Олег Катеринцев

Олег Катеринцев

Все стихи Олега Катеринцева

  • Божок
  • Бывает
  • В лунном саду молчалива до дрожи
  • Венецианский алхимик
  • Ветер, забери меня с собой
  • Вечером до моря один шажок
  • вплетаясь в свет
  • Где-то в Кабуле
  • Девочки Смольного
  • Есть такая родина
  • И кажется...
  • и на рассвете замирая
  • Иранский синдром
  • Лошадка
  • Лунатик
  • Маринист
  • Мне бы
  • Она говорила
  • Остановись
  • Подо льдом
  • Последнее сердце
  • Разбуженная комната моя
  • Славно проснуться в плывущей ладье

Божок

 

Божок домашний, пригласи на чай,

на булку с облепиховым вареньем.

Шурша в углу скучающею тенью,

ты голос обнажаешь по ночам.

Плетёшь уют кудрявою лозой,

насвистывая что-то из Вивальди.

И шелестят помятые тетради,

в которых век покрылся бирюзой.

И утомлённо сипнет медный чан, –

здесь голосить не принято натужно.

Ты пригласи меня на поздний ужин,

и не придётся одному скучать.

 

Бывает

 

Бывает, в полночь выйдешь на балкон, протянешь руку к матовой лагуне. –

Как хорошо бы стать одной из волн, рождающихся только в новолунье,

касаться нёбом корабельных днищ и, чувствуя их гулкое дыханье,

пенять себе за то, что вечно длишь надежду в потайном своём кармане.

 

Бывает так, что хочется узнать в случайном всплеске собственное имя.

Кошачьих глаз глубинных желтизна привычна так, что, кажется, отнимет

мгновение блестеть на гребешке ножом для жестяной консервной банки.

Как хорошо быть ангелом в душе, но понимать, что ты совсем не ангел.

 

 

В лунном саду молчалива до дрожи

 

В лунном саду молчалива до дрожи
чёрная тень полуночной оливы.
Пальцы её ни на что не похожи –
страшно худы и совсем не красивы.

Но отчего так разбросаны руки? –
Плавно рисуют скупые движенья.
Сад рассыпается на закоулки
и замирает в изнеможенье.

Необъяснимо, но пахнет постелью
мятой, привыкшей к прерывистым скрипам.
Мысли сменяют друг друга без цели:
прячься, восторженный, кем бы ты ни был.

Каждая капля росы под ногами
будет стеречь тебя крепче и крепче.
Слышишь, над садом возносится: «…амен»? –
Будь осторожнее с ней, человече.

 

Венецианский алхимик
 

Прошу простить меня, светлейший Дож. Я верен вам, Республике; и в мыслях
пускай на книгочея не похож, но каббалу не подпущу на выстрел.

Склонившийся перед лицом наук, алхимии я покорился с детства.
Мне ртутный воздух видится вокруг, а серою мерещится согреться.

Подвижны воды в лунном колесе. Гробница Марко – угол в пентаграмме.
Вы помните, когда-то Моисей разбил скрижалей философский камень?

Так что теперь? Из сотен канапе, дворцовых люстр и фресок на плафоне
выскабливать для аутодафе металл, рождённый в Божьем камертоне?
---------------------------------------------------------------------------------------
Перерождаясь в сорное стекло, бесполый дух мутирует в бессмертье:
где по ночам становится светло, там темь – упоминание о тверди.

Без просвещенья солнца не объять! – с которых лет планетный ряд венчало,
оно же обернётся в благодать;
а в истину – оккультное начало.

 


Поэтическая викторина

Ветер, забери меня с собой

 

Ветер, забери меня с собой,

маленькую злаковую крошку.

Я прижмусь к подставленной ладошке

всей несовершенной наготой.

Юности доверчивую суть

вверю неизведанности крыльев.

Так стремится выдох, обессилев,

к воздуху, зовущему вдохнуть.

А потом, мгновение спустя,

ощущая запах бездорожья,

стану частью загрубевшей кожи.

Ты же станешь зрелостью меня.

 

Вечером до моря один шажок

 

Вечером до моря один шажок, – веришь или нет, но и это много.
Тени рассекая своим ножом, белая звезда бороздит дорогу.
Подрожит, помнётся, прильнёт к груди: мол, сегодня ближе воды бродячей
гордое сияние вечных льдин, след которых часто до слёз прозрачен.

Постою, поёжусь. В одну ладонь наберу солёной воды – пригубить.
Всех надежд, вернувшихся чередой, разменять не больно, – и кто осудит?
Но за большаком различима блажь: не затем ли тянет бежать по кругу,
что при развороте сильней кураж? – Не захочешь – к небу протянешь руку.

Море, будь терпимо. Чужой всполох – для меня соседство. И это мало.
Чувствую твой каждый глубинный вздох: города сменяют пути, вокзалы.
Миг один, не больше, – и вот стою на пустом перроне, где тихий-тихий,
будто шепчет кто-то: "Благодарю, что нашлись мы в звёздной неразберихе".

 

* * *

 

вплетаясь в свет, нас продолжают капли.
сбежавшие из нас, они ослабли,
сливаясь с первозданной тишиной.

и кажется, мы тоже на пределе,
и в зеркале живём на самом деле,
друг друга ощутившие водой.

 

Где-то в Кабуле

 

Когда отражаются тени в замёрзшей воде,
мне кажется: я остаюсь с небом наедине,
брожу по оленевым тропам, где просто объять
звенящую над головой пятизначную рать.
Она терпеливо цепляется за Гиндукуш.
Острее, чем слух, колыбели утерянных душ.
Изъеденный ветрами хрипло вздыхает Кабул.
И пусто под ложечкой,
– зря по нему полоснул.

Синеет долина. Трепещет её паранджа
под алчущим солнцем, – во всем виновата ганджа.
Без птиц, отражающих блики знакомых фигур,
коричневый сад одинок, и все ближе гяур.
Cаманные стены скрывают привычный намаз.
Зачем я родился? – Никто и медяк не подаст.
За дальним отрогом незыблемо зреет ледник.
И, видится, будто
отец мой к вершине приник.

 

Девочки Смольного

 

Он был по-своему гениален
Этот последний учитель французского, –
Несмотря на изысканность Эдварда Аллена,
Вползал со звонком стекловидным лангустом
В горланящую аудиторию:
«Туфельки, пуфики, – что здесь ещё интересно?
Милые барышни, в длинных чулочках в номере
Все вы – невесты».

Ласточки за окошком, ласточки.
Па-де-де? лёгкое ли возбуждение?
По Шпалерной налево – и… мальчики! мальчики!
В строгих мундирах, припудренных дождём и –
Голову выше. Слишком болезнен вздор.
За наставлением Софьи Ивановны – мудрость.
Господи, если не счастьем, – как же назвать гнездо
Матери-юности?

Эта мелодика слишком знакома:
Флейта перерастает в липкую карамель.
За бретельками – перечирканный город скомкан.
Воздуха, воздуха, возду… mon cher ami!
Не удержать улыбочку на губах.
Ловкий мелок останется белоствольным.
Чаша у колокольчика голуба,
Голуба
Девочкам Смольного.

 

 

Есть такая родина

 

Есть такая родина –
горький лёд
берегами сорными
окаймлён.
Каждый в ней – юродивый
(Вот же чёрт!) –
мямлит, глядя в сторону. –
Помело.
А ладошку лодочкой
тянет вверх. –
Вдруг насыплет Господи
с хлебом сил
и прольёт изоблачный
оберег?
Подноси морозную,
подноси.
Здесь не то, что издавна –
от Христа
иноземцам
вытертый красен стол,
да прочны повинные
ворота,
коль чужим не принято
на постой.
Ведь вокруг блаженные –
голь да рвань –
навсегда в замёрзшую
земь вросли.
Не за всепрощение –
задарма.
____________
Так и не воззревшие
в н е б е с и.

 

И кажется...

 

и тонок миг... и дрожь озябших пальцев...
в твоих ладонях зеркала овальце
пытается постичь каёмку льда.

где скрыта твердь скользящего кристалла, –
там немота редеть не перестала,
и мыслями крадётся по пятам.

ты ищешь нить, ведомую иглою.
ты призрачна, – а я, назвавшись мглою,
вселяюсь в отражение твоё,

струюсь повдоль изысканности линий.
где кратен миг, там видится отныне
нависших ощущений остриё.

 

и на рассвете замирая

 

...и на рассвете замирая,
услышу музыку вещей:
вот голубок коснулся края
скользящего папье-маше,
вот колосками назревает
дыхание пустых дорог;
застыла стрелка часовая,
но ощутимая, живая
бежит вода...
и кроет вздох.

 

Иранский синдром

 

Ты знаешь, я тебе совсем не рад.
Притихший прежде Ахмадинежад
разросся до размеров Ленгеруда,
бурлит во мне без устали. – Зануда. –
Да так, что, вечерами измождён,
мечтаю стать соломенным вождём
и в бой вести разнузданное войско
тропой, некстати вспомнить, кайнозойской.
А каждый день уже наперечёт.
Мерещится имамский звездочёт,
пророчащий то свару, то удачу. –
Да мой аллах меня, наверно, прячет,
в который раз ко мне благоволит,
как будто я непризнанный малик.

Забывшись в никотиновой норе,
живу в каком-то мыльном пузыре:
плыву, чужих дорог не ощущая,
себя воспринимаю за хлыща я.
Чуть солнце вниз, ищу себе ночлег –
а вдруг поодаль замер туарег,
скрывающийся в недрах тагельмуста.
Всему виной, как есть, шестое чувство.
А мне теперь любая тень к лицу. –
Я годы обменял на хрипотцу,
и пыль с подошв стираю, будоража
сознание в осмысленности хаджа.

А за душой, что верно, ни шиша.
Лишь тусклый свет на лезвии ножа.

 

Лошадка

 

мой милый друг, листа не оброни,

расталкивая небо медяками.

стоит моя кроватка у стены.

я слышу мозг кочующей струны,

бегущей в рост лошадкой-оригами.

мой милый друг, листа не оброни.

 

тобой спешить мне не хватает сил.

ты, словно сюр мистичного Гийома,

вплетаешь нитку в атмосферный ил,

где  лёгкий бред стремление взрастил

из виду ускользающим фантомом.

тобой спешить мне не хватает сил.

 

мы разные на множество причин,

зависящих от времени и места,

как лапки знаменитой саранчи,

вгрызающейся в устье величин,

оставленного Гением наследства.

мы разные на множество причин.

 

               Свет мой, чудо-свет. В блюдечко льняное

               Погляжу.  Вздремну замершей водою.

               Облачусь на миг в шёлковые нити.

               Бубенцы звенят, – родом из наитий.

               Нацарапан скрип на открытой дверце.

               За чертой – конверт приютил младенца.

               Сквозняку под стать мечется лошадка.

               Дребезжит струна за моей кроваткой.

 

Лунатик

 

Остановлюсь.

     Вокруг дома.

У каждого не счесть окошек.

Предместья грубая сума

неумолимостью тревожит.

 

Сова ли встала на крыло,

ползут ли в полночь вурдалаки?

С луною будто намело

в углы безадресные знаки.

 

Я их не ведаю, боюсь

признать, что каждый хруст поодаль

не только учащает пульс,

а льёт мне кару с небосвода:

 

ещё на целый божий век

нести дозор, – дома уснули, –

а я, беспутный имярек,

застыл в почётном карауле.

 

Маринист

 

Ты бесконечной ворсой обвиваешь

                       наше с тобой потайное жилище.

С каждой минутой уносится дальше

                       маленький берег с распахнутой крышей.

Дуешь на море, – авось не утонем.

                       Нет, и не будет другого причала.

 

Эй, маринист, не сдавайся, – пустое.

                       Без глубины ощущения чахнут.

Чем ты питаешь свои акварели?

                       Мне ли не ведать значения кисти.

 

Что б ты не делал, а я тебе верю, –

                       дождь никогда не бывает завистлив.

 

 

Мне бы

 

Мне бы быть – не слыть,
мне бы стать – не ждать,
голубой гранит занести в тетрадь,
торопиться,
сметь,
не молчать –
кричать;
ощущая плеть, понимать – с плеча
голоднее дрожь, ледянее снег,
что скользит как нож по моей спине,
то прижмёт клинок, то вонзится в плоть.
Как узнал, браток, ты во мне ломоть?
не земли –
зари,
молодой орды.
Ранний пилигрим избежит вражды.
Кто до срока свеж –
урождён вещать.
_____________
У семи надежд
лишь одна печать.

 

Она говорила

 

Она говорила: – Не бойся, лети ко мне.

Давно надоело воздух пустой царапать.

У сладкого слова «п р и к о с н о в е н и е»

Есть мягкий на ощупь,  неистощимый запах.

Узнай меня прежде, чем, высохнув на лету,

Я стану цепляться за день,  запоминая

Душистые травы, – они и теперь цветут, –

Но с ними другая  бабочка луговая.

 

Пусть милое солнце ласкает чешуйки крыл.

Какая же радость жизнь на дуде пиликать!

За каждым закатом другие живут миры.

А взгляды ласкает чудная голубика.

Прислушаться просто – криниц небольшой табун,

Сбегая, рождает неудержимость линий.

Она говорила, а я, закусив губу,

Ловил её шелест, путаясь в паутине.

 

Остановись

 

Остановись. Взгляни ему в глаза.

Бездомный ливень хрупок вознесеньем:

в зрачках, расширенных от куража –

трепещущий листок осенний.

 

Шагни вперёд, за глянцевую дверь,

где за порогом яблочного спаса

пастух новорождённых кораблей

раскручивает лимб компаса.

 

Лицом к нему больнее хлещет свет.

Чужих земель не обрести за медный.

Ты с каждой каплей кажешься в родстве.

Утихнет дождь... и ты уйдёшь последним.

 

Подо льдом

 

А подо льдом все та же мгла.

Утихла речь на перекрёстках.

Луна безропотно стекла

В забытый Господом напёрсток.

Ни всплеска сумеречных вод.

Из-под проушины пилона,

Казалось, выплывет аккорд

К взволнованному камертону.

Забрезжит лучик.

        Голос мой!

До срока свёрнутый в пергамент,

Лети за этой тишиной

Неторопливыми кругами,

Волнуйся.

        Голод – твой собрат.

За каждым выветренным камнем

Обычный с виду перекат

Покажется открытым ставнем.

 

Последнее сердце

 

Кому-то сейчас и луна не луна,

и поздний сверчок замолк.

Ползёт босоногая дымка сна

безадресно за порог,

 

где ночь пробирает до высохших пят,

но бьётся по мере сил

последнее сердце – почти пустяк  –

поди его надкуси.

 

Живёт неприметно, и всем недосуг,

кому разожмёт ладонь.

Оглянешься – лёгкий почувствуешь стук,

пошаришь в груди – пустой.

 

И медленно, будто считая шаги,

усталый поднимешь взгляд:

обычные камни – простые стихи

твоими

     cтать

         норовят.

 

Ты счастлив, и, пусть не опознан никем,

сжимаешься до причин

услышать великое «б л а г о с л о в е н»,

и этим уже отличим.

 

Рассыплется неба пурпурный искус.

И снова, до терний юн,

узнаешь знакомый до истины пульс

в последнем

         с тобой

              строю.

 

Разбуженная комната моя

 

Разбуженная комната моя.
Знакомая до слез галиматья:
программа «Утро», хнык соседской суки.
Мне торопиться нынче ни к чему, –
закрыл на ключ притворную Москву
отчаявшийся Юрий Долгорукий.

За окнами – ни путника окрест;
не скрипнет дверь, ведущая в подъезд,
где у консьержа закатилась линза.
Чернявая торговка на углу
сменилась на задумчивую мглу,
и та глядит с какой-то укоризной.

Ей непривычен шёпот городской.
Кружатся плавно листья над Тверской.
А мостовая – выткалась как будто.
И тихо-тихо в будущий январь
скользит никем не узнанный трамвай
И отчего-то спит его кондуктор.

 

Славно проснуться в плывущей ладье

 

пробудиться или сгинуть

ветер рыщет по углам

месит сон меня как глину

и сгибает пополам

между берегом и морем

голос мой – чужой Бетховен

 

мотыльки шуршат по линзам

голубого ночника

мир на ниточку нанизан

рыбьей косточкой греха

у далёкого причала

нет конца и нет начала

 

Эй, говорливый парнишка-пастух, трели твои чисты,

в ясное утро слышны за версту. Лишь догорят костры,

стихнут цикады, наполнится ковш. Молодо и легко

по воду выйдет залунная рожь, словно за пустяком.

 

Не распознать при пустом колесе всей глубины горсти,

линии жизни за грош не посечь, главное – донести

пищи толику на завтрашний день, пару глотков тепла.

Славно проснуться в плывущей ладье.

                                          Славно, что нет весла.