Николай Некрасов

Николай Некрасов

Как человек разумной середины, 
Он многого в сей жизни не желал: 
Перед обедом пил настойку из рябины 
И чихирем обед свой запивал. 
У Кинчерфа заказывал одежду 
И с давних пор (простительная страсть) 
Питал в душе далекую надежду 
В коллежские асессоры попасть, - 
Затем, что был он крови не боярской 
И не хотел, чтоб в жизни кто-нибудь 
Детей его породой семинарской 
Осмелился надменно попрекнуть. 
  
Был с виду прост, держал себя сутуло, 
Смиренно всё судьбе предоставлял, 
Пред старшими подскакивал со стула 
И в робость безотчетную впадал, 
С начальником ни по каким причинам - 
Где б ни было - не вмешивался в спор, 
И было в нем всё соразмерно с чином - 
Походка, взгляд, усмешка, разговор. 
Внимательным, уступчиво-смиренным 
Был при родных, при теще, при жене, 
Но поддержать умел пред подчиненным 
Достоинство чиновника вполне; 
Мог и распечь при случае (распечь-то 
Мы, впрочем, все большие мастера), 
Имел даже значительное нечто 
В бровях... 
  
             Теперь тяжелая пора! 
С тех дней, как стал пытливостью 
     рассудка 
Тревожно-беспокойного наш век 
Задерживать развитие желудка, 
Уже не тот и русский человек. 
Выводятся раскормленные туши, 
Как ни едим геройски, как ни пьем, 
И хоть теперь мы так же бьем баклуши, 
Но в толщину от них уже нейдем. 
И в наши дни, читатель мой любезный, 
Лишь где-нибудь в коснеющей глуши 
Найдете вы, по благости небесной, 
Приличное вместилище души. 
  
Но мой герой - хоть он и шел за веком - 
Больных влияний века избежал 
И был таким, как должно, человеком: 
Ни тощ, ни толст. Торжественно лежал 
Мясистый, двухэтажный подбородок 
В воротничках, - но промежуток был 
Меж головой и грудью так короток, 
Что паралич - увы! - ему грозил. 
Спина была - уж сказано - горбата, 
И на ногах (шепну вам на ушко: 
Кривых немножко - нянька виновата!) 
Качалося солидное брюшко... 
  
Сирот и вдов он не был благодетель, 
Но нищим иногда давал гроши 
И называл святую добродетель 
Первейшим украшением души. 
О ней твердил в семействе беспрерывно, 
Но не во всем ей следовал подчас 
И извинял грешки свои наивно 
Женой, детьми, как многие из нас. 
  
По службе вел дела свои примерно 
И не бывал за взятки под судом, 
Но (на жену, как водится) в Галерной 
Купил давно пятиэтажный дом. 
И радовал родительскую душу 
Сей прочный дом - спокойствия залог. 
И на Фому, Ванюшу и Феклушу 
Без сладких слез он посмотреть не 
     мог... 
  
Вид нищеты, разительного блеска 
Смущал его - приличье он любил. 
От всяких слов, произносимых резко, 
Он вздрагивал и тотчас уходил. 
К писателям враждой - не беспричинной - 
Пылал... бледнел и трясся сам не свой, 
Когда из них какой-нибудь бесчинный 
Ласкаем был чиновною рукой. 
За лишнее считал их в мире бремя, 
Звал книги побасенками: «Читать - 
Не то ли же, что праздно тратить время? 
А праздность - всех пороков наших мать» 
     - 
Так говорил ко благу подчиненных 
(Мысль глубока, хоть и весьма стара) 
И изо всех открытий современных 
Знал только консоляцию.... 
  
                      Пора 
Мне вам сказать, что, как чиновник 
     дельный 
И совершенно русский человек, 
Он заражен был страстью той смертельно, 
Которой все заражены в наш век, 
Которая пустить успела корни 
В обширном русском царстве глубоко 
С тех пор, как вист в потеху нашей 
     дворни 
Мы отдали... «Приятно и легко 
Бегут часы за преферансом; право, 
Кто выдумал - был малый c головой» - 
Так иногда, прищурившись лукаво, 
Говаривал почтенный наш герой. 
И выше он не ведал наслаждений... 
Как он играл? .. Серьезная статья! 
Решить вопрос сумел бы разве гений, 
Но так и быть, попробую и я. 
  
Когда обед оканчивался чинный, 
Крестясь, гостям хозяин руки жал 
И, приказав поставить стол в гостиной, 
С улыбкой добродушной замечал: 
«Что, господа, сразиться бы не дурно? 
Жизнь коротка, а нам не десять лет!» 
Над ним неслось тогда дыханье бурно, 
И - вдохновен  - он забывал весь свет, 
Жену, детей; единой предан страсти, 
Молчал как жрец, бровями шевеля, 
И для него тогда в четыре масти 
Сливалось всё - и небо и земля! 
  
Вне карт не знал, не слышал и не видел 
Он ничего, - но помнил каждый приз... 
Прижимистых и робких ненавидел, 
Но к храбрецам, готовым на ремиз, 
Исполнен был глубокого почтенья. 
При трех тузах, при даме сам-четверт 
Козырной  - в вист ходил без опасенья. 
В несчастье был, как многие, нетверд: 
Ощипанной подобен куропатке, 
Угрюм, сердит, ворчал, повеся нос, 
А в счастии любил при каждой взятке 
Пристукивать и говорил: А что-с?» 
  
Острил, как все острят или острили, 
И замечал при выходе с бубен: 
«Ну, Петр Кузмич! недаром вы служили 
Пятнадцать лет  - вы знаете закон! 
Валетов, дам красивых, но холодных 
Пушил слегка, как все; но никогда 
Насчет тузов и прочих карт почетных 
Не говорил ни слова... 
  
                     Господа! 
Быть может, здесь надменно вы зевнете 
И повесть благонравную мою 
В подробностях излишних упрекнете... 
Ответ готов: не пустяки пою! 
  
Пою, что Русь и тешит и чарует, 
Что наши дни  - как средние века 
Крестовые походы  - знаменует, 
Чем наша жизнь полна и глубока 
(Я не шучу  - смотрите в оба глаза), 
Чем от «Москвы родной» до Иртыша, 
От"финских скал» до «грозного Кавказа» 
Волнуется славянская душа!!. 
  
Притом я сам страсть эту уважаю,- 
Я ею сам восторженно киплю, 
И хоть весьма несчастно прикупаю, 
Но вечеров без карт я не терплю 
И, где их нет, постыдно засыпаю... 
  
Что ж делать нам?.. Блаженные отцы 
И деды наши пировать любили, 
Весной садили лук и огурцы, 
Волков и зайцев осенью травили, 
Их увлекал, их страсти шевелил 
Паратый пес, статистый иноходец; 
Их за столом и трогал и смешил 
Какой-нибудь наряженный уродец. 
Они сидеть любили за столом, 
И было им и любо и доступно 
Перепивать друг друга и потом, 
Повздоривши по-русски, дружелюбно 
Вдруг утихать и засыпать рядком. 
Но мы забав отцов не понимаем 
(Хоть мало, всё ж мы их переросли), 
Что ж делать нам?.. Играть!.. И мы 
     играем, 
И благо, что занятие нашли,- 
Сидеть грешно и вредно сложа руки... 
  
В неделю раз, пресытившись игрой, 
В театр Александринский, ради скуки, 
Являлся наш почтеннейший герой. 
Удвоенной ценой за бенефисы 
Отечественный гений поощрял, 
Но звание актера и актрисы 
Постыдным, по преданию, считал. 
Любил пальбу, кровавые сюжеты, 
Где при конце карается порок... 
И, слушая скоромные куплеты, 
Толкал жену легонько под бочок. 
  
Любил шепнуть в антракте плотной даме 
(Всему научит хитрый Петербург), 
Что страсти и движенье нужны в драме 
И что Шекспир  - великий драматург,- 
Но, впрочем, не был твердо в том уверен 
И через час другое подтверждал,- 
По службе быв всегда благонамерен, 
Он прочее другим предоставлял. 
  
Зато, когда являлася сатира, 
Где автор  - тунеядец и нахал - 
Честь общества и украшенье мира, 
Чиновников, за взятки порицал,- 
Свирепствовал он, не жалея груди, 
Дивился, как допущена в печать 
И как благонамеренные люди 
Не совестятся видеть и читать. 
С досады пил (сильна была досада!) 
В удвоенном количестве чихирь 
И говорил, что авторов бы надо 
За дерзости подобные - в Сибирь! .. 
  
          1844

Поэтическая викторина

Популярные стихи

Николай Некрасов
Николай Некрасов «Вчера, сегодня»
Корней Чуковский
Корней Чуковский «Дженни»
Владимир Маяковский
Владимир Маяковский «Подлиза»
Корней Чуковский
Корней Чуковский «Мойдодыр»
Юрий Визбор
Юрий Визбор «А зима будет большая»
Евгений Евтушенко
Евгений Евтушенко «Колокольчик»
Роберт Рождественский
Роберт Рождественский «Байкальская баллада»