Олег
Лукьянченко

Глава III. Карьера

Продолжение.
Предшествующие фрагменты см.:
1. Глава I
2. Глава II
3. Глава III (начало 15 октября 2024)
4. Глава III (продолжение 1 ноября 2024)
5. Глава III (продолжение 1 июня 2025)
6. Глава III (продолжение 15 июня 2025)
7. Глава III (продолжение 1 июля 2025)
8. Глава III (продолжение 15 июля 2025)

Чтобы сделать это, нужно, наконец, вернуться к моему разговору с Василием Андреевичем Сафоновым. Дословно воспроизводить весь разговор не имеет смысла, суть же его сводилась к тому, что вот, предмет «литература» из учебного плана исключается, но руководству не хотелось бы потерять в моём лице сотрудника, завоевавшего авторитет в коллективе, а посему как я посмотрю на то, чтобы занять должность методиста учебного отдела? Состоялся наш диалог в 1977 году, скорее всего летом, так как последовавшая за ним запись в моей трудовой книжке датирована седьмым сентября.

Самой существенной и сложной обязанностью, которую мне предстояло освоить, было составление расписания занятий на каждый семестр, т. е. дважды в год. Помимо того, поручался методисту контроль за выполнением преподавателями календарно-тематических планов и периодические, опять-таки контрольные, посещения их уроков. Порой выпадали и другие задания, но о них, если понадобится, скажем в своё время.

В роли составителя расписания мне предстояло сменить опытного методиста Тамару Фёдоровну Чеченину. Ей это дело, видимо, прискучило, и она решила сосредоточиться на чисто преподавательской работе по своей математической специальности. Технологию она мне объяснила, я же, посчитав её кустарной, решил, памятуя о своём в школе полученном удостоверении программиста-вычислителя, привлечь знакомых операторов ЭВМ…

Совсем коротенькое, вот уж точно лирическое, отступление в назидание владельцам нынешних гаджетов. Осваивали мы помянутую ЭВМ по кличке «Урал» в период школьной практики 1964–66 годов, и занимала тогда эта отечественная чудо-машина помещение площадью около 20 квадратных метров, а заполнявшие её агрегаты по форме напоминали металлические шкафчики для одежды в душевой кузнечного цеха РСМ (см. в начале главы эпизод с Ростсельмашем).

Стало быть, поговорил я с приятелями-программистами, прикинули они, чего я от них хочу, и объявили, что ни одна электронная машина в мире с такой задачей не справится, ибо переменных параметров в исходных данных столько, что совладать с ними машинному разуму не по силам. Пришлось мне положиться на скудный собственный.

Честно сказать, не знаю, как объяснить нынешнему продвинутому читателю, в чём была загвоздка. Попытаюсь пойти окольным путём и показать суть на нескольких живых примерах. Предварительно для тех, кто не знаком с азами учительской профессии, расшифрую кой-какие термины. Есть такое понятие – педнагрузка. Оно обозначает, сколько рабочих часов (45-минутных) в неделю имеет тот или иной преподаватель. Обычный стандарт её («одна ставка») составлял 18 часов в неделю, что давало за год 720 часов. Учителя, полные сил или просто желающие больше заработать, имели право на полторы ставки. И, наконец, сотрудникам на окладе, вроде теперешнего меня, дозволялось получать ещё и две трети от основной преподавательской ставки, то есть 480 часов в год. Предметы же учебные поражали своим обилием и многообразием. Помимо общеобразовательных, каждое отделение имело свои, сугубо специфические, а некоторые общие для всех в любом другом учебном заведении выглядели бы экзотическими. Например – «шлюпки». Для меня главная сложность сей строго практической дисциплины заключалась в том, что занятия проводились не рядышком на Дону, под фасадной стеной экипажа № 2, а в Ковше – затоне, находящемся ниже по течению на противоположном берегу. Плюс к тому – зависимость от погоды, из-за капризов которой мне приходилось на бегу перекраивать расписание, чтобы в случае затянувшегося ненастья подбирать для незадачливых гребцов другие предметы.

В общем, с учётом не поддающихся систематизации внешних причин, сформировать расписание так, чтобы оно всех устраивало, было попросту нереально, не зря ж даже ЭВМ отказалась решать такую задачу. А преподавательские пожелания на сей счёт бывали различными. В идеальном варианте 18 часов в неделю можно было уложить в три дня, а оставшиеся три оказывались тогда выходными, добавленными к воскресенью. Неприятным же вариантом считалось наличие «окон», то есть свободных промежутков между двумя парами. Кое-кто находил «окна» удобными, но большинство считало пустой тратой времени. Соответственно возникали группы тех, кому повезло, и тех, кому не подфартило. И народное мнение сводилось, естественно, к тому, что составитель расписания, то есть я, кому-то симпатизирует и благоволит, а кого-то ненавидит и гнобит.

Вот, значит, один повод для конфликтной ситуации («почему у меня окна есть, а у неё нет?» и т. п.). Другой определялся разным количеством времени на разные предметы. Допустим, 6 недельных часов следовало распределить на 3 дня – тогда соответствующий бедолага, вместо того чтобы прийти раз в неделю и «отмолотить» (по выражению Юркова) все шесть сразу, вынужден был трижды в неделю читать по 2 часа. Когда этакий казус выпал на долю некого почасовика-внештатника, в прошлом капитана дальнего плавания, тот счёл это за издевательство с моей стороны, и я был вызван на ковёр к главному боссу. И что ж вы думаете? На пальцах объяснил им причины возникшего положения, и оба поняли, что таков не зависящий от моей воли порядок вещей. Поняли – и смирились. Что ещё раз подтверждает: основу преподавательского корпуса в мореходке составляли люди нормальные, вменяемые.

И всё-таки мой первый блин не обошёлся без скандала. Из любви, что называется, к искусству я поставил себе задачу осуществить на практике «идеальный» вариант, т. е. 3 дня в неделю по 6 часов – с понедельника по среду, а остальные, следовательно, оказывались стопроцентно праздными. Получился он у меня в единственном экземпляре, и выпало это счастье не какой-нибудь многодетной мамаше либо пенсионеру-инвалиду (это я для примера – насколько помню, таковых в училище не имелось; разве что добродушный хромоногий начальник первого отдела по прозвищу Баба Дуня, но он свой предмет перед широкой аудиторией не оглашал), а молодой англичанке, почти моей ровеснице, незамужней к тому же. Ну кто бы поверил, что я сделал ей такой подарок не из личной симпатии (досужие языки пытались нас сосватать), а ради чистоты эксперимента…

Давненько что-то не было у нас крутых зигзагов на повествовательном маршруте. Долой монотонность – пора сменить тему. Поговорим о том, как мореходкинские связи нежданно всплывали в позднейшие периоды моей биографии. Начну с упомянутой англичанки, действительно милой и привлекательной, однако ж никакого романа меж нами, вопреки всезнающей молве, не случилось. И ещё до моего ухода из мореходки она успешно решила матримониальную проблему, выйдя замуж за пятикурсника-судоводителя, а тот, окончив училище, проложил курс по сухопутным каналам и к концу 90-х стал главой администрации того самого городского района, в котором находилась седовка. И в нём же, одном из самых расцентральных, на восхитительном Пушкинском бульваре, обретался почти дворец, куда заботливая позднесоветская власть поселила творческие союзы писателей и композиторов…

Тут как раз к месту будет ещё раз себя процитировать:

Оборвём цитату. Кого интересует продолжение – загляните в журнал «Знамя», 1994, № 10, с. 200–203; эл. версия, похоже, за давностию лет, отсутствует.

Так вот особнячок был, можно сказать, роскошный. Просторный – само собой, но ещё и со всякими прибамбасами вроде уютного каминного зала в полуподвальчике и недешёвого ресторана в подвале как таковом, менее уютном: подсветка там мерцала довольно мрачными сине-сиреневыми тонами, но, значит, кому-то они нравились (не стану хаять чужой вкус, пусть он и не совпадает с моим). Впрочем, цены в нём не располагали к частым посещениям, и бывал я там лишь по сугубо официальным поводам.

Сменившая гнилую советскую власть (с понтом) демократическая на первых порах писателей не трогала, не до них, знать, было. Однако ж пылкий, с восточным акцентом лозунг «перемен хотим, перемен» стал активно воплощаться, как говорится, в жизнь, о чём поведает ещё один фрагмент из процитированного десятком строк выше моего давнего эссе:

Конец фрагмента. Отточием во всю строку обозначен большой пропуск – любознательных снова отсылаю к первоисточнику.

В хвостике извлечения обратите особое внимание на содержимое скобок. При внешней атмосфере жизни как бы боевой, кипучей – из инфернальных глубин отравляло воздух именно оно.

И вот в самом конце года 1998-го грянул славный юбилей писательского союза – 75 лет. И от лица новой власти приветствовал донских письменников тот самый глава района, который некогда окончил мореходку. Судя по всему, мы ему понравились, во всяком случае, он сам произнёс нечто в этом роде, поздравил нас «горячо и сердечно» (ветхозаветная номенклатурная формула!) и в заключение объявил: не должны замечательные деятели донской культуры, занимающие особняк исторической ценности, вдыхать затхлый запах погребной сырости. Зданию требуется срочный капитальный ремонт – и он торжественно обещает, что сразу же после нового года этот ремонт будет осуществлён…

Слово руководителя не разошлось с делом! Обещанный ремонт был произведён, правда, уже под эгидой не районной, а областной администрации; когда же особняк засиял как волшебный фонарь и затхлость погреба сменилась бодрящим ароматом свежей побелки, нам объявили, что такое исторически ценное здание в самый раз подойдёт для торжественных приёмов почётных гостей, а посему губернатор берёт его под свой персональный контроль. Писателям же предлагается другое прекрасное благоустроенное здание, также с богатой историей, в том же районе. Куда дели композиторов – не знаю, мы же, переехав на новое место, сразу вдохнули ставший для нас уже привычным аромат древней истории (см. выше последние скобки в цитате).

Пегас же из центра двора, оседлав одного из руководителей Союза, был заботливо перенесён на новое местожительство, где и провалялся кверху копытами в подсобке вплоть до нового переселения, и дальнейшая его судьба тает во мраке.

Последующая история писательских скитаний также весьма примечательна и живописна, вот только никак не решу – уместно ли столь долгое отступление в повествовании о моей карьере. Пока вернусь к основной теме – а там видно будет…

Написал я последние строки и отложил перо. А под утро настигло меня кошмарное сновидение (как и всё в этом сочинении – чистая правда, а не литературный приём!), в котором на месте нашего предпоследнего писательского приюта оказался стандартный новодел из серии тех, что за последние примерно четверть века лицо моего города напрочь лишили не только необщего выраженья, но и – главное! – девяти десятых пышнозелёного убора, так что теперь старинный газетный штамп «утопает в зелени» к Ростову неприменим. Не успел ещё проверить – уж не в руку ли мой сон (снова нам рука пригодилась!), но на всякий случай спешу запечатлеть натуральный облик доставшегося нам здания.

Расположено оно на самом углу Кировского, он же Богатяновский, проспекта и улицы Суворова – она же Мало-Садовая (именно так, а не Малая Садовая! – древние подтверждающие таблички дожили почти до самоновейших времён).

Картинка наглядно представляет нам его топографию: левое крыло – Богатяновский, правое – Мало-Садовая. Нам достался нижний этаж левого крыла, что вынудило потесниться вааповцев, которым оставили только второй…

Может, не все знают, кто такие вааповцы? Я и сам не в курсе, существует ли теперь аналог этого богатейшего некогда Всесоюзного агентства по охране (или, как выразился некогда едкий Войнович, по присвоению) авторских прав, но в описываемый период нечто в этом роде отдавало в ушах топотом по потолку. Первый же этаж с выходом на Мало-Садовую занимала до нас некая Казачья лавка, кою уже в нашу бытность сменила адвокатская контора…

Историческую ценность объекта, помимо упомянутого духа веков, находили в том, что до революции здесь помещался полицейский околоток. Главной достопримечательностью справедливо считался угловой купол крыши с уникальным флюгером. Уникальность его состояла не столько в изящной выделке, сколько в том, что на рассвете как бы рыночной экономики незадачливые злодеи пытались свинтить его и продать какому-то свежеиспечённому любителю антиквариата, однако ж в старину, тем паче в околотке, видать, умели беречь своё добро: ничего у злодеев не свинтилось, даже болгарка не помогла, и они были пойманы с поличным…

(Надо бы всё-таки проверить – вдруг да мои сведения устарели, и нет уж на прежнем месте ни стойкого флюгера, ни самого здания…)

Помнится, прокантовались мы в этой развалюхе годика четыре, а то и все пять, младенческий период миллениума, – и с каждым годом запах гнили и прели густел и густел, а признаки разрухи множились на глазах (ну там, трещины потолка, осыпающаяся со стен штукатурка, обнажающая дореволюционную дранку, и т. п. – довообразите сами). Однако ж и при таких условиях деньги в толковых руках могут творить чудеса: крыло первого этажа, что досталось адвокатам, на глазах расцвело подобно орхидее, выросшей на мусорной куче (кажется, где-то из себя прежнего позаимствовал я это сравнение, ну да в том, думаю, нет греха – своё всё ж таки! И очередное подтверждение тому, что, как и было обещано во первых строках, подручный сор зря не пропадает). В общем, кто знает, что такое евроремонт, тот поймёт, каким дворцовым залом выглядел для нас всего лишь коридор богатых соседей в сравнении с нашими допотопными, в прах рассыпающимися хоромами. Но самое главное – единственный на оба этажа комфортабельный санузел оказался именно на территории адвокатов. И каждый раз, когда бедняга писатель вынужден был под презрительно-укоряющими взглядами представителей сановного сословия туда направиться, казалось, что ему делают величайшее одолжение…

Судьбы зданий, как и судьбы людей, частенько оказываются непредсказуемыми. Году этак в 2004-м оба писательских союза из грозящего вот-вот обрушиться здания перебросили в другое (по счёту третье), чья аварийность пока не достигла критической стадии, что дало нам возможность ютиться в нём ещё с десяток лет. Впрочем, слово ютиться тут не совсем к месту – свободной площади там было в избытке, и это позволяло находить просторные островки среди периодически натекающих сверху луж. Но сухие периоды имели всё ж таки бо́льшую протяжённость, так что мы кое-как существовали. Забыл сказать, что теперь нам достался второй этаж, а первый занимало правление общества инвалидов, что давало повод для постоянных шуток в наш адрес. Шутки шутками, но напрягало то, что, как и в сожительстве с адвокатами, единственный санузел достался, ясное дело, инвалидам, а мы опять попали в положение бедных родственников; к тому же в инвалидском клозете никогда не было воды. Но это замечание так, для полноты картины, нам же предстоит вернуться в дом с флюгером, ибо его дальнейшая история заслуживает одной-двух летописных страниц.

Как только мы оттуда съехали, былой околоток, хоть и значившийся сугубо аварийным, был приобретён для одному ему ведомых целей неким местным олигархом. К тому моменту прежнее пристанище наше и ВААПа законопатили, оставив доступ лишь со стороны Мало-Садовой, в то крыло, что облагородили своим присутствием гламурные юристы. Досталось новому хозяину с десяток комнатёнок, имеющих не до конца стёртые приметы евроремонта, и в их числе – это важно для дальнейшего изложения – та самая вожделенная и труднодоступная для писательской братии туалетная. В итоге образовалось жилое пространство, очень даже соблазнительное для сквоттеров (модный неологизм!), а проще говоря – бомжей. Чтобы обезопасить от них помещения, требовался… раньше бы назвали – сторож, но теперь нет: охранник! И надо же такому случиться, что одним из них стал мой близкий приятель Миша Джунько…

Тут я вынужден сменить свой залихватский тон на строгий и печальный. Потому что совсем недавно, год с небольшим, Миши не стало. Трудно в это поверить, ведь из нашего дружеского трио последних лет (Володя Безбожный, Миша и я) он был младшим. Удивительная личность!

Судите сами. Потомственный казак родом из кубанской станицы; курсант знаменитого РАУ (Ростовского артиллерийского училища, впоследствии носившего усложнённые именования с невыговариваемыми аббревиатурами – специально выбрал для наглядности подходящее словосочетание! – и благополучно ликвидированного приснопамятным министром в 2011 году); офицер-ракетчик, служивший на Байконуре (как и Вовка Торбочкин, – снова вспомним товарища моих детских лет), затем…

Не пугайтесь, я не собираюсь пичкать вас доскональными анкетными данными, а, забежав далеко вперёд, вставлю отрывочек из моего письма, адресованного в Москву нашему общему товарищу.

Эх, Мишаня, Мишаня!..

Продолжение следует

© Олег Лукьянченко, 2026.

© 45-я параллель, 2026.