Николай Некрасов

Николай Некрасов

Как человек разумной середины, 
Он многого в сей жизни не желал: 
Перед обедом пил настойку из рябины 
И чихирем обед свой запивал. 
У Кинчерфа заказывал одежду 
И с давних пор (простительная страсть) 
Питал в душе далекую надежду 
В коллежские асессоры попасть, - 
Затем, что был он крови не боярской 
И не хотел, чтоб в жизни кто-нибудь 
Детей его породой семинарской 
Осмелился надменно попрекнуть. 
  
Был с виду прост, держал себя сутуло, 
Смиренно всё судьбе предоставлял, 
Пред старшими подскакивал со стула 
И в робость безотчетную впадал, 
С начальником ни по каким причинам - 
Где б ни было - не вмешивался в спор, 
И было в нем всё соразмерно с чином - 
Походка, взгляд, усмешка, разговор. 
Внимательным, уступчиво-смиренным 
Был при родных, при теще, при жене, 
Но поддержать умел пред подчиненным 
Достоинство чиновника вполне; 
Мог и распечь при случае (распечь-то 
Мы, впрочем, все большие мастера), 
Имел даже значительное нечто 
В бровях... 
  
             Теперь тяжелая пора! 
С тех дней, как стал пытливостью 
     рассудка 
Тревожно-беспокойного наш век 
Задерживать развитие желудка, 
Уже не тот и русский человек. 
Выводятся раскормленные туши, 
Как ни едим геройски, как ни пьем, 
И хоть теперь мы так же бьем баклуши, 
Но в толщину от них уже нейдем. 
И в наши дни, читатель мой любезный, 
Лишь где-нибудь в коснеющей глуши 
Найдете вы, по благости небесной, 
Приличное вместилище души. 
  
Но мой герой - хоть он и шел за веком - 
Больных влияний века избежал 
И был таким, как должно, человеком: 
Ни тощ, ни толст. Торжественно лежал 
Мясистый, двухэтажный подбородок 
В воротничках, - но промежуток был 
Меж головой и грудью так короток, 
Что паралич - увы! - ему грозил. 
Спина была - уж сказано - горбата, 
И на ногах (шепну вам на ушко: 
Кривых немножко - нянька виновата!) 
Качалося солидное брюшко... 
  
Сирот и вдов он не был благодетель, 
Но нищим иногда давал гроши 
И называл святую добродетель 
Первейшим украшением души. 
О ней твердил в семействе беспрерывно, 
Но не во всем ей следовал подчас 
И извинял грешки свои наивно 
Женой, детьми, как многие из нас. 
  
По службе вел дела свои примерно 
И не бывал за взятки под судом, 
Но (на жену, как водится) в Галерной 
Купил давно пятиэтажный дом. 
И радовал родительскую душу 
Сей прочный дом - спокойствия залог. 
И на Фому, Ванюшу и Феклушу 
Без сладких слез он посмотреть не 
     мог... 
  
Вид нищеты, разительного блеска 
Смущал его - приличье он любил. 
От всяких слов, произносимых резко, 
Он вздрагивал и тотчас уходил. 
К писателям враждой - не беспричинной - 
Пылал... бледнел и трясся сам не свой, 
Когда из них какой-нибудь бесчинный 
Ласкаем был чиновною рукой. 
За лишнее считал их в мире бремя, 
Звал книги побасенками: «Читать - 
Не то ли же, что праздно тратить время? 
А праздность - всех пороков наших мать» 
     - 
Так говорил ко благу подчиненных 
(Мысль глубока, хоть и весьма стара) 
И изо всех открытий современных 
Знал только консоляцию.... 
  
                      Пора 
Мне вам сказать, что, как чиновник 
     дельный 
И совершенно русский человек, 
Он заражен был страстью той смертельно, 
Которой все заражены в наш век, 
Которая пустить успела корни 
В обширном русском царстве глубоко 
С тех пор, как вист в потеху нашей 
     дворни 
Мы отдали... «Приятно и легко 
Бегут часы за преферансом; право, 
Кто выдумал - был малый c головой» - 
Так иногда, прищурившись лукаво, 
Говаривал почтенный наш герой. 
И выше он не ведал наслаждений... 
Как он играл? .. Серьезная статья! 
Решить вопрос сумел бы разве гений, 
Но так и быть, попробую и я. 
  
Когда обед оканчивался чинный, 
Крестясь, гостям хозяин руки жал 
И, приказав поставить стол в гостиной, 
С улыбкой добродушной замечал: 
«Что, господа, сразиться бы не дурно? 
Жизнь коротка, а нам не десять лет!» 
Над ним неслось тогда дыханье бурно, 
И - вдохновен  - он забывал весь свет, 
Жену, детей; единой предан страсти, 
Молчал как жрец, бровями шевеля, 
И для него тогда в четыре масти 
Сливалось всё - и небо и земля! 
  
Вне карт не знал, не слышал и не видел 
Он ничего, - но помнил каждый приз... 
Прижимистых и робких ненавидел, 
Но к храбрецам, готовым на ремиз, 
Исполнен был глубокого почтенья. 
При трех тузах, при даме сам-четверт 
Козырной  - в вист ходил без опасенья. 
В несчастье был, как многие, нетверд: 
Ощипанной подобен куропатке, 
Угрюм, сердит, ворчал, повеся нос, 
А в счастии любил при каждой взятке 
Пристукивать и говорил: А что-с?» 
  
Острил, как все острят или острили, 
И замечал при выходе с бубен: 
«Ну, Петр Кузмич! недаром вы служили 
Пятнадцать лет  - вы знаете закон! 
Валетов, дам красивых, но холодных 
Пушил слегка, как все; но никогда 
Насчет тузов и прочих карт почетных 
Не говорил ни слова... 
  
                     Господа! 
Быть может, здесь надменно вы зевнете 
И повесть благонравную мою 
В подробностях излишних упрекнете... 
Ответ готов: не пустяки пою! 
  
Пою, что Русь и тешит и чарует, 
Что наши дни  - как средние века 
Крестовые походы  - знаменует, 
Чем наша жизнь полна и глубока 
(Я не шучу  - смотрите в оба глаза), 
Чем от «Москвы родной» до Иртыша, 
От"финских скал» до «грозного Кавказа» 
Волнуется славянская душа!!. 
  
Притом я сам страсть эту уважаю,- 
Я ею сам восторженно киплю, 
И хоть весьма несчастно прикупаю, 
Но вечеров без карт я не терплю 
И, где их нет, постыдно засыпаю... 
  
Что ж делать нам?.. Блаженные отцы 
И деды наши пировать любили, 
Весной садили лук и огурцы, 
Волков и зайцев осенью травили, 
Их увлекал, их страсти шевелил 
Паратый пес, статистый иноходец; 
Их за столом и трогал и смешил 
Какой-нибудь наряженный уродец. 
Они сидеть любили за столом, 
И было им и любо и доступно 
Перепивать друг друга и потом, 
Повздоривши по-русски, дружелюбно 
Вдруг утихать и засыпать рядком. 
Но мы забав отцов не понимаем 
(Хоть мало, всё ж мы их переросли), 
Что ж делать нам?.. Играть!.. И мы 
     играем, 
И благо, что занятие нашли,- 
Сидеть грешно и вредно сложа руки... 
  
В неделю раз, пресытившись игрой, 
В театр Александринский, ради скуки, 
Являлся наш почтеннейший герой. 
Удвоенной ценой за бенефисы 
Отечественный гений поощрял, 
Но звание актера и актрисы 
Постыдным, по преданию, считал. 
Любил пальбу, кровавые сюжеты, 
Где при конце карается порок... 
И, слушая скоромные куплеты, 
Толкал жену легонько под бочок. 
  
Любил шепнуть в антракте плотной даме 
(Всему научит хитрый Петербург), 
Что страсти и движенье нужны в драме 
И что Шекспир  - великий драматург,- 
Но, впрочем, не был твердо в том уверен 
И через час другое подтверждал,- 
По службе быв всегда благонамерен, 
Он прочее другим предоставлял. 
  
Зато, когда являлася сатира, 
Где автор  - тунеядец и нахал - 
Честь общества и украшенье мира, 
Чиновников, за взятки порицал,- 
Свирепствовал он, не жалея груди, 
Дивился, как допущена в печать 
И как благонамеренные люди 
Не совестятся видеть и читать. 
С досады пил (сильна была досада!) 
В удвоенном количестве чихирь 
И говорил, что авторов бы надо 
За дерзости подобные - в Сибирь! .. 
  
          1844