Нина Огнева

Нина Огнева

Четвёртое измерение № 35 (131) от 11 декабря 2009 г.

Подборка: Что Хроноса посланнику угодно?

* * *

 

Декабрь великолепен – спору нет,

и фору даст поре апрельских трелей.

Там, наверху, видать, недосмотрели:

как в плавнях непросохшей акварели

висит светила ёлочный ранет

в предзимней мгле. Кисейной дымки флёр

с Господних древ как майский цвет срывает:

Шалит зюйд-вест. Под ветром гнётся свая,

и окоёма линия кривая

виляет меж окрестных дол и гор

стальным ужом. Недужная чета

моих очей – на грани исцеленья:

смотри и видь! Но супротив явленья

непрошеных симптомов отрезвленья

не властны ни молитва, ни черта:

ворвётся быль в обитель хрупких грёз,

с цепей сорвав, облапит гроб хрустальный

и – оземь враз. А там – что берег дальний,

что лбом об лом, что по лбу наковальней,

что племенной хавроньи опорос –

бессменно продуктивен яви кросс

и фору даст сверлу слесарной дрели…

 

Вам нечто мнилось в титров нонпарели? –

Знать, ленту вы на миг не досмотрели:

механик был как стёклышко тверёз,

но – шельма, плут! – в преддверии конца

обрезал кадр. Поникли в одночасье

прискорбно перепутанные части:

гульба, божба… Но вьётся у лица –

в струе луча – цветочная пыльца.

И взор неукротимый дымкой застит.

 

* * *

 

Грохочет гарью перекрёсток, горит витрин пожар.

Под кромкой струй мишурных блёсток вертится хрупкий шар.

И в лёд зеркал, где глубь застыла и – наледи опал,

на вёрткой сферы тайну тыла мой праздный взгляд упал…

Вертится шар, вертится скоро, меча пучки зарниц,

и мчит по злому кругу свора неутомимых лиц,

и мчит на остриё иголки алмазных дисков вал,

и жгут бенгальские осколки тугое дно зеркал.

 

Вертится шар, мой шар вертится меж брызг бенгальских гроз.

Ужом промасленным змеится на барабане трос.

Трезвон пружинного аккорда, твой неизбывен век! –

Как бич натянутая корда и лиц по кругу бег.

 

Вертится шар, вертится сфера, вертятся зеркала.

Какой закон, какая мера в основу лжи легла? –

Пал знак таинственного кода на барабана вал.

Как знать, когда придёт к исходу зеркальных ликов бал?

Ужом вертится перекрёсток в слепящем взвизге фар,

на ткацкой арфе в струнах блёсток вертится ртутный пар,

дымится улицы страница в ожогах чёрных дыр,

вертится шар – меж шор вертится сна искажённый мир...

 

Но – лезвие слепящей щёлки вспороло тьмы провал.

И, как шальвар турецких шёлки, морозный воздух ал.

Там острых игл уколы юрки – луча щетинят злак.

Там на полу восковом в жмурки играют блик и лак.

Там ослепительно и жарко сияет пасть печи.

Там, в глубине – передней арка и сталагмит свечи.

Там том, раскрывшись, с верхней полки в задверья тьму упал.

Там – гулких яблок похруст колкий и черешка запал...

 

Вертится шар, мой шар вертится, вертится белый шарф.

И вьётся шёлковою птицей на ткацком стане арф.

И бьётся шёлковою птицей в силковых струн сети.

Вертится шар, и мчатся лица, и ртутный пар светит:

то – лет минувших вереницы в миг озаряет блиц –

судьбы разъятые страницы и том, упавший ниц.

Как знать, когда исход случится (помилуй и прости)?

Вертится…

мир сон век бред глаз мысль жизнь миг диск....................

                                  ...на острой спице незыблемой оси.

 

* * *

 

Стынет меж рам рань, чёрен баржи нос,

мнёт башмака рант смерчи пустых гнёзд:

ноги мои – здесь, мысли мои – там.

Звёздной муки взвесь стынет в стекле рам.

Я не ищу слов, я не зову вспять –

стынет луны лоб, вянет волны прядь,

никнет меж верб норд – хрусткий песок пуст,

спит в тетивах хорд береговой спуск.

Немы в парче сна смерчи густых звёзд,

тайной судьбы знак – реет над мглой мост,

стали и тьмы сплав. Правда моя – вот:

смерчи златых глав в гулком стекле вод.

Туч снеговых гон – над серебром плит,                          

медной луны гонг в гул полыньи влит,

звёзд рассыпных рис, вод разливных взвар –

скорбны перста тризн, немы уста свар.

В звень золотых реп – сыпь снеговых круп,

вспахан небес креп, взмылен волны круп,

мой наливной град – толпам ион – кит,

немы в устах врат арфы стальных сит.

Реет моста свод, ветер шальной лих,

смерчем в свинце вод – ока высот блик,

правда моя – стоп стылых во тьме ход.

Сто искони троп в звоне стальных хорд.

 

* * *

 

В наших краях новогодней порой никогда не идёт снег.

Струй леденящих круша строй, ветра свистит шнек.

Всё что попало сметает прочь бешеных струй мощь:

в наших краях в новогоднюю ночь обычно идёт дождь.

Впрочем, январский парад непогод в наших краях – закон.

Всем непогодам один исход ныне и испокон

веку. Но веку настал конец, сгинул навек век.

Стынет меж стрелок скобы свинец, времени стих бег.

Времени стих неумолчный ход, в полночь не бьют часы.

Ржой расцветает у кромки вод мёртвой цифири сыпь.

Хлёсткие струи вспахали путь плугом косых вех,

тяжким бессоньем стеснило грудь в полночь под новый век…

В наших краях в межвременья час пух не слепит окно,

в тучах не блещет звезды топаз, месяц не светит, но –

так повелось, что веков рубеж чем-то да знаменит.

Нынче над миром открылась брешь, тьмы обнажив зенит.

В аспидном небе стоит столбом лунной муки муть.

Колокол башенный: «Бом-бом-м-м!» – звоны торят путь.

Звоны уходят в пустую тьму – слышит ли зов тьма?

Рядом стоять доведись кому, впору сойти с ума!

Мнится – идут! Но незрим их шаг, призрачны крыл плащи.

Взвит окоёма льняной кушак петлей стальной пращи.

Что это? С кем и зачем война? Чьи наголо мечи? –

Может, косою в просвет окна злая судьба стучит?

Где это, кто, не блюдя границ, вторгся в чертоги чьи?

Рокот небес опрокинув ниц, жестью гремят ручьи.

Да, не поспоришь с всевластьем сил, время пустивших вспять:

ливень, что льны в октябре косил, стрелки сточил на пядь.

Метит последней строки игла мрак чередою дыр.

Глыба ковчега на курс легла, целью избрав надир.

Чу! – Выплывает из сточных ям, луч маяка троя,

некто, причастный к иным краям, нежели ты и я…

............................................................................................

В наших краях новогодней порой никогда не идёт снег.

Струй леденящих круша строй, ветра свистит шнек.

Ветер полночный несётся вскачь, оседлав тишины взмах.

Прочно заперты встык – хоть плачь – ставни в пустых домах.

В льдистой поливе хрустальных друз отблеск зари рыж,

виснут зонты заливных медуз над синевой крыш…

Господи, знаю – вопрос нелеп (кто вас поймёт, господ?):

может, и Ты добываешь хлеб, так проливая пот?

Молнии проблеск как куст ветвист – горсть серебра на кон,

струями косо размечен лист в небытии окон…

Веришь ли, но не пройдёт и дня – небо сомкнёт края,

недругов враз меж собой сродня, схлынет невзгод струя.

Облака прах уносящий прочь Воинства Тьмы Вождь,

нам недомыслия не пророчь покуда идёт дождь!..

 

* * *

 

Безрадостно мне нынче Рождество: душа глуха к увещеваньям Духа.

Свечой обманчивой Звезда моя потухла – холодной искрою меж выстуженных створ.

Зима моя – ах, мачеха-зима! – Окно звенит коробкой с мишурою.

В отвалах звёзд и бисера я роюсь: что – посланному подати взимать?

Чем ублажить посланника тоски? Как угодить ходатаю веселья? –

Мой календарь справляет новоселье, меж липких цифр стеснив свои листки.

Молчит цифирь – её порядок строг, как ряд имён, покорных алфавиту.

Ин витро винум, веритас ин вита – пока гудит напруга в жилах строк.

Но грузнет плоть набухшего плода, венозной ржой сочится сердцевина:

ин вино вита, веритас – ин Винер. И жжёт цифирь на сорванных ладах.

И жжёт мою гортань морозный вдох, душа звенит коробкой с мишурою,

в отвалах слов и возгласов я роюсь – до боли лба, но – тщетно, видит Бог.

Что выбрать из мишурной суеты? Что Хроноса посланнику угодно? –

теченью вспять безропотный уход мой? Теченью ль вкрест сожжённые мосты?

Мне не потрафить прихотям судьбы, не возместить души моей начёты:

стеклянных бус рождественские чётки – на две молитвы: быть – или не быть.

 

* * *

 

Летит с полей. Худого день не помнит, наградой сердцу, податью уму

твой лик, на миг запечатлевший тьму, и скорбного зрачка подледный омут.

Иссякла ночь. Кусты, поля, дорога. Осина ветру веткою грозит.

«Чин-чин!» – бормочут жёлуди (транслит). Им вторят бакены в потугах диалога

с величьем вод. Но на сердце тревога, и дрожь виска по лацкану скользит.

Назойливо, как кожный паразит, зудит клише изысканного слога.

Всё велеречье уст в «увы» и «ах» мой хворый ум с усильем заключает.

В полях свистит, летит с небес и тает, летит, пуржит, и тает впопыхах.

Холмов, прибрежных рощ, картавых заед в овражьих уст углах, и сыпи сит,

что сеют мрак и створы век терзают, мой взор не зрит. И зрак во тьму косит:

что там? Что – там, за выспренней строкою, за знаньем знака, звука и черты?

Летит с полей. Дорога. Ночь. Кусты. «Что там?» – твоей начертано рукою.

Безгласна я. И нем, как ветер, ты.

 

* * *

 

– Ты где? – В постели. Кажется, больна.

– Больна? – Больна...

 

...Качается стена,

лучей фонарных колкая солома

зудит. Луна в оправе окоёма

слезливым ликом – словно бы спьяна –

блудливо липнет к прорези окна,

суля сюрпризы бытности инакой –

дрожит, трясётся морока качель;

чумной, из дома выгнанной собакой

скулит, раззявя пасть, дверная щель.

В просвет – ландшафт, невиданный досель:

под мутью обесцвеченного лака

блистают радуги, стоцветные мосты

струятся чрез потоки тьмы и мрази…

Но – блеск постыл, и божий дар не в фазе,

знобит предательски, и задувает в тыл, –

сонм грёз овеществлён в нехитрой фразе,

вскользь брошенной: «Больна?.. И я простыл…»

 

– Где ты?!! – Не знаю. Кажется, вольна

быть там и там. Вот, на ходу решаю.

То жду гостей и ёлку украшаю,

то, космами асбестового льна

тряся и льня, нетрезвая луна

с симптомами стригущего лишая

вползает в щель, как беспризорный пёс.

Мосты застыли, не меняя поз,

и радуги в прыжке окаменели,

как сладкий сноп пасхальной карамели,

а льна очёс лишайником порос…

 

На вычисленной лоцманами мели

блажит маяк, полуночную смоль

так испещрив соцветьями пульсаций,

что больно неба теменем касаться.

В окне на юг – бесчисленная моль

с неистовством отвязных папарацци

запечатлеть пытается крамоль……(?)

 

– Что-что-о? – Кто… здесь?

– Ну, ты совсем плоха!

И что несёшь?! Какая там крамола?

В окне на юг – тончайшего помола,

вертится смерчами подмёрзшая труха –

галактики родимой потроха.

И реет в тучах абрис дискобола…

 

– Ах, это – ты? – Ну да, а кто ж ещё?

– Не знаю… например, воображенья

греховный плод. На стрельбище мишень я

для язв безумия… Мой кровный враг отмщён…

А в качестве приёма устрашенья –

клубится дым и стелется плащом!

 – Что за враги? Ты бредишь, ты в жару!

Везде тебе мерещится вендетта…

– Ты здесь? – Я здесь.

– Бог мой… я не одета…

 

В микстуру, в бездну, в Лету и в Куру

заложник нерушимого обета

лимонную роняет кожуру:

 

– Здесь – я! Подать, укрыть, прогнать луну?

– Ты здесь? Покойно. Я почти здорова.

Насчёт луны – не слишком ли сурово?

 

Сквозь тусклого рассвета белену

и морось освещения сырого

к льну простыни рукой твоей прильну…

В дверную щель заглядывая с тыла,

кошма кашне топорщит шерсти клок.

В отсвете радужки бликует твой белок:

– Простыл? – Н-да так. – А я вот, вишь, простыла…

 

…Стена. Лимон. Оконное стекло.

Заря в окне. Встаёт из туч светило.

Пред взором неопасно и уныло

безлунен и бесснежен потолок.

 

* * *

 

По насту блёсткому несётся стая псов…

                            (из утраченного)

 

«По насту блёсткому несётся стая псов…»

Вкруг «зимних игрищ» – лаковая рамка.

Истошным воплем соболя-подранка

визжит в скобе заржавленный засов:

вхожу в переднюю. Морозный воздух стих,

звенит карниз под натиском метели.

Очки в мгновенье ока запотели –

окошек в мир реальности постиг

удел окон больших и настоящих –

в заснеженный пургой вишнёвый сад.

А может – вишневый (столетие назад

так говорилось). Заоконный ящик

таит в глубинах карликовых недр

глазок смоковницы. Величественный кедр,

увы, утратил повод состояться:

орешки склёваны ордой голодных птах.

С натужливой гримасой на устах

и грацией тряпичного паяца

снимаю валенки. В передней воздух сух –

нагрет в печи кухонной воссожженьем

охапки хвороста. В углу, косой саженью

(от тайных грёз захватывает дух!) –

метла. Но – бестолку: порукою тому

отсутствие руля на гладком древке…

 

В окне – церквушек выбеленных репки

златыми каплями прорезывают тьму,

а впрочем – синь. Погрешность небольшая:

вот-вот усеют звёзды небосклон…

Но – вниз салазки мчатся под уклон,

и конных зля, и пеших устрашая –

всё круче наледи, так ярко-бирюзов

оттенок китчевый расплывшегося фона!

Звенят бубенчики…

Др-р-ринь! – зуммер телефона:

«По на-сту блёст-кому несёт-ся стая псов»…

 

* * *

           

…Как ни крути, мне, право же, милей

слепить огонь и масло воедино

в цевье волшебной лампы Аладдина,

чем лить на догмы миро и елей…

   (из утраченного)

 

Я преклоню колени и прильну

к разбитому зрачку калейдоскопа:

помчит цветными бабочками копоть

к паучьих звёзд серебряному льну,

и высветит из крошева стекла

предметный облик хрупкой симметрии,

и власть зеркалец, будто и не три их,

а сонмов сонм. Картонный твой оклад

зажат в горсти, я трубочку верчу –

вертится мир, устроенный нехитро:

орда пантаклей, взращенных in vitro

на зависть чудодею-ловкачу,

чреда узоров, красок кутерьма;

причудливого образа и вида

рождается из друз Звезда Давида…

Фантазия досужего ума

смешала всё: осколки, конфетти,

нарядных фантиков стремительные смерчи,

так вычурно и паточно заверчен

обёртки цилиндрический петит –

пасхально-пасторальный цветоряд!

Зеркальный скол – фрагментом грубой яви,

к чему (как ни крути) вполне лоялен

ажурный строй изысканных шарад.

Дискретных форм простое волшебство,

иллюзий праздности младенчество и детство,

дано с такою роскошью одеться

льду стеклобоя, загнанному в ствол,

ах, неспроста! Бог мой, как ни крути,

сей образец изысканного китча

сакрален, как евангельская притча.

С потешной круговертью по пути –

тебе, Творец. Меж терний горних троп,

зеркал твоих божественной триаде

не стоит ли помыслить о награде

дельцу, что раскрутил

калейдоскоп?