Николай Некрасов

Николай Некрасов

1 
  
«Однажды, зимним вечерком» 
Я перепуган был звонком, 
Внезапным, властным... Вот опять! 
Зачем и кто - как угадать? 
Как сладить с бедной головой, 
Когда врывается толпой 
В нее тревожных мыслей рой? 
  
Вечерний звон! вечерний звон! 
Как много дум наводит он! 
  
За много лет всю жизнь мою 
Припомнил я в единый миг, 
Припомнил каждую статью 
И содержанье двух-трех книг, 
Мной сочиненных. Вспоминал 
Я также то, где я бывал, 
О чем и с кем вступал я в спор; 
А звон неумолим и скор, 
Меж тем на миг не умолкал, 
Пока я брюки надевал... 
  
О невидимая рука! 
Не обрывай же мне звонка! 
Тотчас я силы соберу, 
Зажгу свечу - и отопру. 
Гляжу - чуть теплится камин. 
Невинный «Модный магазин» 
(Издательницы Софьи Мей) 
И письма - память лучших дней - 
Жены теперешней моей, 
Когда, наивна и мила, 
Она невестою была, 
И начатый недавно труд, 
И мемуары - весом в пуд, 
И приглашенья двух вельмож, 
В дома которых был я вхож, 
До прейскуранта крымских вин - 
Всё быстро бросил я в камин! 
И если б истребленья дух 
Насытить время я имел, 
Камин бы долго не потух. 
Но колокольчик мой звенел 
Что миг - настойчивей и злей. 
Пылай, камин! Гори скорей, 
Записок толстая тетрадь! 
Пора мне гостя принимать... 
  
Ну, догорела! Выхожу 
В гостиную - и нахожу 
Жену... О, верная жена! 
Ни слез, ни жалоб, лишь бледна. 
Блажен, кому дана судьбой 
Жена с геройскою душой, 
Но тот блаженней, у кого 
Нет близких ровно никого... 
«Не бойся ничего! поверь, 
Всё пустяки!» - шепчу жене, 
Но голос изменяет мне. 
Иду - и отворяю дверь... 
Одно из славных русских лиц 
Со взором кротким без границ, 
Полуопущенным к земле, 
С печатью тайны на челе, 
Тогда предстал передо мной 
Администратор молодой. 
Не только этот грустный взор, 
Формально всё - до звука шпор 
Так деликатно было в нем, 
Что с этим тактом и умом 
Он даже больше был бы мил, 
Когда бы меньше был уныл. 
Кивнув угрюмо головой, 
Я указал ему на стул, 
Не сел он; стоя предо мной, 
Он лист бумаги развернул 
И подал мне. Я прочитал 
И ожил - духом просиял! 
  
Вечерний звон, вечерний звон! 
Как много дум наводит он! 
Порой таких ужасных дум, 
Что и действительность сама 
Не помрачает так ума, 
Напротив, возвращает ум! 
  
«Судить назначено меня 
При публике, при свете дня!- 
Я крикнул весело жене.- 
Прочти, мой друг! Поди ко мне!» 
Жена поспешно подошла 
И извещение прочла: 
«Понеже в вашей книге есть 
Такие дерзкие места, 
Что оскорбилась чья-то честь 
И помрачилась красота, 
То вас за дерзость этих мест 
Начальство отдало под суд, 
А книгу взяло под арест». 
И дальше чин и подпись тут. 
Я сущность передал - но слог... 
Я слога передать не мог! 
Когда б я слог такой имел, 
Когда б владел таким пером, 
Я не дрожал бы, не бледнел 
Перед нечаянным звонком... 
  
Заметив радость, а не злость 
В лице моем, почтенный гость 
Любезно на меня взглянул. 
Вновь указав ему на стул, 
Я папиросу предложил, 
Он сел и скромно закурил. 
Тогда беседа началась 
О том, как многое у нас 
Несовершенно; как далек 
Тот вожделенный идеал, 
Какого всякий бы желал 
Родному краю: нет дорог, 
В торговле плутни и застой, 
С финансами хоть волком вой, 
Мужик не чувствует добра, 
Et caetera, et caetera... 
Уж час в беседе пролетел, 
А не коснулись между тем 
Мы очень многих важных тем, 
Но тут огарок догорел, 
Дымясь,- и вдруг расстались мы 
Среди зловония и тьмы. 
  
      2 
  
Ну, суд так суд! В судебный зал 
Сберется грозный трибунал, 
Придут враги, придут друзья, 
Предстану - обвиненный - я, 
И этот труд, горячий труд 
Анатомировать начнут! 
  
Когда я отроком блуждал 
По тихим волжским берегам, 
«Суд в подземелье» я читал, 
Жуковского поэму,- там, 
Что стих, то ужас: темный свод 
Грозя обрушиться, гнетет; 
Визжа, заржавленная дверь 
Поет: «Не вырвешься теперь!» 
И ряд угрюмых клобуков 
При бледном свете ночников, 
Кивая, вторит ей в ответ: 
«Преступнику спасенья нет!» 
Потом, я помню, целый год 
Во сне я видел этот свод, 
Монахов, стражей, палачей; 
И живо так в душе моей 
То впечатленье детских дней, 
Что я и в зрелые года 
Боюсь подземного суда. 
Вот почему я ликовал, 
Когда известье прочитал, 
Что гласно буду я судим, 
Хоть утверждают: гласность - дым. 
Оно конечно: гласный суд - 
Всё ж суд. Притом же, говорят, 
Там тоже спуску не дают; 
Посмотрим, в чем я виноват. 
(Сажусь читать, надев халат.) 
  
Каких задач, каких трудов 
Для человеческих голов 
Враждебный рок не задавал? 
Но, литератор прежних дней! 
Ты никогда своих статей 
С подобным чувством не читал, 
Как я в ту роковую ночь. 
Скажу вам прямо - скрытность прочь,- 
Я с точки зрения судьи 
Всю ночь читал мои статьи. 
И нечто странное со мной 
Происходило... Боже мой! 
То, оправданья подобрав, 
Я говорил себе: я прав! 
То сам себя воображал 
Таким злодеем, что дрожал 
И в зеркало гляделся я... 
Занятье скверное, друзья! 
  
Примите добрый мой совет, 
Писатели грядущих лет! 
Когда постигнет вас беда, 
Да будет чужд ваш бедный ум 
Судебно-полицейских дум - 
Оставьте дело до суда! 
Нет пользы голову трудить 
Над тем, что будут говорить 
Те, коих дело обвинять, 
Как наше - книги сочинять. 
А если нервы не уснут 
На милом слове «Гласный суд», 
Подлей побольше рому в чай 
И безмятежно засыпай!.. 
  
      3 
  
Заснул и я, но тяжек сон 
Того, кто горем удручен. 
Во сне я видел, что герой 
Моей поэмы роковой 
С полуобритой головой, 
В одежде арестантских рот 
Вдоль по Владимирке идет. 
А дева, далеко отстав, 
По плечам кудри разметав, 
Бежит за милым, на бегу 
Ныряя по груди в снегу, 
Бежит, и плачет, и поет... 
  
Дитя фантазии моей, 
Не плачь! До снеговых степей, 
Я знаю, дело не дойдет. 
В твоей судьбе средины нет: 
Или увидишь божий свет, 
Или - преступной признана - 
С позором будешь сожжена! 
Итак, молись, моя краса, 
Чтобы по милости твоей 
Не стали наши небеса 
Еще туманней и темней! 
  
Потом другой я видел сон, 
И был безмерно горек он: 
Вхожу я в суд - и на скамьях 
Друзей, родных встречает взор, 
Но не участье в их чертах - 
Негодованье и укор! 
Они мне взглядом говорят: 
«С тобой мы незнакомы, брат!» 
-"Что с вами, милые мои?» - 
Тогда невольно я спросил; 
Но только я заговорил, 
Толпа покинула скамьи, 
И вдруг остался я один, 
Как голый пень среди долин, 
Тогда, отчаяньем объят, 
Я разревелся пред судом 
И повинился даже в том, 
В чем вовсе не был виноват!.. 
  
Проснувшись, долго помышлял 
Я о моем жестоком сне, 
Мужаться слово я давал, 
Но страшно становилось мне: 
Ну, как и точно разревусь, 
От убеждений отрекусь? 
Почем я знаю: хватит сил 
Или не хватит - устоять?.. 
И начал я припоминать, 
Как развивался я, как жил: 
Родился я в большом дому, 
Напоминающем тюрьму, 
В котором грозный властелин 
Свободно действовал один, 
Держа под страхом всю семью 
И челядь жалкую свою; 
Рассказы няни о чертях 
Вносили в душу тот же страх; 
Потом я в корпус поступил 
И там под тем же страхом жил. 
Случайно начал я писать, 
Тут некий образ посещать 
Меня в часы работы стал. 
С пером, со стклянкою чернил 
Он над душой моей стоял, 
Воображенье леденил, 
У мысли крылья обрывал. 
Но не довольно был он строг, 
И я терпел еще за то, 
Что он подчас мой труд берег 
Или вычеркивал не то. 
И так писал я двадцать лет, 
И вышел я такой поэт, 
Каким я выйти мог... Да, да! 
Грозит последняя беда... 
Пошли вам бог побольше сил! 
Меня же так он сотворил, 
Что мимо будки городской 
Иду с стесненною душой, 
И, право, я не поручусь, 
Что пред судом не разревусь... 
  
      4 
  
Не так счастливец молодой 
Идет в таинственный покой, 
Где, нетерпения полна, 
Младая ждет его жена, 
С каким я трепетом вступал 
В тот роковой, священный зал, 
Где жизнь, и смерть, и честь людей 
В распоряжении судей. 
Герой - а я теперь герой - 
Быть должен весь перед тобой, 
О публика! во всей красе... 
Итак, любуйся: я плешив, 
Я бледен, нервен, я чуть жив, 
И таковы почти мы все. 
Но ты не думай, что тебя 
Хочу разжалобить: любя 
Свой труд, я вовсе не ропщу, 
Я сожалений не ищу; 
«Коварный рок», «жестокий рок» 
Не больше был ко мне жесток, 
Как и к любому бедняку. 
То правда: рос я не в шелку, 
Под бурей долго я стоял, 
Меня тиранила нужда, 
Гнела любовь, гнела вражда; 
Мне граф  мораль читал, 
И цензор слог мой исправлял, 
Но не от этих общих бед 
Я слаб и хрупок как скелет. 
Ты знаешь, я - «любимец муз», 
А невозможно рассказать, 
Во что обходится союз 
С иною музой; благодать 
Тому, чья муза не бойка: 
Горит он редко и слегка. 
Но горе, ежели она 
Славолюбива и страстна. 
С железной грудью надо быть, 
Чтоб этим ласкам отвечать, 
Объятья эти выносить, 
Кипеть, гореть - и погасать, 
И вновь гореть - и снова стыть. 
Довольно! Разве досказать, 
Удобный случай благо есть, 
Что я, когда начну писать, 
Перестаю и спать, и есть... 
  
Не то чтоб ощутил я страх, 
Когда уселись на местах 
И судьи и народ честной, 
Интересующийся мной, 
И приготовился читать 
Тот, чье призванье - обвинять; 
Но живо вспомнил я тогда 
Счастливой юности года, 
Когда придешь, бывало, в класс 
И знаешь: сечь начнут сейчас! 
  
Толпа затихла, начался 
Доклад - и длился два часа... 
  
Я в деле собственном моем, 
Конечно, не судья; но в том, 
Что обвинитель мой читал, 
Своей статьи я не узнал. 
Так пахарь был бы удивлен, 
Когда бы рожь посеял он, 
А уродилось бы зерно 
Ни рожь, ни греча, ни пшено - 
Ячмень колючий, и притом 
Наполовину с дурманом! 
О прокурор! ты не статью, 
Ты душу вывернул мою! 
Слагая образы мои, 
Я только голосу любви 
И строгой истины внимал, 
А ты так ясно доказал, 
Что я законы нарушал! 
  
Но где ж не грозен прокурор?.. 
Смягченный властию судей, 
Не так был грозен приговор: 
Без поэтических затей, 
Не на утесе вековом, 
Где море пенится кругом 
И бьется жадною волной 
О стены башни крепостной, - 
На гаупвахте городской, 
Под вечным смрадом тютюна, 
Я месяц высидел сполна... 
Там было сыро; по углам 
Белела плесень; по стенам 
Клопы гуляли; в щели рам 
Дул ветер, порошил снежок. 
Сиди-посиживай, дружок! 
Я спать здоров, но сон был плох 
По милости проклятых блох. 
Другая, горшая беда: 
В мой скромный угол иногда 
Являлся гость: дебош ночной 
Свершив, гвардейский офицер, 
Любезный, статный, молодой 
И либеральный выше мер, 
День-два беседовал со мной. 
Уйдет один, другой придет 
И те же басенки плетет... 
  
Блоха - бессонница - тютюн - 
Усатый офицер-болтун - 
Тютюн - бессонница - блоха - 
Всё это мелочь, чепуха! 
Но веришь ли, читатель мой! 
Так иногда с блохами бой 
Был тошен; смрадом тютюна 
Так жизнь была отравлена, 
Так больно клоп меня кусал 
И так жестоко донимал 
Что день, то новый либерал, 
Что я закаялся писать... 
Бог весть, увидимся ль опять!.. 
  
      Эпилог 
  
Зимой поэт молчал упорно, 
Зимой писать охоты нет, 
Но вот дохнула благотворно 
Весна - не выдержал поэт! 
Вновь пишет он, призванью верен. 
Пиши, но будь благонамерен! 
И не рискуй опять попасть 
На гаупвахту или в часть! 
  
          1866

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Геннадий Шпаликов
Геннадий Шпаликов «Ничего не получалось»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Среди любовью слывшего...»
Давид Самойлов
Давид Самойлов «Таланты»
Игорь Северянин
Игорь Северянин «Двусмысленная слава»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Зашумит ли клеверное поле...»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Добрый принц»