Николай Некрасов

Николай Некрасов

Почтеннейшая публика! на днях 
Случилося в столице нашей чудо: 
Остался некто без пяти в червях, 
Хоть  - знают все  - играет он не худо. 
О том твердит теперь весь Петербург. 
«Событие вне всякого другого!» 
Трагедию какой-то драматург, 
На пользу поколенья молодого, 
Сбирается состряпать из него... 
Разумный труд! Заслуги, удальство 
Похвально петь; но всё же не мешает 
Порою и сознание грехов, 
Затем что прегрешение отцов 
Для их детей спасительно бывает. 
Притом для нас не стыдно и легко 
В ошибках сознаваться  - их немного, 
А доблестей  - как милостей у бога... 
  
Из черного французского трико 
Жилеты, шелком шитые, недавно 
В чести и в моде  - в самом деле 
     славно! 
  
Почтенный муж шестидесяти лет 
Женился на девице в девятнадцать 
(На днях у них парадный был обед, 
Не мог я, к сожаленью, отказаться); 
Немножко было грустно. Взор ея 
Сверкал, казалось, скрытыми слезами 
И будто что-то спрашивал. Но я 
Отвык, к несчастью, тешиться мечтами, 
И мне ее не жалко. Этот взор 
Унылый, длинный; этот вздох глубокий - 
Кому они? - Любезник и танцор, 
Гремящий саблей, статный и высокий - 
Таков был пансионный идеал 
Моей девицы... Что ж! распорядился 
Иначе случай... 
  
                    Маскарад и бал 
В собранье был и очень долго длился. 
Люблю я наши маскарады; в них, 
Не говоря о прелестях других, 
Образчик жизни петербургско-русской, 
Так ловко переделанной с французской. 
  
Уныло мы проходим жизни путь, 
Могло бы нас будить одно  - искусство, 
Но редко нам разогревает грудь 
Из глубины поднявшееся чувство, 
Затем что наши русские певцы 
Всем хороши, да петь не молодцы, 
Затем что наши русские мотивы, 
Как наша жизнь, и бедны и сонливы, 
И тяжело однообразье их, 
Как вид степей пустынных и нагих. 
  
О, скучен день и долог вечер наш! 
Однообразны месяцы и годы, 
Обеды, карты, дребезжанье чаш, 
Визиты, поздравленья и разводы - 
Вот наша жизнь. Ее постылый шум 
С привычным равнодушьем ухо внемлет, 
И в действии пустом кипящий ум 
Суров и сух, а сердце глухо дремлет; 
И свыкшись с положением таким, 
Другого мы как будто не хотим, 
Возможность исключений отвергаем 
И, словно по профессии, зеваем... 
Но - скучны отступления! 
  
                          Чудак! 
Знакомый мне, в прошедшую субботу 
Сошел с ума... А был он не дурак 
И тысяч сто в год получал доходу, 
Спокойно жил, доволен и здоров, 
Но обошли его по службе чином, 
И вдруг -  уныл, задумчив и суров - 
Он стал страдать славяно-русским 
     сплином; 
И наконец, в один прекрасный день, 
Тайком от всех, одевшись наизнанку 
В отличия, несвойственные рангу, 
Пошел бродить по улицам, как тень, 
Да и пропал. Нашли на третьи сутки, 
Когда сынком какой-то важной утки 
Уж он себя в припадках величал 
И в совершенстве кошкою кричал, 
Стараясь всех  уверить в то же время, 
Что чин большой есть тягостное бремя, 
И служит он, ей-ей, не для себя, 
Но только благо общее любя... 
  
История другая в том же роде 
С одним примерным юношей была: 
Женился он для денег на уроде, 
Она - для денег за него пошла, 
И что ж? - о срам! о горе! - оказалось, 
Что им обоим только показалось; 
Она была как нищая бедна, 
И беден был он так же, как она. 
Не вынес он нежданного удара 
И впал в хандру; в чахотке слег в 
     постель, 
И не прожить ему пяти недель. 
А нежный тесть, неравнодушно глядя 
На муки завербованного зятя 
И положенье дочери родной, 
Винит во всем «натуришку гнилую» 
И думает: «Для дочери другой 
Я женишка покрепче завербую». 
  
Собачка у старухи Хвастуновой 
Пропала, а у скряги Сурмина 
Бежала гувернантка - ищет новой. 
О том и о другом извещена 
Столица чрез известную газету; 
Явилась тотчас разных свойств и лет 
Тьма гувернанток, а собаки нет. 
  
Почтенный и любимый господин, 
Прославившийся емкостью желудка, 
Безмерным истребленьем всяких вин 
И исступленной тупостью рассудка, 
Объелся и скончался... Был на днях 
Весь город на его похоронах. 
О доблестях покойника рыдая, 
Какой-то друг три речи произнес, 
И было много толков, много слез, 
Потом была пирушка - и большая! 
На голову обжоры непохож, 
Был полон погреб дорогих бутылок. 
И длился до заутрени кутеж... 
При дребезге ножей, бокалов, вилок 
Припоминали добрые дела 
Покойника, хоть их, признаться, было 
Весьма немного; но обычай милый 
Святая Русь доныне сберегла: 
Ко всякому почтенье за могилой - 
Ведь мертвый нам не может сделать зла! 
Считается напомнить неприличным, 
Что там-то он ограбил сироту, 
А вот тогда-то пойман был с поличным. 
Зато добра малейшую черту 
Тотчас с большой горячностью подхватят 
И разовьют, так истинно скорбя, 
Как будто тем скончавшемуся платят 
За то, что их избавил от себя! 
Поговорив - нечаянно напьются, 
Напившися - слезами обольются, 
И в эпитафии напишут: «Человек 
Он был такой, какие ныне редки!» 
И так у нас идет из века в век, 
И с нами так поступят наши детки... 
  
Литературный вечер был; на нем 
Происходило чтенье. Важно, чинно 
Сидели сочинители кружком 
И наслаждались мудростью невинной 
Отставшей знаменитости. Потом 
Один весьма достойный сочинитель 
Тетрадицу поспешно развернул 
И три часа - о изверг, о мучитель! - 
Читал, читал и - даже сам зевнул, 
Не говоря о жертвах благосклонных, 
С четвертой же страницы усыпленных. 
Их разбудил восторженный поэт; 
Он с места встал торжественно и строго, 
Глаза горят, в руках тетради нет, 
Но в голове так много, много, много... 
Рекой лились гремучие стихи, 
Руками он махал, как исступленный. 
Слыхал я в жизни много чепухи 
И много дичи видел во вселенной, 
А потому я не был удивлен... 
Ценителей толпа рукоплескала, 
Младой поэт отвесил им поклон 
И всё прочел торжественно с начала. 
Затем как раз и к делу приступить 
Пришла пора. К несчастью, есть и пить 
В тот вечер я не чувствовал желанья, 
И вон ушел тихонько из собранья. 
А пили долго, говорят, потом, 
И говорили горячо о том, 
Что движемся мы быстро с каждым часом 
И дурно, к сожаленью, в нас одно, 
Что небрежем отечественным квасом 
И любим иностранное вино. 
  
На петербургских барынь и девиц 
Напал недуг свирепый и великий: 
Вскружился мир чиновниц полудикий 
И мир ручных, но недоступных львиц. 
Почто сия на лицах всех забота? 
Почто сей шум, волнение умов? 
От Невского до Козьего болота, 
От Козьего болота до Песков, 
От пестрой и роскошной Миллионной 
До Выборгской унылой стороны - 
Чем занят ум мужей неугомонно? 
Чем души жен и дев потрясены?? 
Все женщины, от пресловутой Ольги 
Васильевны, купчихи в сорок лет, 
До той, которую воспел поэт 
(Его уж нет), помешаны на польке! 
Предчувствие явления ея 
В атмосфере носилося заране. 
Она теперь у всех на первом плане 
И в жизни нашей главная статья; 
О ней и меж великими мужами 
Нередко пренья, жаркий спор кипит, 
И старец, убеленный сединами, 
О ней с одушевленьем говорит. 
Она в одной сорочке гонит с ложа 
Во тьме ночной прелестных наших дев, 
И дева пляшет, общий сон тревожа, 
А горничная, барышню раздев, 
В своей каморке производит то же. 
Достойнейший сын века своего, 
Пустейший франт, исполнен гордой силой, 
Ей предан без границ - и для него 
Средины нет меж полькой и могилой! 
Проникнувшись великостью труда 
И важностью предпринятого дела, 
Как гладиатор в древние года, 
С ней борется он ревностно и смело... 
Когда б вы не были, читатель мой, 
Аристократ - и побывать в танцклассе 
У Кессених решилися со мной, 
Оттуда вы вернулись бы в экстазе, 
С утешенной и бодрою душой. 
О юношество милое! Тебя ли 
За хилость и недвижность упрекнуть? 
Не умерли в тебе и не увяли 
Младые силы, не зачахла грудь, 
И сила там кипит твоя просторно, 
Где всё тебе по сердцу и покорно. 
И, гордое могуществом своим, 
Довольно ты своею скромной долей: 
Твоим порывам смелым и живым 
Такое нужно поприще - не боле, 
И тратишь ты среди таких тревог 
Души всю силу и всю силу ног... 
  
          20 февраля 1845


Популярные стихи

Вера Инбер
Вера Инбер «Залпы Победы»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Сатана»
Андрей Дементьев
Андрей Дементьев «Баллада о любви»
Иосиф Бродский
Иосиф Бродский «Два часа в резервуаре»
Николай Рыленков
Николай Рыленков «Куда ни посмотришь — родные...»