенно плясал

на проволоке без проволочки

и всё ещё не написал

последние строчки.

 

* * *

 

Вы спины гнули до седьмого пота

и рук не отрывали от сохи,

а у меня бессонная забота

одна была – писались бы стихи.

 

Вы родились в смирительной сорочке

и прибыли тащили в закрома,

а я вносил рифмованные строчки

в худые рукописные тома.

 

У вас в ажуре всё и шито-крыто.

Я маюсь у разбитого корыта –

взыскующий искомое нашёл.

 

На берегу, испив шеломом Леты,

регалии отбросим, эполеты

и подадим паромщику обол.

 

* * *

 

Мучимые жаждою исконной,

приступами страха и тоски,

мы взыскуем истины посконной

до последней немощной строки.

 

Но она – посконной не бывает,

а она бывает – золотой.

И она, бывает, убивает

каждой буквой, каждой запятой.

 

Зная – обречённые на гибель,

всё равно дерзнувшие посметь,

истину приветствуют нагие

ратники, идущие на смерть.

 

* * *

 

Без угомону мятётся и мечется,

вспять напирает и встречь

за перекаты и плёсы ответчица –

реченька-речица-речь.

 

То горячей нуклеарного демона,

то холодна, как змия,

только собою ведома и ведома

только себе самоя.

 

* * *

 

Не дождёмся, но подождём...

Убеждён –

 

откопают историки

меж бумажной трухи

доказательства

версии:

 

что народу истерики,

то поэту стихи

и по гроб обязательства

перед вечностью.

 

* * *

 

Ещё в утробе мы заболеваем. 

Пожизненно поэт неизлечим. 

Годами словохарканьем страдаем 

при свете электрических лучин. 

 

Но только тот блажен, кому до гроба 

чинила перья и карандаши 

поэзия – тяжёлая хвороба, 

чахотка неустроенной души.

 

* * *

 

Век от вдоха и до сдоха 

не копейкой дорожу, 

а как нищий выпивоха 

слов на паперти прошу. 

 

Дело доброе – копейка 

и сойдёт на чёрный день, 

только свой эдем и пекло 

под ребром куда же деть?

 

Где спасение и выход? 

Разве – милости молить,

чтобы тяготы, увы, хоть 

мне на время умалить.

 

* * *

 

Хряк не сожрал, господь не выдал, 

судьба-злодейка довела: 

стихи не бродят с умным видом 

вокруг да около стола. 

 

И не колотят, словно грушу, 

так называемый талант, 

а то ли тело, то ли душу 

зело мурыжат и томят. 

 

По подсознанию намаясь, 

приходят, как срамные сны, 

но никакой психоанализ 

природы их не объяснит. 

 

* * *

 

Кто стихов не читает, 

тот стихов и не пишет. 

Кто на рифму чихает – 

тот её и не слышит. 

 

Супротив – не дерзает 

и на благо намерен, 

он доподлинно знает 

и железно уверен, 

 

что стихи не решают, 

а ни мало ни много 

только делу мешают 

и в беде не подмога. 

 

Я ж – по жизни везучий 

и с удачей в ладони – 

верю чуду созвучий 

и упёрто долдоню, 

 

что в эпоху плохую 

и в хорошую эру 

никого ни в какую 

не склонить в эту веру. 

 

Ведь в неё не рядятся 

и в неё не играют. 

С ней не только родятся – 

от неё умирают. 

 

Но рассудят потомки 

наши споры пристрастно, 

разделяя итоги 

на триумф и фиаско. 

 

* * *

 

Еккл. 1, 8. 

 

Не насытится око зрением, 

не наполнится ухо слушаньем, 

как пытливый ум – озарением, 

а пустая утроба – кушаньем. 

 

Так и жить бы до самой старости,

душу живу что было сил нести 

преисполненной благодарности 

к пожирающей ненасытности.