Нора Крук

Нора Крук

Вольтеровское кресло № 15 (291) от 21 мая 2014 г.

Подборка: Вакуум жизни уютен и чист

* * *

 

Белые, чистые хлопья на этой панели

В грязь превращаются. Белые, чистые – в грязь.

Город жестокий украсить они не посмели,

Он ненавидит всё чистое, не таясь.

 

Вот он – Шанхай. Над чудовищным месивом грязи

Льётся из окон высоких прикрашенный свет,

Судьбы людские без смысла, без цели, без связи

Прячут от жизни нарядные тюль и жоржет.

 

Климат душевный тяжёл, ограниченны дали,

Страшно, что вакуум жизни уютен и чист.

Люди и сами смертельно уютными стали,

Тянет в болото безжалостный город-садист.

 

* * *

 

Ясен мир размеренных занятий,

Жизнь безоблачна? Какая ложь!

Искус несомкнувшихся объятий

Заронил мучительную дрожь.

 

Только внешне я ещё спокойна.

Всё в душе смятенье и тоска.

Знаю: и грешна, и недостойна,

И к непоправимому близка.

 

Горький хмель переполняет вены,

К чистой радости не подойдёшь,

А когда сомкнётся круг измены,

Я вживусь в чудовищную ложь.

 

* * *

 

На фоне этой щедрой красоты

Вдруг опалило первобытным жаром,

И вот из памяти уходишь ты

Под солнцем испаряющимся паром.

 

Как страшно, что ещё томится кровь,

Всё заслоняя заревом пожара,

И словно молодость вернулась вновь,

Без жалости – за данью, но без дара!

 

Бессонницей, чудовищной тоской,

И лихорадкой – все пригодны средства –

Уносит мой заслуженный покой,

Лишая златосеннего наследства.

 

Чтоб опытом и зрелостью потом

Лицом к лицу меня столкнуть с Обманом,

Ползущим на меня в лесу глухом

Волшебным зачарованным туманом.

 

Семейное счастье

 

Однообразен распорядок дня,

хотя порой случаются… нюансы:

усталость, раздражение и трансы,

когда суровый глаз сверлит меня.

 

Обычно благосклонен этот взгляд:

на телефоне я не заболталась,

и отзвонила всем, кому он рад,

и написала письма по заказу

(он одобряет мой рассказ и стиль),

и не перечила ему ни разу…

 

…в доме – штиль.

 

* * *

 

Зеркала… мы писали о них с придыханьем,

Их таинственный мир был прекрасен и молод.

Все обиды лечились волшебным касаньем,

Врачевала улыбка наш тайный голод…

 

О предательстве зеркала всем известно:

– Кто белей и румяней? – И та, и эта…

Опасаясь, что мненье зеркал не лестно,

Не прошу у стеклянной судьи ответа.

 

Но порой… Проходя близ зеркал нескромных,

В голове подбирая стишок по слуху,

Я ловлю чей-то образ… Неужто маму?

Нет, не маму, а чуждую мне старуху.

 

* * *

 

Бывает ночь, когда мне тридцать лет…

Ну, пятьдесят – да ведь не в этом дело!

А в том, что ночью закипает бред,

И молодеют и душа, и тело.

И радость расцветает, как сирень,

Считаю лепестки, смеюсь и плачу.

Я не сумела удержать тот день,

Не верила, что я его утрачу.

 

* * *

 

Джакаранда роняет листву, как перья,

Оголясь, расцветает персидским цветом.

Вопреки реальности и неверью,

Возрождаюсь женщиной и поэтом.

 

Этот праздник кожи и обонянья

Тянет в мир таинственный – за порог,

И сомненья старые и прощанья

На развилке дорог.

 

Тяжесть лет свинцом на моих подошвах,

Шрамы тонкие светятся на запястьях,

Дни скользят, замоленные, как чётки,

Но весна колдует, и это – счастье!

 

* * *

 

На дереве этом трезвом,

            большом, узловатом, прочном,

Как сон, расцвели, как чудо

            немыслимые цветы.

И стало дерево новым:

            нетронутым и порочным,

Раздвоенно-человечным

и снова юным, как ты.

 

* * *

 

Мир рождается в детстве. Такой голубой и зелёный!

Весь без острых углов, весь – пронизанный солнцем хрусталь.

Он растёт вместе с нами – большой, молодой и влюблённый,

Чуть скрывая в тумане такую манящую даль.

 

Возмужанье полно драгоценно-простых откровений,

Мир дано полюбить и познать. И, скрывая испуг,

Биться с силами тьмы, вознося человеческий гений,

И, столкнувшись с невидящим Богом, вернуться на Круг.

 

И уже разуверившись в Истине и Совершенстве,

И уже потеряв Мирозданья ненайденный смысл,

Мир дано полюбить и принять в первозданном блаженстве

Кожей, слухом, глазами осмыслив гармонию числ.

 

Так становится синтез творенья неведомым знаком,

И в погоне за смыслом теряются смысла следы.

Ощутимый всё ярче мой мир рассыпается прахом…

Нет, не прахом, а солнечной пылью, журчаньем воды.

 

* * *

 

Роза стояла, как балерина,

белая, с поцелуем кармина,

светлая, словно так – навсегда,

словно не в Лету течёт вода,

а к пикнику у живой реки.

 

Чуть задохнувшись благоуханьем,

роза держалась вторым дыханьем.

...Я соберу её лепестки.

 

* * *

 

Хоть стихами поймать уходящий день,

Уходящей жизни невозвращенец.

Где-то будет цвести и дышать сирень,

День рассыплется, отщепенец.

 

Но сегодня мой этот день земной,

Книги, музыка, вкус и запах,

Шевеленье строчки и голос твой,

И решение чьё-то, что бывший мой

На беззвучных уходит лапах.

 

* * *

 

Я хочу, чтобы память осталась в ладонях,

чуть шершавая память китайской одежды,

и чтоб запах остался неувядаем

тех пионов, и ландышей, и надежды.

 

Твои губы шершавые жарко дышат,

а глаза твои узкие – угольки.

Нас никто не увидит и не услышит

близ моей желтокожей родной реки.

 

Вечера, о которых потом писали

«незабвенные вечера»…

И чего мы друг другу не обещали!

…как вчера.

 

Опускается занавес. Всё сместилось,

все затянуты в битвы идеологий,

и впадают балованные в немилость –

их с Олимпа преследует голос строгий.

 

Глас народа? Так думали и в России.

Снова бегство… Разлука. Прощанье ранит.

А в стране из поэта возник Мессия…

Я хочу, чтоб в ладонях осталась память.

 

* * *

 

Больно. Летает коршун,

Долбит висок.

Может быть, это Морзе и близок срок?

Либо предупрежденье, толку в котором нет?

Где-то что-то мигает и гаснет свет.

Чувство вины – со мною,

Всегда моё.

А на ветру – как парус стиранное бельё.

Словно зовёт кого-то ветра белая нота,

Чтоб в белизну зарыться

И от себя скрыться.

 

* * *

 

При всей моей любви

К словам живым и мёртвым,

Непонятым словам,

Словам трусливо стёртым,

Я не сказала тех,

Что жгут сегодня грудь.

 

Шепчу себе: забудь.