Николай Тихонов

Николай Тихонов

За Гомборами скитаясь, 
          миновал Телав вечерний, 
Аллавердской ночью синей 
          схвачен праздника кольцом. 
Чихиртмой, очажным дымом 
          пахли жаркие харчевни, 
Над стенаньями баранов с перепуганным 
     лицом. 
  
Люди чавкали и пели с кахетинскою 
     истомой 
И шумели по–хевсурски под навесами в 
     кустах. 
Мчались всадники с шестами, и горящая 
     солома 
Освещала все сучки нам на танцующих 
     шестах. 
  
И, скользя в крови бараньей, 
          шел, на шкуры наступал я, 
И волненье очень смутно 
                стало шириться во мне, 
Было поднято гуденьем и в гуденье 
     уплывало 
Мое тело, словно рыба, оглушенная во 
     сне. 
  
Больше не было покоя 
          в дымах, пахнувших металлом, 
Ни в навесах сумасшедших, 
           ни в ударах черных ног, – 
Это старый бурый бубен 
          бесновался, клокотал он, 
Бормотал, гудел, он 
          бурю бурным волоком волок. 
  
И упал я в этот бубен, что, 
     владычествуя, 
                                     
     выплыл, 
Я забыл другие ночи, мысли дымные 
     клубя, 
И руками рвал я мясо, пил из рога, 
                         пел я хрипло, 
Сел я рядом с тамадою, непохожий на 
     себя. 
  
     Словно горец в шапке черной, 
     И в горах остался дом, 
     Но в такой трущобе горной, 
     Что найдешь его с трудом. 
  
     Проходил я через клочья 
     Пен речных, леса и лед, 
     Бурый бубен этой ночи 
     Мне всю память отобьет. 
  
     Чтоб забыл я все потоки, 
     Все пути в ночи и днем, 
     Чтоб смотрел я лишь на щеки, 
     Окрыленные огнем; 
  
     Чтоб свои свихнул я плечи 
     Среди каменных могил, 
     Чтобы, ночь очеловечив, 
     С ней, как с другом, говорил, – 
  
     В этой роще поредевшей, 
     Этот праздник не виня, – 
     О не пившей и не евшей, 
     Не смотревшей на меня. 
  
Вдруг людей в одеждах серых 
               породила темнота, 
Скромность их почти пугала 
               среди праздничной орды, 
Даже голос был особый, даже поступь их 
     не та, 
Будто вышли рыболовы 
              в край, где не было воды. 
  
То слепые музыканты разом подняли 
     смычки, 
Заиграли и запели, разевая узко рот, 
Точно вдруг из трав зеленых 
               встали жесткие сверчки, 
     – 
Я читал на лицах знаки непонятных нам 
     забот. 
  
Тут слепые музыканты затянули тонкий 
     стих, 
Ночь стояла в этих людях, как высокая 
     вода, 
Но прошел, как зрячий, бубен 
               сквозь мелодию слепых, 
И увидел я: на шлеме след оставила 
     звезда, 
  
На линялом, нищем шлеме у слепого 
     одного, 
Что сидел совсем поодаль, пояс тихо 
     теребя. 
И на шлем я загляделся непонятно 
     отчего, 
Встал я рядом с тамадою, непохожий на 
     себя. 
  
     Словно был я партизаном 
     В алазанской стороне 
     И теперь увидел заново 
     Этот край, знакомый мне. 
  
     Как, ломая хрупкий иней 
     И над пропастью скользя, 
     К аллавердской ночи синей 
     С гор спускаются друзья. 
  
     За хевсурскими быками 
     Кони пшавов на гребне, 
     С Алазани рыбаками 
     Гор охотники в родне. 
  
     Словно шел я убедиться, 
     Что измятый, старый шлем 
     Был воинственною птицей, 
     Приносившей счастье всем. 
  
     Что, храня теперь слепого 
     В алазанской стороне, 
     Он, как дружеское слово, 
     Сквозь года кивает мне. 
  
Подходил рассвет, и роща отгремела и 
     погасла, 
Мир вставал седым и хмурым, 
              бубен умер на заре, 
Запах пота и полыни, в угли пролитого 
     масла, 
Птицы крик – и в роще сизый 
              след поводьев на коре. 
  
Обнажились вмиг вершины, 
              словно их несли на блюде 
И закрыли облаками от объевшихся 
     гостей, 
А под бурками вповалку 
              непробудно спали люди, 
Как орехи, волей вихря послетавшие с 
     ветвей. 
  
Ниже, в сторону Телава, спали лошади, 
     упавши, 
Спали угли, в синь свернувшись, 
                        спали арбы и 
     шатры, 
Спали буйволы, как будто 
              были сделаны из замши, 
Немудреные игрушки кахетинской детворы. 
  
За Гомборами скитаясь, 
              миновав Телав вечерний, 
Я ночные Алла–Верды 
            видел в пышности во всей, 
Дождь накрапывал холодный, 
              серебром и старой чернью 
Отчеканенные, спали лица добрые друзей. 
  
Я наткнулся на барана с посиневшими 
     щеками, 
Весь в репейнике предсмертном, 
              грязным боком терся он 
О забытую попону, о кусты, о ржавый 
     камень, 
И зари клинок тончайший 
              был над шеей занесен. 
  
          1935


Популярные стихи

Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «Похороны Бобо»
Николай Некрасов
Николай Некрасов «Прости»
Вероника Тушнова
Вероника Тушнова «Не отрекаются любя»
Константин Симонов
Константин Симонов «Пять страниц»
Пётр Вяземский
Пётр Вяземский «Первый снег»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Ты мне сказала»