Николай Гумилёв

Николай Гумилёв

Все стихи Николая Гумилёва

11 июля 1911 г.

 

Ты, лукавый ангел Оли,

Ставь серьезней, стань умней!

Пусть Амур девичьей воли,

Кроткий, скромный и неслышный,

Отойдет; а Гименей

Выйдет, радостный и пышный,

С ним дары: цветущий хмель

Да колечко золотое,

Выезд, дом и всё такое,

И в грядущем колыбель.

 

1905, 17 октября

 

Захотелось жабе черной

Заползти на царский трон,

Яд жестокий, яд упорный

В жабе черной затаен.

 

Двор смущенно умолкает,

Любопытно смотрит голь,

Место жабе уступает

Обезумевший король.

 

Чтоб спасти свои седины

И оставшуюся власть

Своего родного сына

Он бросает жабе в пасть.

 

Жаба властвует сердито,

Жаба любит треск и гром.

Пеной черной, ядовитой

Всё обрызгала кругом.

 

После, может быть, прибудет

Победитель темных чар,

Но преданье не забудет

Отвратительный кошмар.

 

 

Credo

 

Сборник «Путь конквистадоров»

 

Откуда я пришел, не знаю…

Не знаю я, куда уйду,

Когда победно отблистаю

В моем сверкающем саду.

 

Когда исполнюсь красотою,

Когда наскучу лаской роз,

Когда запросится к покою

Душа, усталая от грез.

 

Но я живу, как пляска теней

В предсмертный час большого дня,

Я полон тайною мгновений

И красной чарою огня.

 

Мне все открыто в этом мире —

И ночи тень, и солнца свет,

И в торжествующем эфире

Мерцанье ласковых планет.

 

Я не ищу больного знанья

Зачем, откуда я иду.

Я знаю, было там сверканье

Звезды, лобзающей звезду,

 

Я знаю, там звенело пенье

Перед престолом красоты,

Когда сплетались, как виденья,

Святые белые цветы.

 

И жарким сердцем веря чуду,

Поняв воздушный небосклон,

В каких пределах я ни буду,

На все наброшу я свой сон.

 

Всегда живой, всегда могучий,

Влюбленный в чары красоты.

И вспыхнет радуга созвучий

Над царством вечной пустоты.

 

Renvoi

 

Еще ослепительны зори,

И перья багряны у птиц,

И много есть в девичьем взоре

Еще не прочтенных страниц.

 

И линии строги и пышны,

Прохладно дыханье морей,

И звонкими веснами слышны

Вечерние отклики фей.

 

Но греза моя недовольна,

В ней голос тоски задрожал,

И сердцу мучительно больно

От яда невидимых жал.

 

У лучших заветных сокровищ,

Что предки сокрыли для нас,

Стоят легионы чудовищ

С грозящей веселостью глаз.

 

Здесь всюду и всюду пределы

Всему, кроме смерти одной,

Но каждое мертвое тело

Должно быть омыто слезой.

 

Искатель нездешних Америк,

Я отдал себя кораблю,

Чтоб, глядя на брошенный берег,

Шепнуть золотое «люблю!»

 


Поэтическая викторина

Абиссиния

 

Сборник «Шатер»

 

Между берегом буйного Красного Моря

И Суданским таинственным лесом видна,

Разметавшись среди четырех плоскогорий,

С отдыхающей львицею схожа, страна.

 

Север — это болота без дна и без края,

Змеи черные подступы к ним стерегут,

Их сестер-лихорадок зловещая стая,

Желтолицая, здесь обрела свой приют.

 

А над ними насупились мрачные горы,

Вековая обитель разбоя, Тигрэ,

Где оскалены бездны, взъерошены боры

И вершины стоят в снеговом серебре.

 

В плодоносной Амхаре и сеют и косят,

Зебры любят мешаться в домашний табун,

И под вечер прохладные ветры разносят

Звуки песен гортанных и рокота струн.

 

Абиссинец поет, и рыдает багана,

Воскрешая минувшее, полное чар;

Было время, когда перед озером Тана

Королевской столицей взносился Гондар.

 

Под платанами спорил о Боге ученый,

Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом,

Живописцы писали царя Соломона

Меж царицею Савской и ласковым львом.

 

Но, поверив Шоанской изысканной лести,

Из старинной отчизны поэтов и роз

Мудрый слон Абиссинии, негус Негести,

В каменистую Шоа свой троя перенес.

 

В Шоа воины хитры, жестоки и грубы,

Курят трубки и пьют опьяняющий тэдж,

Любят слушать одни барабаны да трубы,

Мазать маслом ружье, да оттачивать меч.

 

Харраритов, Галла, Сомали, Данакилей,

Людоедов и карликов в чаще лесов

Своему Менелику они покорили,

Устелили дворец его шкурами львов.

 

И, смотря на потоки у горных подножий,

На дубы и полдневных лучей торжество,

Европеец дивится, как странно похожи

Друг на друга народ и отчизна его.

 

Колдовская страна! Ты на дне котловины

Задыхаешься, льется огонь с высоты,

Над тобою разносится крик ястребиный,

Но в сияньи заметишь ли ястреба ты?

 

Пальмы, кактусы, в рост человеческий травы,

Слишком много здесь этой паленой травы…

Осторожнее! В ней притаились удавы,

Притаились пантеры и рыжие львы.

 

По обрывам и кручам дорогой тяжелой

Поднимись, и нежданно увидишь вокруг

Сикоморы и розы, веселые села

И зеленый, народом пестреющий, луг.

 

Там колдун совершает привычное чудо,

Тут, покорна напеву, танцует змея,

Кто сто талеров взял за больного верблюда,

Сев на камне в тени, разбирает судья.

 

Поднимись еще выше! Какая прохлада!

Точно позднею осенью пусты поля,

На рассвете ручьи замерзают, и стадо

Собирается кучей под кровлей жилья.

 

Павианы рычат средь кустов молочая,

Перепачкавшись в белом и липком соку,

Мчатся всадники, длинные копья бросая,

Из винтовок стреляя на полном скаку.

 

Выше только утесы, нагие стремнины,

Где кочуют ветра, да ликуют орлы,

Человек не взбирался туда, и вершины

Под тропическим солнцем от снега белы.

 

И повсюду, вверху и внизу, караваны

Видят солнце и пьют неоглядный простор,

Уходя в до сих пор неизвестные страны

За слоновою костью и золотом гор.

 

Как любил я бродить по таким же дорогам,

Видеть вечером звезды, как крупный горох,

Выбегать на холмы за козлом длиннорогим,

На ночлег зарываться в седеющий мох!

 

Есть музей этнографии в городе этом

Над широкой, как Нил, многоводной Невой,

В час, когда я устану быть только поэтом,

Ничего не найду я желанней его.

 

Я хожу туда трогать дикарские вещи,

Что когда-то я сам издалека привез,

Чуять запах их странный, родной и зловещий,

Запах ладана, шерсти звериной и роз.

 

И я вижу, как знойное солнце пылает,

Леопард, изогнувшись, ползет на врага,

И как в хижине дымной меня поджидает

Для веселой охоты мой старый слуга.

 

Абиссинские песни

 

I. Военная

 

Носороги топчут наше дурро,

Обезьяны обрывают смоквы,

Хуже обезьян и носорогов

Белые бродяги итальянцы.

 

Первый флаг забился над Харраром,

Это город раса Маконена,

Вслед за ним проснулся древний Аксум,

И в Тигрэ заухали гиены.

 

По лесам, горам и плоскогорьям

Бегают свирепые убийцы,

Вы, перерывающие горло,

Свежей крови вы напьетесь нынче.

 

От куста к кусту переползайте,

Как ползут к своей добыче змеи,

Прыгайте стремительно с утесов –

Вас прыжкам учили леопарды.

 

Кто добудет в битве больше ружей,

Кто зарежет больше итальянцев,

Люди назовут того ашкером

Самой белой лошади негуса.

 

II. Пять быков

 

Я служил пять лет у богача,

Я стерег в полях его коней,

И за то мне подарил богач

Пять быков, приученных к ярму.

 

Одного из них зарезал лев,

Я нашел в траве его следы,

Надо лучше охранять крааль,

Надо на ночь зажигать костер.

 

А второй взбесился и бежал,

Звонкою ужаленный осой.

Я блуждал по зарослям пять дней,

Но нигде не мог его найти.

 

Двум другим подсыпал мой сосед

В пойло ядовитой белены,

И они валялись на земле

С высунутым синим языком.

 

Заколол последнего я сам,

Чтобы было чем попировать

В час, когда пылал соседский дом

И вопил в нем связанный сосед.

 

III. Невольничья

 

По утрам просыпаются птицы,

Выбегают в поле газели,

И выходит из шатра европеец,

Размахивая длинным бичом.

 

Он садится под тенью пальмы,

Обвернув лицо зеленой вуалью,

Ставит рядом с собой бутылку виски

И хлещет ленящихся рабов.

 

Мы должны чистить его вещи,

Мы должны стеречь его мулов,

А вечером есть солонину,

Которая испортилась днем.

 

Слава нашему хозяину–европейцу!

У него такие дальнобойные ружья,

У него такая острая сабля

И так больно хлещущий бич!

 

Слава нашему хозяину–европейцу!

Он храбр, но он недогадлив:

У него такое нежное тело,

Его сладко будет пронзить ножом!

 

IV. Занзибарские девушки

 

Раз услышал бедный абиссинец,

Что далеко, на севере, в Каире

Занзибарские девушки пляшут

И любовь продают за деньги.

 

А ему давно надоели

Жирные женщины Габеша,

Хитрые и злые сомалийки

И грязные поденщицы Каффы.

 

И отправился бедный абиссинец

На своем единственном муле

Через горы, леса и степи

Далеко, далеко на север.

 

На него нападали воры,

Он убил четверых и скрылся,

А в густых лесах Сенаара

Слон–отшельник растоптал его мула.

 

Двадцать раз обновлялся месяц,

Пока он дошел до Каира,

И вспомнил, что у него нет денег,

И пошел назад той же дорогой.

 

1911

 

Адам

 

Адам, униженный Адам,

Твой бледен лик и взор твой бешен,

Скорбишь ли ты по тем плодам,

Что ты срывал, еще безгрешен?

 

Скорбишь ли ты о той поре,

Когда, еще ребенок-дева,

В душистый полдень на горе

Перед тобой плясала Ева?

 

Теперь ты знаешь тяжкий труд

И дуновенье смерти грозной,

Ты знаешь бешенство минут,

Припоминая слово — «поздно».

 

И боль жестокую, и стыд,

Неутолимый и бесстрастный,

Который медленно томит,

Который мучит сладострастно.

 

Ты был в раю, но ты был царь,

И честь была тебе порукой,

За счастье, вспыхнувшее встарь,

Надменный втрое платит мукой.

 

За то, что не был ты как труп,

Горел, искал и был обманут,

В высоком небе хоры труб

Тебе греметь не перестанут.

 

В суровой доле будь упрям,

Будь хмурым, бледным и согбенным,

Но не скорби по тем плодам,

Неискупленным и презренным.

 

Акростих

 

Аддис-Абеба, город роз.

На берегу ручьёв прозрачных,

Небесный див тебя принёс,

Алмазной, средь ущелий мрачных.

 

Армидин сад… Там пилигрим

Хранит обет любви неясной

(Мы все склоняемся пред ним),

А розы душны, розы красны.

 

Там смотрит в душу чей-то взор,

Отравы полный и обманов,

В садах высоких сикомор,

Аллеях сумрачных платанов.

 

1911

 

Акростих (Ангел лег у края небосклона...)

 

Ангел лег у края небосклона.

Наклонившись, удивлялся безднам.

Новый мир был синим и беззвездным.

Ад молчал, не слышалось ни стона.

 

Алой крови робкое биение,

Хрупких рук испуг и содроганье.

Миру лав досталось в обладанье

Ангела святое отраженье.

 

Тесно в мире! Пусть живет, мечтая

О любви, о грусти и о тени,

В сумраке предвечном открывая

Азбуку своих же откровений.

 

 

Акростих (Можно увидеть на этой картинке...)

 

Можно увидеть на этой картинке

Ангела, солнце и озеро Чад,

Шумного негра в одной пелеринке

И шарабанчик, где сестры сидят,

Нежные, стройные, словно былинки.

 

А надо всем поднимается сердце,

Лютой любовью вдвойне пронзено,

Боли и песен открытая дверца:

О, для чего даже здесь не дано

Мне позабыть о мечте иноверца.

 

Акростих восьмерка

 

Федор Федорович, я Вам

Фейных сказок не создам:

Фею ресторанный гам

Испугает — слово дам.

Да и лучше рюмок звон,

Лучше Браун, что внесен,

Есть он, всё иное вон.

Разве не декан мой он?!

 

Алжир и Тунис

 

От Европы старинной

Отровавшись, Алжир,

Как изгнанник невинный,

В знойной Африке сир.

 

И к Италии дальной

Дивно выгнутый мыс

Простирает печальный

Брат Алжира, Тунис.

 

Здесь по-прежнему стойки

Под напором ветров

Башни римской постройки,

Колоннады дворцов.

 

У крутых побережий

На зеленом лугу

Липы, ясени те же,

Что на том берегу.

 

И Атласа громада

Тяжела и черна,

Словно Сиерра-Невада

Ей от века родна.

 

Этих каменных скатов

Мы боялись, когда

Варварийских пиратов

Здесь гнездились суда.

 

И кровавились волны,

И молил Сервантес

Вожделенной свободы

У горячих небес.

 

Но Алжирского бея

Дни давно пронеслись.

За Алжиром, слабея,

Покорился Тунис.

 

И былые союзы

Вспомнив с этой страной,

Захватили французы

Край наследственный свой.

 

Ныне эти долины

Игр и песен приют,

С крутизны Константины

Христиан не столкнут.

 

Нож кривой янычара

Их не срубит голов

И под пулей Жерара

Пал последний из львов.

 

И в стране, превращенной

В фантастический сад,

До сих пор запрещенный,

Вновь зацвел виноград.

 

Средь полей кукурузы

Поднялись города,

Где смакуют французы

Смесь абсента и льда.

 

И глядят бедуины,

Уважая гостей,

На большие витрины

Чужеземных сластей.

 

Но на север и ныне

Юг оскалил клыки.

Всё ползут из пустыни

Рыжей стаей пески.

 

Вместо хижин — могилы.

Вместо озера — рвы…

И отходят кабилы,

Огрызаясь, как львы.

 

Только белый бороться

Рад со всяким врагом,

Вырывает колодцы,

Садит пальмы кругом.

 

Он выходит навстречу

Этой тучи сухой,

Словно рыцарь на сечу

С исполинской змеей.

 

И как нежные девы

Золотой старины,

В тихом поле посевы

Им одним спасены.

 

Альбом или слон

 

О, самой нежной из кузин

Легко и надоесть стихами.

И мне всё снится магазин

На Невском, только со слонами.

 

Альбом, принадлежащий ей,

Любовною рукой моей

Быть может не к добру наполнен,

Он ни к чему… ведь в смене дней

Меня ей только слон напомнит.

 

Анакреонтическая песенка

 

Сборник «Чужое небо»

 

Ты хочешь чтоб была я смелой?

Так не пугай, поэт, тогда

Моей любви, голубки белой

На небе розовом стыда.

 

Идет голубка по аллее

И в каждом чудится ей враг,

Моя любовь еще нежнее,

Бежит, коль к ней направить шаг.

 

Немой, как статуя Гермеса,

Остановись, и вздрогнет бук, —

Смотри, к тебе из чащи леса

Уже летит крылатый друг.

 

И ты почувствуешь дыханье

Какой-то ласковой волны

И легких, легких крыл дрожанье

В сверканьи сладком белизны.

 

И на плечо твое голубка

Слетит, уже приручена,

Чтобы из розового кубка

Вкусил ты сладкого вина.

 

Ангел

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Крылья плещут в небесах, как знамя,

Орлий клекот, бешеный полет —

Половина туловища — пламя,

Половина туловища — лед…

 

Ангел боли

 

Праведны пути твои, царица,

По которым ты ведешь меня,

Только сердце бьется, словно птица,

Страшно мне от синего огня.

 

С той поры, как я еще ребенком,

Стоя в церкви, сладко трепетал

Перед профилем девичьим, тонким,

Пел псалмы, молился и мечтал,

 

И до сей поры, когда во храме

Всемогущей памяти моей

Светят освященными свечами

Столько губ манящих и очей,

 

Не знавал я ни такого гнета,

Ни такого сладкого огня,

Словно обо мне ты знаешь что-то,

Что навек сокрыто от меня.

 

Ты пришла ко мне, как ангел боли,

В блеске необорной красоты,

Ты дала неволю слаще воли,

Смертной скорбью истомила… ты

 

Рассказала о своей печали,

Подарила белую сирень,

И зато стихи мои звучали,

Пели о тебе и ночь и день.

 

Пусть же сердце бьется, словно птица,

Пусть уж смерть ко мне нисходит… Ах,

Сохрани меня, моя царица,

В ослепительных таких цепях.

 

 

Ангел-хранитель

 

Сборник «Чужое небо»

 

Он мне шепчет: «Своевольный,

Что ты так уныл?

Иль о жизни прежней, вольной,

Тайно загрустил?

 

«Полно! Разве всплески, речи

Сумрачных морей

Стоят самой краткой встречи

С госпожой твоей?

 

«Так ли с сердца бремя снимет

Голубой простор,

Как она, когда поднимет

На тебя свой взор?

 

«Ты волен предаться гневу,

Коль она молчит,

Но покинуть королеву

Для вассала — стыд».

 

Так и ночью молчаливой,

Днем и поутру

Он стоит, красноречивый,

За свою сестру.

 

Андрей Рублев

 

Сборник «Костер»

 

Я твердо, я так сладко знаю,

С искусством иноков знаком,

Что лик жены подобен раю,

Обетованному Творцом.

 

Нос — это древа ствол высокий;

Две тонкие дуги бровей

Над ним раскинулись, широки,

Изгибом пальмовых ветвей.

 

Два вещих сирина, два глаза,

Под ними сладостно поют,

Велеречивостью рассказа

Все тайны духа выдают.

 

Открытый лоб — как свод небесный,

И кудри — облака над ним;

Их, верно, с робостью прелестной

Касался нежный серафим.

 

И тут же, у подножья древа,

Уста — как некий райский цвет,

Из-за какого матерь Ева

Благой нарушила завет.

 

Все это кистью достохвальной

Андрей Рублев мне начертал,

И этой жизни труд печальный

Благословеньем Божьим стал.

 

Андрогин

 

Сборник «Жемчуга»

 

Тебе никогда не устанем молиться,

Немыслимо-дивное Бог-Существо.

Мы знаем, Ты здесь, Ты готов проявиться,

Мы верим, мы верим в Твое торжество.

 

Подруга, я вижу, ты жертвуешь много,

Ты в жертву приносишь себя самое,

Ты тело даешь для Великого Бога,

Изысканно-нежное тело свое.

 

Спеши же, подруга! Как духи, нагими,

Должны мы исполнить старинный обет,

Шепнуть, задыхаясь, забытое Имя

И, вздрогнув, услышать желанный ответ.

 

Я вижу, ты медлишь, смущаешься… Что же?!

Пусть двое погибнут, чтоб ожил один,

Чтоб странный и светлым с безумного ложа,

Как феникс из пламени, встал Андрогин.

 

И воздух — как роза, и мы — как виденья,

То близок к отчизне своей пилигрим…

И верь! Не коснется до нас наслажденье

Бичом оскорбительно-жгучим своим.

 

Анна Комнена

 

Тревожный обломок старинных потемок,

Дитя позабытых народом царей,

С мерцанием взора на зыби Босфора

Следит беззаботный полет кораблей.

 

Прекрасны и грубы влекущие губы

Н странно-красивый изогнутый нос,

Но взоры унылы, как холод могилы,

И страшен разбросанный сумрак волос.

 

У ног ее рыцарь надменный, как птица,

Как серый орел пиренейских снегов.

Он отдал сраженья за стон наслажденья,

За женский, доступный для многих аликов.

 

Напрасно гремели о нем менестрели,

Его отличали в боях короли —

Он смотрит, безмолвный, как знойные волны,

Дрожа, увлекают его корабли.

 

И долго он будет ласкать эти груди

И взором ловить ускользающий взор,

А утром, спокойный, красивый и стройный,

Он голову склонит под меткий топор.

 

И снова в апреле заплачут свирели,

Среди облаков закричат журавли,

И в сад кипарисов от западных мысов

За сладким позором придут корабли.

 

Н снова царица замрет, как блудница,

Дразнящее тело свое обнажив.

Лишь будет печальней, дрожа в своей спальне:

В душе ее мертвый останется жив.

 

Так сердце Комнены не знает измены,

Но знает безумную жажду игры

И темные муки томительной скуки,

Сковавшей забытые смертью миры.

 

Аннам

 

Сборник «Фарфоровый павильон»

 

Месяц стоит посредине

Дивно-огромного неба,

Ветер в бамбуковой чаще,

Благоухающий воздух,

Благословенна семья.

 

Старшие в роще за чаем,

Пьют и стихи повторяют,

Из дому слышно гуденье,

Там занимаются дети,

Новорожденный кричит.

 

Тот, кто живет этой жизнью,

Полное знает блаженство.

Что ему деньги и слава,

Если он верит, что детям

Должно его пережить?

 

Анне Радловой

 

Вы дали мне альбом открытый,

Где пели струны длинных строк,

Его унес я, и сердитый

В пути защелкнулся замок.

Печальный символ! Я томился,

Я перед ним читал стихи,

Молил, но он не отворился,

Он был безжалостней стихий.

И мне приходиться привыкнуть

К сознанью, полному тоски,

Что должен я в него проникнуть,

Как в сердце ваше, — воровски.

 

Африканская ночь

 

Сборник «Колчан»

 

Полночь сошла, непроглядная темень,

Только река от луны блестит,

А за рекой неизвестное племя,

Зажигая костры, шумит.

 

Завтра мы встретимся и узнаем,

Кому быть властителем этих мест.

Им помогает черный камень,

Нам — золотой нательный крест.

 

Вновь обхожу я бугры и ямы,

Здесь будут вещи, мулы тут;

В этой унылой стране Сидамо

Даже деревья не растут.

 

Весело думать: если мы одолеем, —

Многих уже одолели мы, —

Снова дорога желтым змеем

Будет вести с холмов на холмы.

 

Если же завтра волны Уэби

В рев свой возьмут мой предсмертный вздох,

Мертвый, увижу, как в бледном небе

С огненным черный борется бог.

 

 

Ахилл и Одиссей

 

Одиссей

 

Брат мой, я вижу глаза твои тусклые,

Вместо доспехов меха леопарда

С негой обвили могучие мускулы,

Чувствую запах не крови, а нарда.

 

Сладкими винами кубок твой полнится,

Тщетно вождя ожидают в отряде,

И завивает, как деве, невольница

Черных кудрей твоих длинные пряди.

 

Ты отдыхаешь под светлыми кущами,

Сердце безгневно и взор твой лилеен,

В час, когда дебри покрыты бегущими,

Поле — телами убитых ахеян.

 

Каждое утро страдания новые…

Вот, я раскрыл пред тобою одежды,

Видишь, как кровь убегает багровая,

Это не кровь, это наши надежды.

 

Ахилл

 

Брось, Одиссей, эти стоны притворные,

Красная кровь вас с землей не разлучит,

А у меня она страшная, черная,

В сердце скопилась и давит и мучит.

 

Баллада (Влюбленные, чья грусть...)

 

Влюбленные, чья грусть как облака,

И нежные, задумчивые леди,

Какой дорогой вас ведет тоска,

К какой еще неслыханной победе

Над чарой вам назначенных наследий?

Где вашей вечной грусти и слезам

Целительный предложится бальзам?

Где сердце запылает, не сгорая?

В какой пустыне явится глазам,

Блеснет сиянье розового рая?

 

Вот я нашел, и песнь моя легка,

Как память о давно прошедшем бреде,

Могучая взяла меня рука,

Уже слетел к дрожащей Андромеде

Персей в кольчуге из горящей меди.

Пускай вдали пылает лживый храм,

Где я теням молился и словам,

Привет тебе, о родина святая!

 

Влюбленные, пытайте рок, и вам

Блеснет сиянье розового рая.

В моей стране спокойная река,

В полях и рощах много сладкой снеди,

Там аист ловит змей у тростника,

И в полдень, пьяны запахом камеди,

Кувыркаются рыжие медведи.

И в юном мире юноша Адам,

Я улыбаюсь птицам и плодам,

И знаю я, что вечером, играя,

Пройдет Христос–младенец по водам,

Блеснет сиянье розового рая.

 

       Посылка

 

Тебе, подруга, эту песнь отдам.

Я веровал всегда твоим стопам,

Когда вела ты, нежа и карая,

Ты знала все, ты знала, что и нам

Блеснет сиянье розового рая.

 

1912

 

Барабаны, гремите, а трубы, ревите, — а знамена везде взнесены…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Барабаны, гремите, а трубы, ревите, — а знамена везде взнесены.

Со времен Македонца такой не бывало грозовой и чудесной войны.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Кровь лиловая немцев, голубая — французов, и славянская красная кровь.

 

Беатриче

 

Сборник «Жемчуга»

 

I

 

Музы, рыдать перестаньте,

Грусть вашу в песнях излейте,

Спойте мне песню о Данте

Или сыграйте на флейте.

 

Дальше, докучные фавны,

Музыки нет в вашем кличе!

Знаете ль вы, что недавно

Бросила рай Беатриче,

 

Странная белая роза

В тихой вечерней прохладе…

Что это? Снова угроза

Или мольба о пощаде?

 

Жил беспокойный художник.

В мире лукавых обличий —

Грешник, развратник, безбожник,

Но он любил Беатриче.

 

Тайные думы поэта

В сердце его прихотливом

Стали потоками света,

Стали шумящим приливом.

 

Музы, в сонете-брильянте

Странную тайну Отметьте,

Спойте мне песню о Данте

И Габриеле Россетти.

 

II

 

В моих садах — цветы, в твоих — печаль.

Приди ко мне, прекрасною печалью

Заворожи, как дымчатой вуалью,

Моих садов мучительную даль.

 

Ты — лепесток иранских белых роз,

Войди сюда, в сады моих томлений,

Чтоб не было порывистых движений,

Чтоб музыка была пластичных поз,

 

Чтоб пронеслось с уступа на уступ

Задумчивое имя Беатриче

И чтоб не хор мэнад, а хор девичий

Пел красоту твоих печальных губ.

 

III

 

Пощади, не довольно ли жалящей боли,

Темной пытки отчаянья, пытки стыда!

Я оставил соблазн роковых своеволий,

Усмиренный, покорный, я твой навсегда.

 

Слишком долго мы были затеряны в безднах,

Волны-звери, подняв свой мерцающий горб,

Нас крутили и били в объятьях железных

И бросали на скалы, где пряталась скорбь.

 

Но теперь, словно белые кони от битвы,

Улетают клочки грозовых облаков.

Если хочешь, мы выйдем для общей молитвы

На хрустящий песок золотых островов.

 

IV

 

Я не буду тебя проклинать,

Я печален печалью разлуки,

Но хочу и теперь целовать

Я твои уводящие руки.

 

Все свершилось, о чем я мечтал

Еще мальчиком странно-влюбленным,

Я увидел блестящий кинжал

В этих милых руках обнаженным.

 

Ты подаришь мне смертную дрожь,

А не бледную дрожь сладострастья,

И меня навсегда уведешь

К островам совершенного счастья.

 

Блудный сын

 

Сборник «Чужое небо»

 

   1.

 

   Нет дома подобного этому дому!

   В нем книги и ладан, цветы и молитвы!

   Но, видишь, отец, я томлюсь по иному,

   Пусть в мире есть слезы, но в мире есть битвы.

 

   На то ли, отец, я родился и вырос,

   Красивый, могучий и полный здоровья,

   Чтоб счастье побед заменил мне твой клирос

8  И гул изумленной толпы — славословья.

 

   Я больше не мальчик, не верю обманам,

   Надменность и кротость — два взмаха кадила,

   И Петр не унизится пред Иоанном,

   И лев перед агнцем, как в сне Даниила.

 

   Позволь, да твое приумножу богатство,

   Ты плачешь над грешным, а я негодую,

   Мечом укреплю я свободу и братство,

16 Свирепых огнем научу поцелую.

 

   Весь мир для меня открывается внове,

   И я буду князем во имя Господне…

   О счастье! О пенье бунтующей крови!

   Отец, отпусти меня… завтра… сегодня!..

 

   2.

 

   Как розов за портиком край небосклона!

   Как веселы в пламенном Тибре галеры!

   Пускай приведут мне танцовщиц Сидона

24 И Тира, и Смирны… во имя Венеры.

 

   Цветов и вина, дорогих благовоний…

   Я праздную день мой в веселой столице!

   Но где же друзья мои, Цинна, Петроний?..

   А вот они, вот они, salve amice.

 

   Идите скорей, ваше ложе готово,

   И розы прекрасны, как женские щеки;

   Вы помните верно отцовское слово,

32 Я послан сюда был исправить пороки…

 

   Но в мире, которым владеет превратность,

   Постигнув философов римских науку,

   Я вижу один лишь порок — неопрятность,

   Одну добродетель — изящную скуку.

 

   Петроний, ты морщишься? Будь я повешен,

   Коль ты недоволен моим сиракузским!

   Ты, Цинна, смеешься? Не правда ль, потешен

40 Тот раб косоглазый и с черепом узким?

 

   3.

 

   Я падаль сволок к тростникам отдаленным

   И пойло для мулов поставил в их стойла;

   Хозяин, я голоден, будь благосклонным,

   Позволь, мне так хочется этого пойла.

 

   За ригой есть куча лежалого сена,

   Быки не едят его, лошади тоже:

   Хозяин, твои я целую колена,

48 Позволь из него приготовить мне ложе.

 

   Усталость — работнику помощь плохая,

   И слепнут глаза от соленого пота,

   О, день, только день провести, отдыхая…

   Хозяин, не бей! Укажи, где работа.

 

   Ах, в рощах отца моего апельсины,

   Как красное золото, полднем бездонным,

   Их рвут, их бросают в большие корзины

56 Красивые девушки с пеньем влюбленным.

 

   И с думой о сыне там бодрствует ночи

   Старик величавый с седой бородою,

   Он грустен… пойду и скажу ему: «Отче,

   Я грешен пред Господом и пред тобою».

 

   4.

 

   И в горечи сердце находит усладу:

   Вот сад, но к нему подойти я не смею,

   Я помню… мне было три года… по саду

64 Я взапуски бегал с лисицей моею.

 

   Я вырос! Мой опыт мне дорого стоит,

   Томили предчувствия, грызла потеря…

   Но целое море печали не смоет

   Из памяти этого первого зверя.

 

   За садом возносятся гордые своды,

   Вот дом — это дедов моих пепелище,

   Он, кажется, вырос за долгие годы,

72 Пока я блуждал, то распутник, то нищий.

 

   Там празднество: звонку грохочет посуда,

   Дымятся тельцы и румянится тесто,

   Сестра моя вышла, с ней девушка-чудо,

   Вся в белом и с розами, словно невеста.

 

   За ними отец… Что скажу, что отвечу,

   Иль снова блуждать мне без мысли и цели?

   Узнал… догадался… идет мне навстречу…

80 И праздник, и эта невеста… не мне ли?!

 

Болонья

 

Сборник «Колчан»

 

Нет воды вкуснее, чем в Романье,

Нет прекрасней женщин, чем в Болонье,

В лунной мгле разносятся признанья,

От цветов струится благовонье.

 

Лишь фонарь идущего вельможи

На мгновенье выхватит из мрака

Между кружев розоватость кожи,

Длинный ус, что крутит забияка.

 

И его скорей проносят мимо,

А любовь глядит и торжествует.

О, как пахнут волосы любимой,

Как дрожит она, когда целует.

 

Но вино, чем слаще, тем хмельнее,

Дама, чем красивей, тем лукавей,

Вот уже уходят ротозеи

В тишине мечтать о высшей славе.

 

И они придут, придут до света

С мудрой думой о Юстиниане

К темной двери университета,

Векового логовища знаний.

 

Старый доктор сгорблен в красной тоге,

Он законов ищет в беззаконьи,

Но и он порой волочит ноги

По веселым улицам Болоньи.

 

Больная земля

 

Меня терзает злой недуг,

Я вся во власти яда жизни,

И стыдно мне моих подруг

В моей сверкающей отчизне.

 

При свете пламенных зарниц

Дрожат под плетью наслаждений

Толпы людей, зверей и птиц,

И насекомых, и растений.

 

Их отвратительным теплом

И я согретая невольно,

Несусь в пространстве голубом,

Твердя старинное «довольно».

 

Светила смотрят всё мрачней,

Но час тоски моей недолог,

И скоро в бездну мир червей

Помчит ослабленный осколок.

 

Комет бегущих душный чад

Убьет остатки атмосферы,

И диким ревом зарычат

Пустыни, горы и пещеры.

 

И ляжет жизнь в моей пыли,

Пьяна от сока смртных гроздий,

Сгниют и примут вид земли

Повсюду брошенные кости.

 

И снова будет торжество,

И снова буду я единой,

Необозримые равнины,

И на равнинах никого.

 

 

Больной

 

Сборник «Колчан»

 

В моем бреду одна меня томит

Каких-то острых линий бесконечность,

И непрерывно колокол звонит,

Как бой часов отзванивал бы вечность.

 

Мне кажется, что после смерти так

С мучительной надеждой воскресенья

Глаза вперяются в окрестный мрак,

Ища давно знакомые виденья.

 

Но в океане первозданной мглы

Нет голосов, и нет травы зеленой,

А только кубы, ромбы, да углы,

Да злые, нескончаемые звоны.

 

О, хоть бы сон настиг меня скорей!

Уйти бы, как на праздник примиренья,

На желтые пески седых морей,

Считать большие, бурые каменья.

 

Борьба

 

Борьба одна: и там, где по холмам

Под рев звериный плещут водопады,

И здесь, где взор девичий,— но, как там,

Обезоруженному нет пощады.

 

Что из того, что волею тоски

Ты поборол нагих степей удушье;

Все ломит стрелы, тупит все клинки,

Как солнце золотое, равнодушье.

 

Оно — морской утес: кто сердцем тих,

Прильнет и выйдет, радостный, на сушу,

Но тот, кто знает сладость бурь своих,

Погиб… и бог его забудет душу.

 

Брюсов и Сологуб

 

Беда пришла для символиста: Брюсов

Решил: «Теперь мне Северянин люб».

Юдоль печали Федор Сологуб

Сказал: «И я не из породы трусов».

 

Однако столько ж минусов, как плюсов,

В афере этой; с молоком у губ

Игорь Васильич был совсем не глуп,

Сбежал от них и остальных турусов.

 

Орлы над бездной, где же

Любимая, что ласково маня,

Открыл под вами Игорб Северянин?

 

Грозит вам бездна, имя ей просак.

Уж вам друзья Олимпов и Пруссак.

Был символизм и  от сердца ранен.

 

* * *

 

Был праздник весёлый и шумный,

Они повстречалися раз…

Она была в неге безумной

С манящим мерцанием глаз.

 

А он был безмолвный и бледный,

Усталый от призрачных снов.

И он не услышал победный

Могучий и радостный зов.

 

Друг друга они не узнали

И мимо спокойно прошли,

Но звёзды в лазури рыдали,

И где-то напевы звучали

О бледном обмане земли.

 

1904

 

В Бретани

 

Здравствуй, море! Ты из тех морей,

По которым плавали галеры,

В шелковых кафтанах кавалеры

Покоряли варварских царей.

 

Только странно, я люблю скорей

Те моря суровые без меры,

Где акулы, спруты и химеры —

Ужас чернокожих рыбарей.

 

Те моря… я слушаю их звоны,

Ясно вижу их покров червленый

В душной комнате, в тиши ночной

 

В час, когда я — как стрела у лука,

А душа — один восторг и мука

Перед страшной женской красотой.

 

В Вашей спальне

 

Вы сегодня не вышли из спальни,

И до вечера был я один,

Сердце билось печальней, и дальний

Падал дождь на узоры куртин.

 

Ни стрельбы из японского лука,

Ни гаданья по книгам стихов,

Ни блок-нотов! Тяжелая скука

Захватила и смяла без слов.

 

Только вечером двери открылись,

Там сошлись развлекавшие Вас:

Вышивали, читали, сердились,

Говорили и пели зараз.

 

Я хотел тишины и печали,

Я мечтал вас согреть тишиной,

Но в душе моей чаши азалий

Вдруг закрылись, и сами собой.

 

Вы взглянули… и, стула бесстрастней,

Встретил я Ваш приветливый взгляд,

Помня мудрое правило басни,

Что, чужой, не созрел виноград.

 

В библиотеке

 

Сборник «Жемчуга»

 

М. Кузмину

 

О, пожелтевшие листы

В стенах вечерних библиотек,

Когда раздумья так чисты,

А пыль пьянее, чем наркотик!

 

Мне нынче труден мой урок.

Куда от странной грезы деться?

Я отыскал сейчас цветок

В процессе древнем Жиль де Реца.

 

Изрезан сетью бледных жил,

Сухой, но тайно благовонный…

Его, наверно, положил

Сюда какой-нибудь влюбленный.

 

Еще от алых женских губ

Его пылали жарко щеки,

Но взор очей уже был туп,

И мысли холодно-жестоки.

 

И, верно, дьявольская страсть

В душе вставала, словно пенье,

Что дар любви, цветок, увясть

Был брошен в книге преступленья.

 

И после, там, в тени аркад,

В великолепьи ночи дивной

Кого заметил тусклый взгляд,

Чей крик но слышался призывный?

 

Так много тайн хранит любовь,

Так мучат старые гробницы!

Мне ясно кажется, что кровь

Пятнает многие страницы.

 

И терн сопутствует венцу,

И бремя жизни — злое бремя…

Но что до этого чтецу,

Неутомимому, как время!

 

Мои мечты… они чисты,

А ты, убийца дальний, кто ты?!

О, пожелтевшие листы,

Шагреневые переплеты!

 

 

В день рождения Мика

 

Первая книга Гиперборея

Вышла на свет, за себя не краснея,

Если и будет краснеть вторая,

То как Аврора молодая,

Красными буквами пламенея,

Видом прелестным сердца пленяя.

 

* * *

 

В мой мозг, в мой гордый мозг собрались думы,

Как воры ночью в тихий мрак предместий.

Как коршуны, зловещи и угрюмы,

Они, столпившись, требовали мести.

 

Я был один. Мечты мои бежали,

Мои глаза раскрылись от волненья,

И я читал на призрачной скрижали

Мои слова, дела и преступленья.

 

За то, что я спокойными очами

Смотрел на игры смелых и победных,

За то, что я кровавыми устами

Касался уст трепещущих и бледных,

 

За то, что эти руки, эти пальцы

Не знали плуга, были слишком стройны,

За то, что песни, вечные скитальцы,

Обманывали, были беспокойны, –

 

За всё теперь настало время мести,

Мой лживый, нежный храм слепцы разрушат,

И думы, воры в тишине предместий,

Как нищего, во мгле меня задушат.

 

1906

 

В небесах

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Ярче золота вспыхнули дни,

И бежала Медведица-ночь.

Догони ее, князь, догони,

Зааркань и к седлу приторочь!

 

Зааркань и к седлу приторочь,

А потом в голубом терему

Укажи на Медведицу-ночь

Богатырскому Псу своему.

 

Мертвой хваткой вцепляется Пес,

Он отважен, силен и хитер,

Он звериную злобу донес

К медведям с незапамятных пор.

 

Никуда ей тогда не спастись,

И издохнет она наконец,

Чтобы в небе спокойно паслись

Козерог, и Овен, и Телец.

 

В пустыне

 

Давно вода в мехах иссякла,

Но, как собака, не умру:

Я в память дивного Геракла

Сперва отдам себя костру.

 

И пусть, пылая, жалят сучья,

Грозит чернеющий Эреб,

Какое странное созвучье

У двух враждующих судеб!

 

Он был героем, я – бродягой,

Он – полубог, я – полузверь,

Но с одинаковой отвагой

Стучим мы в замкнутую дверь.

 

Пред смертью все, – Терсит и Гектор,

Равно ничтожны и славны,

Я также выпью сладкий нектар

В полях лазоревой страны…

 

1908

 

В пути

 

Сборник «Жемчуга»

 

Кончено время игры,

Дважды цветам не цвести.

Тень от гигантской горы

Пала на нашем пути.

 

Область унынья и слез —

Скалы с обеих сторон

И оголенный утес,

Где распростерся дракон.

 

Острый хребет его крут,

Вздох его — огненный смерч.

Люди его назовут

Сумрачным именем: Смерть.

 

Что ж, обратиться нам вспять,

Вспять повернуть корабли,

Чтобы опять испытать

Древнюю скудость земли?

 

Нет, ни за что, ни за что!

Значит, настала пора.

Лучше слепое Ничто,

Чем золотое Вчера!

 

Вынем же меч-кладенец,

Дар благосклонных наяд,

Чтоб обрести, наконец

Неотцветающий сад.

 

В саду

 

Целый вечер в саду рокотал соловей,

И скамейка в далекой аллее ждала,

И томила весна… Но она не пришла,

Не хотела, иль просто пугалась ветвей.

 

Оттого ли, что было томиться невмочь,

Оттого ли, что издали плакал рояль,

Было жаль соловья, и аллею, и ночь,

И кого-то еще было тягостно жаль.

 

— Не себя! Я умею забыться, грустя;

Не ее! Если хочет, пусть будет такой;

…Но зачем этот день, как больное дитя,

Умирал, не отмеченный Божьей Рукой?

 

В ущелье мрачном и утробном

 

В ущелье мрачном и утробном

Аму-Дарьяльских котловин

Всегда с другим, себе подобным,

Холодный греется рубин.

 

Быстротекущая, как воздух,

Как жизнь бессмертная, Любовь

В камеях, людях, птицах, звёздах

Торопит огненную кровь.

 

И никогда я не покину

Мечту, что мы с тобой вдвоём,

Прижавшись, как рубин к рубину,

Тоскуем, плачем и поём.

 

 

В четыре руки

 

Звуки вьются, звуки тают…

То по гладкой белой кости

Руки девичьи порхают,

Словно сказочные гостьи.

 

И одни из них так быстры,

Рассыпая звуки-искры,

А другие величавы,

Вызывая грезы славы.

 

За спиною так лениво

В вазе нежится сирень,

И не грустно, что дождливый

Проплывет неслышно день.

 

В шумном вихре юности цветущей…

 

В шумном вихре юности цветущей

Жизнь свою безумно я сжигал,

День за днем, стремительно бегущий,

Отдохнуть, очнуться не давал.

 

Жить, как прежде больше не могу я,

Я брожу, как охладелый труп,

Я томлюсь по ласке поцелуя,

Поцелуя милых женских губ.

 

В этот мой благословенный вечер…

 

В этот мой благословенный вечер

Собрались ко мне мои друзья,

Все, которых я очеловечил,

Выведя их из небытия.

 

Гондла разговаривал с Гафизом

О любви Гафиза и своей,

И над ним склонялись по карнизам

Головы волков и лебедей.

 

Муза Дальних Странствий обнимала

Зою, как сестру свою теперь,

И лизал им ноги небывалый,

Золотой и шестикрылый зверь.

 

Мик с Луи подсели к капитанам,

Чтоб послушать о морских делах,

И перед любезным Дон Жуаном

Фанни сладкий чувствовала страх.

 

И по стенам начинались танцы,

Двигались фигуры на холстах,

Обезумели камбоджианцы

На конях и боевых слонах.

 

Заливались вышитые птицы,

А дракон плясал уже без сил,

Даже Будда начал шевелиться

И понюхать розу попросил.

 

И светились звезды золотые,

Приглашенные на торжество,

Словно апельсины восковые,

Те, что подают на Рождество.

 

«Тише крики, смолкните напевы! —

Я вскричал — «И будем все грустны,

Потому что с нами нету девы,

Для которой все мы рождены».

 

И пошли мы, пара вслед за парой,

Словно фантастический эстамп,

Через переулки и бульвары

К тупику близ улицы Декамп.

 

Неужели мы Вам не приснились,

Милая с таким печальным ртом,

Мы, которые всю ночь толпились

Перед занавешенным окном.

 

Вам, кавказские ущелья…

 

Вам, кавказские ущелья,

Вам, причудливые мхи,

Посвящаю песнопенья,

Мои лучшие стихи.

 

Как и вы, душа угрюма,

Как и вы, душа мрачна,

Как и вы, не любит шума,

Ее манит тишина.

 

Буду помнить вас повсюду,

И хоть я в чужом краю,

Но о вас я не забуду

И теперь о вас пою.

 

Вдали от бранного огня…

 

Вдали от бранного огня

Вы видите, как я тоскую.

Мне надобно судьбу иную —

Пустите в Персию меня!

Наш коммисариат закрылся,

Я таю, сохну день от дня,

Взгляните как я истомился, —

Пустите в Персию меня!

На все мои вопросы: «Хуя!» —

Вы отвечаете, дразня,

Но я Вас, право, поцелую,

Коль пустят в Персию меня.

 

Венеция

 

Сборник «Колчан»

 

Поздно. Гиганты на башне

Гулко ударили три.

Сердце ночами бесстрашней,

Путник, молчи и смотри.

 

Город, как голос наяды,

В призрачно-светлом былом,

Кружев узорней аркады,

Воды застыли стеклом.

 

Верно, скрывают колдуний

Завесы черных гондол

Там, где огни на лагуне

— Тысячи огненных пчел.

 

Лев на колонне, и ярко

Львиные очи горят,

Держит Евангелье Марка,

Как серафимы крылат.

 

А на высотах собора,

Где от мозаики блеск,

Чу, голубиного хора

Вздох, воркованье и плеск.

 

Может быть, это лишь шутка,

Скал и воды колдовство,

Марево? Путнику жутко,

Вдруг… никого, ничего?

 

Крикнул. Его не слыхали,

Он, оборвавшись, упал

В зыбкие, бледные дали

Венецианских зеркал.

 

* * *

 

Вероятно, в жизни предыдущей

Я зарезал и отца и мать,

Если в этой – Боже Присносущий!–

Так позорно осужден страдать.

 

Каждый день мой, как мертвец, спокойный,

Все дела чужие, не мои,

Лишь томленье вовсе недостойной,

Вовсе платонической любви.

 

Ах, бежать бы, скрыться бы, как вору,

В Африку, как прежде, как тогда,

Лечь под царственную сикомору

И не подниматься никогда.

 

Бархатом меня покроет вечер,

А луна оденет в серебро,

И быть может не припомнит ветер,

Что когда–то я служил в бюро.

 

1917

 

 

Ветла чернела на вершине…

 

Ветла чернела. На вершине

Грачи топорщились слегка,

В долине неба синей-синей

Паслись, как овцы, облака.

 

И ты с покорностью во взоре

Сказала: «Влюблена я в Вас».

Кругом трава была, как море,

Послеполуденный был час.

 

Я целовал пыланья лета —

Тень трав на розовых щеках,

Благоуханный праздник света

На бронзовых твоих кудрях.

 

И ты казалась мне желанной,

Как небывалая страна,

Какой-то край обетованный

Восторгов, песен и вина.

 

Вечер

 

Ещё один ненужный день,

Великолепный и ненужный!

Приди, ласкающая тень,

И душу смутную одень

Своею ризою жемчужной.

 

И ты пришла… Ты гонишь прочь

Зловещих птиц ‒ мои печали.

О, повелительница ночь,

Никто не в силах превозмочь

Победный шаг твоих сандалий!

 

От звёзд слетает тишина,

Блестит луна ‒ твоё запястье,

И мне опять во сне дана

Обетованная страна ‒

Давно оплаканное счастье.

 

Вечер

 

Сборник «Жемчуга»

 

Как этот ветер грузен, не крылат!

С надтреснутою дыней схож закат.

 

И хочется подталкивать слегка

Катящиеся вяло облака.

 

В такие медленные вечера

Коней карьером гонят кучера,

 

Сильней веслом рвут воду рыбаки,

Ожесточенней рубят лесники

 

Огромные, кудрявые дубы…

А те, кому доверены судьбы

 

Вселенского движения и в ком

Всех ритмов бывших и небывших дом,

 

Слагают окрыленные стихи,

Расковывая косный сон стихий.

 

Вечерний, медленный паук…

 

Вечерний, медленный паук

В траве сплетает паутину, —

Надежды знак. Но, милый друг,

Я взора на него не кину.

 

Всю обольстительность надежд,

Не жизнь, а только сон о жизни,

Я оставляю для невежд,

Для сонных евнухов и слизней.

 

Мое «сегодня» на мечту

Не променяю я и знаю,

Что муки ада предпочту

Лишь обещаемому раю, —

 

Чтоб в час, когда могильный мрак

Вольется в сомкнутые вежды,

Не засмеялся мне червяк,

Паучьи высосав надежды.

 

Вечное

 

Сборник «Чужое небо»

 

Я в коридоре дней сомкнутых,

Где даже небо тяжкий гнет,

Смотрю в века, живу в минутах,

Но жду Субботы из Суббот;

 

Конца тревогам и удачам,

Слепым блужданиям души…

О день, когда я буду зрячим

И странно знающим, спеши!

 

Я душу обрету иную,

Все, что дразнило, уловя.

Благословлю я золотую

Дорогу к солнцу от червя.

 

И тот, кто шел со мною рядом

В громах и кроткой тишине, —

Кто был жесток к моим усладам

И ясно милостив к вине;

 

Учил молчать, учил бороться,

Всей древней мудрости земли, —

Положит посох, обернется

И скажет просто: «мы пришли».

 

Взгляните: вот гусары смерти…

 

Взгляните: вот гусары смерти!

Игрою ратных перемен

Они, отчаянные черти,

Побеждены и взяты в плен.

 

Зато бессмертные гусары,

Те не сдаются никогда,

Войны невзгоды и удары

Для них как воздух и вода.

 

Ах, им опасен плен единый,

Опасен и безумно люб,

Девичьей шеи лебединой

И милых рук, и алых губ.

 

Видение

 

Сборник «Колчан»

 

Лежал истомленный на ложе болезни

(Что горше, что тягостней ложа болезни?),

И вдруг загорелись усталые очи,

Он видит, он слышит в священном восторге —

Выходят из мрака, выходят из ночи

Святой Пантелеймон и воин Георгий.

 

Вот речь начинает святой Пантелеймон

(Так сладко, когда говорит Пантелеймон)

— «Бессонны твои покрасневшие вежды,

Пылает и душит твое изголовье,

Но я прикоснусь к тебе краем одежды

И в жилы пролью золотое здоровье». —

 

И другу вослед выступает Георгий

(Как трубы победы, вещает Георгий)

— «От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,

Но сильного слезы пред Богом неправы,

И Бог не слыхал твоего отреченья,

Ты встанешь заутра, и встанешь для славы». —

 

И скрылись, как два исчезающих света

(Средь мрака ночного два яркие света),

Растущего дня надвигается шорох,

Вот солнце сверкнуло, и встал истомленный

С надменной улыбкой, с весельем во взорах

И с сердцем, открытым для жизни бездонной.

 

 

Носорог

 

Видишь, мчатся обезьяны

С диким криком на лианы,

Что свисают низко, низко,

Слышишь шорох многих ног?

Это значит – близко, близко

От твоей лесной поляны

Разъяренный носорог.

 

Видишь общее смятенье,

Слышишь топот? Нет сомненья,

Если даже буйвол сонный

Отступает глубже в грязь.

Но, в нездешнее влюбленный,

Не ищи себе спасенья,

Убегая и таясь.

 

Подними высоко руки

С песней счастья и разлуки,

Взоры в розовых туманах

Мысль далеко уведут,

И из стран обетованных

Нам незримые фелуки

За тобою приплывут.

 

Ноябрь 1907, Париж

 

Вилла Боргезе

 

Из камня серого иссеченные, вазы

И купы царственные ясени, и бук,

И от фонтанов ввысь летящие алмазы,

И тихим вечером баюкаемый луг.

 

В аллеях сумрачных затерянные пары

Так по-осеннему тревожны и бледны,

Как будто полночью их мучают кошмары,

Иль пеньем ангелов сжигают душу сны.

 

Здесь принцы, грезили о крови и железе,

А девы нежные о счастии в двоем,

Здесь бледный кардинал пронзил себя ножом…

 

Но дальше, призраки! Над виллою Боргезе

Сквозь тучи золотом блеснула вышина, —

То учит забывать встающая луна.

 

Влюбленная в дьявола

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Что за бледный и красивый рыцарь

Проскакал на вороном коне,

И какая сказочная птица

Кружилась над ним в вышине?

 

И какой печальный взгляд он бросил

На мое цветное окно,

И зачем мне сделался несносен

Мир родной и знакомый давно?

 

И зачем мой старший брат в испуге

При дрожащем мерцаньи свечи

Вынимал из погребов кольчуги

И натачивал копья и мечи?

 

И зачем сегодня в капелле

Все сходились, читали псалмы,

И монахи угрюмые пели

Заклинанья против мрака и тьмы?

 

И спускался сумрачный астролог

С заклинательной башни в дом,

И зачем был так странно долог

Его спор с моим старым отцом?

 

Я не знаю, ничего не знаю,

Я еще так молода,

Но я все же плачу, и рыдаю,

И мечтаю всегда.

 

Во мраке безрадостном ночи…

 

Во мраке безрадостном ночи,

Душевной больной пустоты

Мне светят лишь дивные очи

Ее неземной красоты.

 

За эти волшебные очи

Я с радостью, верь, отдаю

Мое наболевшее сердце,

Усталую душу мою.

 

За эти волшебные очи

Я смело в могилу сойду,

И первое, лучшее счастье

В могиле сырой я найду.

 

А очи, волшебные очи,

Так грустно глядят на меня,

Исполнены тайной печали,

Исполнены силой огня.

 

Напрасно родятся мечтанья,

Напрасно волнуется кровь.

Могу я внушить состраданье,

Внушить не могу я любовь.

 

Летит равнодушное время

И быстро уносится в даль,

А в сердце холодное бремя

И душу сжигает печаль.

 

Во тьме пещерной и утробной…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Во тьме пещерной и утробной

Аму-Дарьяльских котловин

Всегда с другим себе подобный,

Холодный греется рубин…

 

Возвращение

 

Сборник «Колчан»

 

Анне Ахматовой.

 

Я из дому вышел, когда все спали,

Мой спутник скрывался у рва в кустах,

Наверно на утро меня искали,

Но было поздно, мы шли в полях.

 

Мой спутник был желтый, худой, раскосый.

О, как я безумно его любил!

Под пестрой хламидой он прятал косу,

Глазами гадюки смотрел и ныл.

 

О старом, о странном, о безбольном,

О вечном слагалось его нытье,

Звучало мне звоном колокольным,

Ввергало в истому, в забытье.

 

Мы видели горы, лес и воды,

Мы спали в кибитках чужих равнин,

Порою казалось — идем мы годы,

Казалось порою — лишь день один.

 

Когда ж мы достигли стены Китая,

Мой спутник сказал мне: «Теперь прощай,

Нам разны дороги: твоя — святая,

А мне, мне сеять мой рис и чай». —

 

На белом пригорке, над полем чайным,

У пагоды ветхой сидел Будда.

Пред ним я склонился в восторге тайном,

И было сладко, как никогда.

 

Так тихо, так тихо над миром дольным,

С глазами гадюки, он пел и пел

О старом, о странном, о безбольном,

О вечном, и воздух вокруг светлел.

 

Возвращение Одиссея

 

Сборник «Жемчуга»

 

    I. У берега

 

    Сердце — улей, полный сотами,

    Золотыми, несравненными!

    Я борюсь с водоворотами

    И клокочущими пенами.

 

    Я трирему с грудью острою

    В буре бешеной измучаю,

    Но домчусь к родному острову

    С грозовою сизой тучею.

 

    Я войду в дома просторные,

10  Сердце встречами обрадую

    И забуду годы черные,

    Проведенные с Палладою.

 

    Так! Но кто, подобный коршуну,

    Над моей душою носится,

    Словно манит к року горшему,

    С новой кручи в бездну броситься?

 

    В корабле раскрылись трещины,

    Море взрыто ураганами,

    Берега, что мне обещаны,

20  Исчезают за туманами.

 

    И шепчу я, робко слушая

    Вой над водною пустынею:

    «Нет, союза не нарушу я

    С необорною богинею».

 

    II. Избиение женихов

 

    Только над городом месяц двурогий

    Остро прорезал вечернюю мглу,

    Встал Одиссей на высоком пороге,

    В грудь Антиноя он бросил стрелу.

 

    Чаша упала из рук Антиноя,

30  Очи окутал кровавый туман,

    Легкая дрожь… и не стало героя,

    Лучшего юноши греческих стран.

 

    Схвачены ужасом, встали другие,

    Робко хватаясь за щит и за меч.

    Тщетно! Уверены стрелы стальные,

    Злобно-насмешлива царская речь:

 

    «Что же, князья знаменитой Итаки,

    Что не спешите вы встретить царя,

    Жертвенной кровью священные знаки

40  Запечатлеть у его алтаря?

 

    Вы истребляли под грохот тимпанов

    Все, что мне было богами дано,

    Тучных быков, круторогих баранов,

    С кипрских холмов золотое вино.

 

    Льстивые речи шептать Пенелопе,

    Ночью ласкать похотливых рабынь —

    Слаще, чем биться под музыку копий,

    Плавать над ужасом водных пустынь!

 

    Что обо мне говорить вы могли бы?

50  — Он никогда не вернется домой,

    Труп его съели безглазые рыбы

    В самой бездонной пучине морской. —

 

    Как? Вы хотите платить за обиды?

    Ваши дворцы предлагаете мне?

    Я бы не принял и всей Атлантиды,

    Всех городов, погребенных на дне!

 

    Звонко поют окрыленные стрелы,

    Мерно блестит угрожающий меч,

    Все вы, князья, и трусливый и смелый,

60  Белою грудой готовитесь лечь.

 

    Вот Евримах, низкорослый и тучный,

    Бледен… бледнее он мраморных стен,

    В ужасе бьется, как овод докучный,

    Юною девой захваченный в плен.

 

    Вот Антином… разъяренные взгляды…

    Сам он громаден и грузен, как слон,

    Был бы он первым героем Эллады,

    Если бы с нами отплыл в Илион.

 

    Падают, падают тигры и лани

70  И никогда не поднимутся вновь.

    Что это? Брошены красные ткани,

    Или, дымясь, растекается кровь?

 

    Ну, собирайся со мною в дорогу,

    Юноша светлый, мой сын Телемах!

    Надо служить беспощадному богу,

    Богу Тревоги на черных путях.

 

    Снова полюбим влекущую даль мы

    И золотой от луны горизонт,

    Снова увидим священные пальмы

80  И опененный, клокочущий Понт.

 

    Пусть незапятнано ложе царицы, —

    Грешные к ней прикасались мечты.

    Чайки белей и невинней зарницы

    Темной и страшной ее красоты».

 

    III. Одиссей у Лаэрта

 

    Еще один старинный долг,

    Мой рок, еще один священный!

    Я не убийца, я не волк,

    Я чести сторож неизменный.

 

    Лица морщинистого черт

90  В уме не стерли вихри жизни.

    Тебя приветствую, Лаэрт,

    В твоей задумчивой отчизне.

 

    Смотрю: украсили сады

    Холмов утесистые скаты.

    Какие спелые плоды,

    Как сладок запах свежей мяты!

 

    Я слезы кротости пролью,

    Я сердце к счастью приневолю,

    Я земно кланяюсь ручью,

100 И бедной хижине, и полю.

 

    И сладко мне, и больно мне

    Сидеть с тобой на козьей шкуре,

    Я верю — боги в тишине,

    А не в смятеньи и не в буре.

 

    Но что мне розовых харит

    Неисчислимые услады?!

    Над морем встал алмазный щит

    Богини воинов, Паллады.

 

    Старик, спеша отсюда прочь,

110 Последний раз тебя целую

    И снова ринусь грудью в ночь

    Увидеть бездну грозовую.

 

    Но в час, как Зевсовой рукой

    Мой черный жребий будет вынут,

    Когда предсмертною тоской

    Я буду навзничь опрокинут,

 

    Припомню я не день войны,

    Не праздник в пламени и дыме,

    Не ласки знойные жены,

120 Увы, делимые с другими, —

 

    Тебя, твой миртовый венец,

    Глаза, безоблачнее неба,

    И с нежным именем «отец»

    Сойду в обители Эреба.

 

 

Воин Агамемнона

 

Сборник «Жемчуга»

 

Смутную душу мою тяготит

Странный и страшный вопрос:

Можно ли жить, если умер Атрид,

Умер на ложе из роз?

 

Все, что нам снилось всегда и везде,

Наше желанье и страх,

Все отражалось, как в чистой воде,

В этих спокойных очах.

 

В мышцах жила несказанная мощь,

Нега — в изгибе колен,

Был ок прекрасен, как облако, — вождь

Золотоносных Микен.

 

Что я? Обломок старинных обид

Дротик, упавший в траву.

Умер водитель народов, Атрид, —

Я же, ничтожный, живу.

 

Манит прозрачность глубоких озер,

Смотрит с укором заря.

Тягостен, тягостен этот позор —

Жить, потерявши царя!

 

Война

 

М. М. Чичагову

 

Как собака на цепи тяжёлой,

Тявкает за лесом пулемет,

И жужжат шрапнели, словно пчёлы,

Собирая ярко-красный мёд.

 

А «ура» вдали – как будто пенье

Трудный день окончивших жнецов.

Скажешь: это – мирное селенье

В самый благостный из вечеров.

 

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

 

Тружеников, медленно идущих

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови.

 

Как у тех, что гнутся над сохою,

Как у тех, что молят и скорбят,

Их сердца горят перед Тобою,

Восковыми свечками горят.

 

Но тому, о Господи, и силы

И победы царский час даруй,

Кто поверженному скажет: «Милый,

Вот, прими мой братский поцелуй!»

 

1914

 

Волшебная скрипка

 

Сборник «Жемчуга»

 

Валерию Брюсову

 

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры!

 

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,

У того исчез навеки безмятежный свет очей,

Духи ада любят слушать эти царственные звуки,

Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

 

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,

Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,

И когда пылает запад и когда горит восток.

 

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,

И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —

Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи

В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

 

Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,

В очи, глянет запоздалый, но властительный испуг.

И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,

И невеста зарыдает, и задумается друг.

 

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!

Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча.

На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ

И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

 

Ворота рая

 

Сборник «Жемчуга»

 

Не семью печатями алмазными

В Божий рай замкнулся вечный вход,

Он не манит блеском и соблазнами,

И его не ведает народ.

 

Это дверь в стене, давно заброшенной,

Камни, мох, и больше ничего,

Возле — нищий, словно гость непрошенный,

И ключи у пояса его.

 

Мимо едут рыцари и латники,

Трубный вой, бряцанье серебра,

И никто не взглянет на привратника,

Светлого апостола Петра.

 

Все мечтают: «Там, у Гроба Божия,

Двери рая вскроются для нас,

На горе Фаворе, у подножия,

Прозвенит обетованный час».

 

Так проходит медленное чудище,

Завывая, трубит звонкий рог,

И апостол Петр в дырявом рубище,

Словно нищий, бледен и убог.

 

Воспоминание

 

Над пучиной в полуденный час

Пляшут искры, и солнце лучится,

И рыдает молчанием глаз

Далеко залетевшая птица.

 

Заманила зеленая сеть

И окутала взоры туманом,

Ей осталось лететь и лететь

До конца над немым океаном.

 

Прихотливые вихри влекут,

Бесполезны мольбы и усилья,

И на землю ее не вернут

Утомленные белые крылья.

 

И когда я увидел твой взор,

Где печальные скрылись зарницы,

Я заметил в нем тот же укор,

Тот же ужас измученной птицы.

 

Воспоминание

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Когда в полночной тишине

Мелькнет крылом и крикнет филин,

Ты вдруг прислонишься к стене,

Волненьем сумрачным осилен.

 

О чем напомнит этот звук,

Загадка вещая для слуха?

Какую смену древних мук,

Какое жало в недрах духа?

 

Былое память воскресит,

И снова с плачем похоронит

Восторг, который был открыт

И не был узнан, не был понят.

 

Тот сон, что в жизни ты искал,

Внезапно сделается ложным,

И мертвый черепа оскал

Тебе шепнет о невозможном.

 

Ты прислоняешься к стене,

А в сердце ужас и тревога,

Так страшно слышать в тишине

Шаги неведомого бога.

 

Но миг! И, чуя близкий плен,

С душой, отдавшейся дремоте,

Ты промелькнешь средь белых пен

В береговом водовороте.

 

Восьмистишье

 

Ни шороха полночных далей,

Ни песен, что певала мать, –

Мы никогда не понимали

Того, что стоило понять.

И, символ горнего величья,

Как некий благостный завет,

Высокое косноязычье

Тебе даруется, поэт.

 

1915

 

 

Вот гиацинты под блеском…

 

Вот гиацинты под блеском

Электрического фонаря,

Под блеском белым и резким

Зажглись и стоят, горя.

 

И вот душа пошатнулась,

Словно с ангелом говоря,

Пошатнулась и вдруг качнулась

В сине-бархатные моря.

 

И верит, что выше свода

Небесного Божий свет,

И знает, что, где свобода

Без Бога, там света нет.

 

Когда и вы захотите

Узнать, в какие сады

Ее увел повелитель,

Создатель каждой звезды,

 

И как светлы лабиринты

В садах за Млечным Путем —

Смотрите на гиацинты

Под электрическим фонарем.

 

Всадник

 

Всадник ехал по дороге,

Было поздно, выли псы,

Волчье солнце — месяц строгий —

Лил сиянье на овсы.

 

И внезапно за деревней

Белый камень возле пня

Испугал усмешкой древней

Задремавшего коня.

 

Тот метнулся: темным бредом

Вдруг ворвался в душу сам

Древний ужас, тот, что ведом

В мире только лошадям.

 

Дальний гул землетрясений,

Пестрых тимуров хищный вой

И победы привидений

Над живыми в час ночной.

 

Очи круглы и кровавы,

Ноздри, пеною полны,

Конь, как буря, топчет травы,

Разрывает грудью льны.

 

Он то стелется по шири,

То слетает с диких круч,

И не знает, где он — в мире,

Или в небе между туч.

 

Утро. Камень у дороги

Робко спрятал свой оскал,

Волчье солнце — месяц строгий —

Освещать его устал.

 

На селе собаки выли,

Люди хмуро в церковь шли,

Конь один пришел весь в мыле,

Господина не нашли.

 

Встреча

 

Молюсь звезде моих побед,

Алмазу древнего востока,

Широкой степи, где мой бред —

Езда всегда навстречу рока.

 

Как неожидан блеск ручья

У зеленеющих платанов!

Звенит душа, звенит струя —

Мир снова царство великанов.

 

И всё же темная тоска

Нежданно в поле мне явилась,

От встречи той прошли века

И ничего не изменилось.

 

Кривой клюкой взметая пыль,

Ах, верно направляясь к раю,

Ребенок мне шепнул: «Не ты ль?»

А я ему в ответ; «Не знаю.

 

Верь!» —  и его коснулся губ

Атласных… Боже! Здесь, на небе ль?

Едва ли был я слишком груб,

Ведь он был прям, как нежный стебель.

 

Он руку оттолкнул мою

И отвечал: «Не узнаю!»

 

Вступление (Оглушенная ревом и топотом...)

 

Оглушенная ревом и топотом,

Облеченная в пламя и дымы,

О тебе, моя Африка, шепотом

В небесах говорят серафимы.

 

И твое раскрывая Евангелье,

Повесть жизни ужасной и чудной,

О неопытном думают ангеле,

Что приставлен к тебе, безрассудной.

 

Про деянья свои и фантазии,

Про звериную душу послушай,

Ты, на дереве древней Евразии

Исполинской висящая грушей.

 

Обреченный тебе, я поведаю

О вождях в леопардовых шкурах,

Что во мраке лесов за победою

Водят полчища воинов хмурых;

 

О деревнях с кумирами древними,

Что смеются улыбкой недоброй,

И о львах, что стоят над деревнями

И хвостом ударяют о ребра.

 

Дай за это дорогу мне торную,

Там, где нету пути человеку,

Дай назвать моим именем черную,

До сих пор не открытую реку.

 

И последняя милость, с которою

Отойду я в селенья святые,

Дай скончаться под той сикоморою,

Где с Христом отдыхала Мария.

 

1918

 

* * *

 

Всё ясно для чистого взора:

И царский венец, и суму,

Суму нищеты и позора, –

Я всё беспечально возьму.

 

Пойду я в шумящие рощи,

В забытый хозяином сад,

Чтоб ельник, корявый и тощий

Внезапно обрадовал взгляд.

 

Там брошу лохмотья и лягу

И буду во сне королем,

А люди увидят бродягу

С бескровно-землистым лицом.

 

Я знаю, что я зачарован

Заклятьем сумы и венца,

И если б я был коронован,

Мне снилась бы степь без конца.

 

1910

 

Второй год

 

И год второй к концу склоняется,

Но так же реют знамена,

И так же буйно издевается

Над нашей мудростью война.

 

Вслед за ее крылатым гением,

Всегда играющим вничью,

С победной музыкой и пением

Войдут войска в столицу. Чью?

 

И сосчитают ли потопленных

Во время трудных переправ,

Забытых на полях потоптанных,

И громких в летописи слав?

 

Иль зори будущие, ясные

Увидят мир таким, как встарь,

Огромные гвоздики красные

И на гвоздиках спит дикарь;

 

Чудовищ слышны ревы лирные,

Вдруг хлещут бешено дожди,

И всё затягивают жирные

Светло-зеленые хвощи.

 

Не всё ль равно? Пусть время катится,

Мы поняли тебя, земля!

Ты только хмурая привратница

У входа в Божие Поля.

 

Вы пленены игрой цветов и линий…

 

Вы пленены игрой цветов и линий,

У Вас в душе и радость, и тоска,

Когда весной торжественной и синей

Так четко в небе стынут облака.

 

И рады Вы, когда ударом кисти

Вам удается их сплести в одно,

Еще светлей, нежней и золотистей

Перенести на Ваше полотно.

 

И грустно Вам, что мир неисчерпаем,

Что до конца нельзя его пройти,

Что из того, что было прежде раем,

Теперь идут все новые пути.

 

Но рок творцов не требует участья,

Им незнакома горечь слова — «жаль»,

И если всё слепительнее счастье,

Пусть будет все томительней печаль.

 

 

Выбор

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет.

 

Разрушающий будет раздавлен,

Опрокинут обломками плит,

И, Всевидящим Богом оставлен,

Он о муке своей возопит.

 

А ушедший в ночные пещеры

Или к заводям тихой реки

Повстречает свирепой пантеры

Наводящие ужас зрачки.

 

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть.

 

Галла

 

Сборник «Шатер»

 

Восемь дней от Харрара я вел караван

Сквозь Черчерские дикие горы

И седых на деревьях стрелял обезьян,

Засыпал средь корней сикоморы.

 

На девятую ночь я увидел с горы

— Этот миг никогда не забуду —

Там внизу, в отдаленной равнине, костры,

Точно красные звезды, повсюду.

 

И помчались один за другими они,

Точно тучи в сияющей сини,

Ночи трижды-святые и странные дни

На широкой галлаской равнине.

 

Все, к чему приближался навстречу я тут,

Было больше, чем видел я раньше:

Я смотрел, как огромных верблюдов пасут

У широких прудов великанши.

 

Как саженного роста галласы, скача

В леопардовых шкурах и львиных,

Убегающих страусов рубят сплеча

На горячих конях-исполинах.

 

И как поят парным молоком старики

Умирающих змей престарелых…

И, мыча, от меня убегали быки,

Никогда не видавшие белых.

 

Временами я слышал у входа пещер

Звуки песен и бой барабанов,

И тогда мне казалось, что я Гулливер,

Позабытый в стране великанов.

 

И таинственный город, тропический Рим,

Шейх-Гуссейн я увидел высокий,

Поклонился мечети и пальмам святым,

Был допущен пред очи пророка.

 

Жирный негр восседал на персидских коврах

В полутемной неубранной зале,

Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,

Лишь глаза его дивно сверкали.

 

Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,

По плечу меня с лаской ударя,

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

 

Всё расспрашивал он, много ль знают о нем

В отдаленной и дикой России…

Вплоть до моря он славен своим колдовством,

И дела его точно благие.

 

Если мула в лесу ты не можешь найти,

Или раб убежал беспокойный,

Всё получишь ты вдруг, обещав принести

Шейх-Гуссейну подарок пристойный.

 

Генуя

 

Сборник «Колчан»

 

В Генуе, в палаццо дожей

Есть старинные картины,

На которых странно схожи

С лебедями бригантины.

 

Возле них, сойдясь гурьбою,

Моряки и арматоры

Все ведут между собою

Вековые разговоры,

 

С блеском глаз, с усмешкой важной,

Как живые, неживые…

От залива ветер влажный

Спутал бороды седые.

 

Миг один, и будет чудо;

Вот один из них, смелея,

Опросит: —«Вы синьор, откуда,

Из Ливорно иль Пирея?

 

«Если будете в Брабанте,

Там мой брат торгует летом,

Отвезите бочку кьянти

От меня ему с приветом». —

 

* * *

 

Гибель близка человечьей породы,

Зевс поднимается пылью на них,

Рухнут с уступов шумящие воды,

Выступят воды из трещин земных.

Смерти средь воя, и свиста, и стона

Не избежит ни один человек,

Кроме того, кто из крепкого клена

Под время выспросит верный ковчег.

--

* Из неоконченного рассказа «Девка ли он»

 

1919–1921

 

Гиена

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Над тростником медлительного Нила,

Где носятся лишь бабочки да птицы,

Скрывается забытая могила

Преступной, но пленительной царицы.

 

Ночная мгла несет свои обманы,

Встает луна, как грешная сирена,

Бегут белесоватые туманы,

И из пещеры крадется гиена.

 

Ее стенанья яростны и грубы,

Ее глаза зловещи и унылы,

И страшны угрожающие зубы

На розоватом мраморе могилы.

 

«Смотри, луна, влюбленная в безумных,

Смотрите, звезды, стройные виденья,

И темный Нил, владыка вод бесшумных,

И бабочки, и птицы, и растенья.

 

Смотрите все, как шерсть моя дыбится,

Как блещут взоры злыми огоньками.

Неправда ль, я такая же царица,

Как та, что спит под этими камнями?

 

В ней билось сердце, полное изменой,

Носили смерть изогнутые брови,

Она была такою же гиеной,

Она, как я, любила запах крови».

 

По деревням собаки воют в страхе,

В домах рыдают маленькие дети,

И хмурые хватаются феллахи

За длинные, безжалостные плети.

 

Гиппопотам

 

Сборник «Чужое небо»

 

Гиппопотам с огромным брюхом

Живет в Яванских тростниках,

Где в каждой яме стонут глухо

Чудовища, как в страшных снах.

 

Свистит боа, скользя над кручей,

Тигр угрожающе рычит,

И буйвол фыркает могучий,

А он пасется или спит.

 

Ни стрел, ни острых ассагаев, —

Он не боится ничего,

И пули меткие сипаев

Скользят по панцырю его.

 

И я в родне гиппопотама:

Одет в броню моих святынь,

Иду торжественно и прямо

Без страха посреди пустынь.

 

Гляжу на Ваше платье синее…

 

Гляжу на Ваше платье синее,

Как небо в дальней Абиссинии,

И украшаю Ваш альбом

Повествованием о том.

 

 

Городок

 

Сборник «Костер»

 

Над широкою рекой,

Пояском-мостом перетянутой,

Городок стоит небольшой,

Летописцем не раз помянутый.

 

Знаю, в этом городке —

Человечья жизнь настоящая,

Словно лодочка на реке,

К цели ведомой уходящая.

 

Полосатые столбы

У гауптвахты, где солдатики

Под пронзительный вой трубы

Маршируют, совсем лунатики.

 

На базаре всякий люд,

Мужики, цыгане, прохожие, —

Покупают и продают,

Проповедуют Слово Божие.

 

В крепко-слаженных домах

Ждут хозяйки белые, скромные,

В самаркандских цветных платках,

А глаза все такие темные.

 

Губернаторский дворец

Пышет светом в часы вечерние,

Предводителев жеребец —

Удивление всей губернии.

 

А весной идут, таясь,

На кладбище девушки с милыми,

Шепчут, ластясь: «Мой яхонт-князь!»

И целуются над могилами.

 

Крест над церковью взнесен,

Символ власти ясной, Отеческой,

И гудит малиновый звон

Речью мудрою, человеческой.

 

Гроза ночная и темная

 

На небе сходились тяжелые, грозные тучи,

Меж них багровела луна, как смертельная рана,

Зеленого Эрина воин, Кухулин могучий

Упал под мечом короля океана, Сварана.

 

И волны шептали сибиллы седой заклинанья,

Шатались деревья от песен могучего вала,

И встретил Сваран исступленный в грозе ликованья

Героя героев, владыку пустыни, Фингала.

 

Друг друга сжимая в объятьях, сверкая доспехом,

Они начинают безумную, дикую пляску,

И ветер приветствует битву рыдающим смехом,

И море грохочет свою вековечную сказку.

 

Когда я устану от ласковых, нежных объятий,

Когда я устану от мыслей и слов повседневных –

Я слышу, как воздух трепещет от гнева проклятий,

Я вижу на холме героев, могучих и гневных.

 

Осень 1905

 

Грустно мне, что август мокрый…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Грустно мне, что август мокрый

Наших коней расседлал,

Занавешивает окна,

Запирает сеновал.

 

И садятся в поезд сонный,

Смутно чувствуя покой,

Кто мечтательно влюбленный,

Кто с разбитой головой.

 

И к Тебе, великий Боже,

Я с одной мольбой приду:

— Сделай так, чтоб было то же

Здесь и в будущем году.

 

Да! Мир хорош, как старец у порога...

 

Да! Мир хорош, как старец у порога,

Что путника ведет во имя Бога

В заране предназначенный покой,

А вечером, простой и благодушный,

Приказывает дочери послушной

Войти к нему и стать его женой.

 

Но кто же я, отступник богомольный,

Обретший всё и вечно недовольный,

Сдружившийся с луной и тишиной?

Мне это счастье — только указанье,

Что мне не лжет мое воспоминанье,

И пил я воду родины иной.

 

Дагомея

 

Сборник «Шатер»

 

Царь сказал своему полководцу: «Могучий,

Ты высок, точно слон дагомейских лесов,

Но ты все-таки ниже торжественной кучи

Отсеченных тобой человечьих голов.

 

«И, как доблесть твоя, о, испытанный воин,

Так и милость моя не имеет конца.

Видишь солнце над морем? Ступай! Ты достоин

Быть слугой моего золотого отца».

 

Барабаны забили, защелкали бубны,

Преклоненные люди завыли вокруг,

Амазонки запели протяжно, и трубный

Прокатился по морю от берега звук.

 

Полководец царю поклонился в молчаньи

И с утеса в бурливую воду прыгнул,

И тонул он в воде, а казалось, в сияньи

Золотого закатного солнца тонул.

 

Оглушали его барабаны и клики,

Ослепляли соленые брызги волны,

Он исчез. И блестело лицо у владыки,

Точно черное солнце подземной страны.

 

Далеко мы с тобой на лыжах…

 

Стихи написанные при участии Гумилева

 

Далеко мы с тобой на лыжах

Отошли от родимых сел.

Вечер в клочьях багряно-рыжих,

Снег корявые пни замел.

 

Вместе с солнцем иссякла сила,

И в глаза нам взглянула беда.

И тогда ты меня любила,

Целовала меня ты тогда.

 

А теперь ты опять чужая,

И улыбка твоя — не мне.

Недоступнее Божьего рая

Мне дорога к снежной стране.

 

Дамара

 

Сборник «Шатер»

 

Готентотская космогония

 

Человеку грешно гордиться,

Человека ничтожна сила:

Над землею когда-то птица

Человека сильней царила.

 

По утрам выходила рано

К берегам крутым океана

И глотала целые скалы,

Острова целиком глотала.

 

А священными вечерами

Над высокими облаками,

Поднимая голову, пела,

Пела Богу про Божье дело.

 

А ногами чертила знаки,

Те, что знают в подземном мраке,

Всё, что будет, и всё, что было,

На песке ногами чертила.

 

И была она так прекрасна,

Так чертила, пела согласно,

Что решила с Богом сравниться

Неразумная эта птица.

 

Бог, который весь мир расчислил,

Угадал ее злые мысли

И обрек ее на несчастье,

Разорвал ее на две части.

 

И из верхней части, что пела,

Пела Богу про Божье дело,

Родились на свет готентоты

И поют, поют без заботы.

 

А из нижней, чертившей знаки,

Те, что знают в подземном мраке,

Появились на свет бушмены,

Украшают знаками стены.

 

А вот перья, что улетели

Далеко в океан, доселе

Всё плывут, как белые люди;

И когда их довольно будет,

 

Вновь срастутся былые части

И опять изведают счастье.

В белых перьях большая птица

На своей земле поселится.

 

 

Два Адама

 

Мне странно сочетанье слов — «я сам»,

Есть внешний, есть и внутренний Адам.

 

Стихи слагая о любви нездешней,

За женщиной ухаживает внешний.

 

А внутренний, как враг, следит за ним,

Унылой злобою всегда томим.

 

И если внешний хитрыми речами,

Улыбкой нежной, синими очами

 

Сумеет женщину приворожить,

То внутренний кричит: «Тому не быть!

 

Не знаешь разве ты, как небо сине,

Как веселы широкие пустыни,

 

И что другая, дивно полюбя,

На ангельских тропинках ждет тебя?.»

 

Но если внешнего напрасны речи

И женщина с ним избегает встречи,

 

Не хочет ни стихов его, ни глаз —

В безумьи внутренний: «Ведь в первый раз

 

Мы повстречали ту, что нас обоих

В небесных успокоила б покоях.

Ах ты, ворона!» Так среди равнин

Бредут, бранясь, Пьеро и Арлекин.

 

Две розы

 

Сборник «Чужое небо»

 

Перед воротами Эдема

Две розы пышно расцвели,

Но роза — страстности эмблема,

А страстность — детище земли.

 

Одна так нежно розовеет,

Как дева, милым смущена,

Другая, пурпурная, рдеет,

Огнем любви обожжена.

 

А обе на Пороге Знанья…

Ужель Всевышний так судил

И тайну страстного сгоранья

К небесным тайнам приобщил?!

 

Двенадцатый год

 

Как будто год наш роковой

двунадесятый возвращается.

            Гр. Е. Растопчина

 

Он близок, слышит лес и степь его;

Какой теперь он кроет ков,

Год Золотой Орды, Отрепьева,

Двунадесяти языков?

 

Вслед за его крылатым гением,

Всегда играющим вничью,

с военной музыкой и пением

Войжут войска в столицу… чью?

 

И сосчитают ли потопленных

Во время трудных переправ

Забытых на полях потоптанных,

Но громких в летописях слав?

 

Кто смелый?.. Но к чему допрашивать!

Туманно небо, воет пес,

В душе темно, — пора докашивать

Перестоявшийся покос.

 

Чума, война иль революция,

В пожарах села, луг в крови!

Но только б спела скрипка Муция

Песнь Торжествующей Любви.

 

Дева–птица

 

Пастух веселый

Поутру рано

Выгнал коров в тенистые долы

Броселианы.

 

Паслись коровы,

И песню своих веселий

На тростниковой

Играл он свирели.

 

И вдруг за ветвями

Послышался голос, как будто не птичий,

Он видит птицу, как пламя,

С головкой милой, девичьей.

 

Прерывно пенье,

Так плачет во сне младенец.

В черных глазах томленье,

Как у восточных пленниц.

 

Пастух дивится

И смотрит зорко:

«Такая красивая птица,

А стонет так горько»,

 

Ее ответу

Он внемлет, смущенный:

«Мне подобных нету

На земле зеленой.

 

Хоть мальчик–птица,

Исполненный дивных желаний,

И должен родиться

В Броселиане,

 

Но злая

Судьба нам не даст наслажденья:

Подумай, пастух, должна я

Умереть до его рожденья.

 

И вот мне не любы

Ни солнце, ни месяц высокий,

Никому не нужны мои губы

И бледные щеки.

 

Но всего мне жальче,

Хоть и всего дороже,

Что птица–мальчик

Будет печальным тоже.

 

Он станет порхать по лугу,

Садиться на вязы эти

И звать подругу,

Которой уж нет на свете.

 

Пастух, ты, наверно, грубый,

Ну, что ж, я терпеть умею,

Подойди, поцелуй мои губы

И хрупкую шею.

 

Ты юн, захочешь жениться,

У тебя будут дети,

И память о Деве–птице

Долетит до иных столетий.»

 

Пастух вдыхает запах

Кожи, солнцем нагретой,

Слышит, на птичьих лапах

Звенят золотые браслеты.

 

Вот уже он в исступленьи.

Что делает, сам не знает.

Загорелые его колени

Красные перья попирают.

 

Только раз застонала птица,

Раз один застонала,

И в груди ее сердце биться

Вдруг перестало.

 

Она не воскреснет,

Глаза помутнели,

И грустные песни

Над нею играет пастух на свирели.

 

С вечерней прохладой

Встают седые туманы,

И гонит он к дому стадо

Из Броселианы.

 

Дева Солнца

 

Сборник «Путь конквистадоров»

 

Марианне Дмитриевне Поляковой

 

    I.

 

    Могучий царь суров и гневен,

    Его лицо мрачно, как ночь,

    Толпа испуганных царевен

    Бежит в немом смятеньи прочь.

 

    Вокруг него сверкает злато,

    Алмазы, пурпур и багрец,

    И краски алого заката

    Румянят мраморный дворец.

 

    Он держит речь в высокой зале

    Толпе разряженных льстецов,

    В его глазах сверканье стали,

    А в речи гул морских валов.

 

    Он говорит: «Еще ребенком

    В глуши окрестных деревень

    Я пеньем радостным и звонким

    Встречал веселый, юный день.

 

    Я пел и солнцу и лазури,

    Я плакал в ужасе глухом,

    Когда безрадостные бури

20  Царили в небе голубом.

 

    Явилась юность — праздник мира,

    В моей груди кипела кровь

    И в блеске солнечного пира

    Я увидал мою любовь.

 

    Она во сне ко мне слетала,

    И наклонялася ко мне,

    И речи дивные шептала

    О золотом, лазурном дне.

 

    Она вперед меня манила,

    Роняла белые цветы,

    Она мне двери отворила

    К восторгам сладостной мечты.

 

    И чтобы стать ее достойным,

    Вкусить божественной любви,

    Я поднял меч к великим войнам,

    Я плавал в злате и крови.

 

    Я стал властителем вселенной,

    Я Божий бич, я Божий глас,

    Я царь жестокий и надменный,

40  Но лишь для вас, о лишь для вас.

 

    А для нее я тот же страстный

    Любовник вечно молодой,

    Я тихий гимн луны, согласной

    С бесстрастно блещущей звездой.

 

    Рабы, найдите Деву Солнца

    И приведите мне, царю,

    И все дворцы, и все червонцы,

    И земли все я вам дарю».

 

    Он замолчал и все мятутся,

    И отплывают корабли,

    И слуги верные несутся,

    Спешат во все концы земли.

 

    II.

 

    И солнц и лун прошло так много,

    Печальный царь томяся ждет,

    Он жадно смотрит на дорогу,

    Склонясь у каменных ворот.

 

    Однажды солнце догорало

    И тихо теплились лучи,

    Как песни вышнего хорала,

60  Как рати ангельской мечи.

 

    Гонец примчался запыленный,

    За ним сейчас еще другой,

    И царь, горящий и влюбленный,

    С надеждой смотрит пред собой.

 

    Как звуки райского напева,

    Он ловит быстрые слова,

    «Она живет, святая дева…

    О ней уже гремит молва…

 

    Она пришла к твоим владеньям,

    Она теперь у этих стен,

    Ее народ встречает пеньем

    И преклонением колен.

 

    И царь навстречу деве мчится,

    Охвачен страстною мечтой,

    Но вьется траурная птица

    Над венценосной головой.

 

    Он видит деву, блеск огнистый

    В его очах пред ней потух,

    Пред ней, такой невинной, чистой,

80  Стыдливо-трепетной, как дух.

 

    Лазурных глаз не потупляя,

    Она идет, сомкнув уста,

    Как дева пламенного рая,

    Как солнца юная мечта.

 

    Одежды легкие, простые

    Покрыли матовость плечей,

    И нежит кудри золотые

    Венок из солнечных лучей.

 

    Она идет стопой воздушной,

    Глаза безмерно глубоки,

    Она вплетает простодушно

    В венок степные васильки.

 

    Она не внемлет гласу бури,

    Она покинула дворцы,

    Пред ней рассыпались в лазури

    Степных закатов багрецы.

 

    Ее душа мечтой согрета,

    Лазурность манит впереди,

    И волны ласкового света

100 В ее колышутся груди.

 

    Она идет перед народом,

    Она скрывается вдали,

    Так солнце клонит лик свой к водам,

    Забыв о горестях земли.

 

    И гордый царь опять остался

    Безмолвно-бледен и один,

    И кто-то весело смеялся,

    Бездонной радостью глубин.

 

    Но глянул царь орлиным оком,

    И издал он могучий глас,

    И кровь пролилася потоком,

    И смерть как буря пронеслась.

 

    Он как гроза, он гордо губит

    В палящем зареве мечты,

    За то, что он безмерно любит

    Безумно-белые цветы.

 

    Но дремлет мир в молчаньи строгом,

    Он знает правду, знает сны,

    И Смерть, и Кровь даны нам Богом

120 Для оттененья Белизны.

 

Девочка

 

Временами, не справясь с тоскою

И не в силах смотреть и дышать,

Я, глаза закрывая рукою,

О тебе начинаю мечтать.

 

Не о девушке тонкой и томной,

Как тебя увидали бы все,

А о девочке милой и скромной,

Наклоненной над книжкой Мюссе.

 

День, когда ты узнала впервые,

Что есть Индия, чудо чудес,

Что есть тигры и пальмы святые —

Для меня этот день не исчез.

 

Иногда ты смотрела на море,

А над морем вставала гроза,

И совсем настоящее горе

Застилало слезами глаза.

 

Почему по прибрежьям безмолвным

Не взноситься дворцам золотым?

Почему по светящимся волнам

Не приходит к тебе серафим?

 

И я знаю, что в детской постели

Не спалось вечерами тебе,

Сердце билось, и взоры блестели,

О большой ты мечтала судьбе.

 

Утонув с головой в одеяле,

Ты хотела быть солнца светлей,

Чтобы люди тебя называли

Счастьем, лучшей надеждой своей.

 

Этот мир не слукавил с тобою,

Ты внезапно прорезала тьму,

Ты явилась слепящей звездою,

Хоть не всем, только мне одному.

 

Но теперь ты не та, ты забыла

Всё, чем в детстве ты думала стать.

Где надежды? Весь мир — как могила.

Счастье где? Я не в силах дышать.

 

И, таинственный твой собеседник,

Вот, я душу мою отдаю

За твой маленький детский передник,

За разбитую куклу твою.

 

Девушке

 

Мне не нравится томность

Ваших скрещенных рук

И спокойная скромность,

И стыдливый испуг.

 

Героиня романов Тургенева,

Вы надменны, нежны и чисты,

В вас так много безбурно-осеннего

От аллеи, где кружат листы.

 

Никогда ничему не поверите,

Прежде чем не сочтёте, не смерите,

Никогда никуда не пойдёте,

Коль на карте путей не найдёте.

 

И вам чужд тот безумный охотник,

Что, взойдя на нагую скалу,

В пьяном счастье, в тоске безотчётной

Прямо в солнце пускает стрелу.

 

1911

 

 

Девушки

 

Сборник «Путь конквистадоров»

 

Нравятся девушкам рупии

С изображением птицы.

Они покидают родителей,

Чтобы идти за французами.

 

Дездемона

 

Когда вступила в спальню Дездемона,

Там было тихо, душно и темно,

Лишь месяц любопытный к ней в окно

Заглядывал с чужого небосклона.

 

И страшный мавр со взорами дракона,

Весь вечер пивший кипрское вино,

К ней подошел, — он ждал ее давно, —

Он не оценит девичьего стона.

 

Напрасно с безысходною тоской

Она ловила тонкою рукой

Его стальные руки — было поздно.

 

И, задыхаясь, думала она:

«О, верно, в день, когда шумит война,

Такой же он загадочный и грозный!»

 

Деревья

 

Сборник «Костер»

 

Я знаю, что деревьям, а не нам,

Дано величье совершенной жизни,

На ласковой земле, сестре звездам,

Мы — на чужбине, а они — в отчизне.

 

Глубокой осенью в полях пустых

Закаты медно-красные, восходы

Янтарные окраске учат их, —

Свободные, зеленые народы.

 

Есть Моисеи посреди дубов,

Марии между пальм… Их души, верно

Друг другу посылают тихий зов

С водой, струящейся во тьме безмерной.

 

И в глубине земли, точа алмаз,

Дробя гранит, ключи лепечут скоро,

Ключи поют, кричат — где сломан вяз,

Где листьями оделась сикомора.

 

О, если бы и мне найти страну,

В которой мог не плакать и не петь я,

Безмолвно поднимаясь в вышину

Неисчислимые тысячелетья!

 

Детская песенка

 

Сборник «Фарфоровый павильон»

 

Что это так красен рот у жабы,

Не жевала ль эта жаба бетель?

Пусть скорей приходит та, что хочет

Моего отца женой стать милой!

Мой отец ее приветно встретит,

Рисом угостит и не ударит,

Только мать моя глаза ей вырвет,

Вырвет внутренности из брюха.

 

Детство

 

Сборник «Костер»

 

Я ребенком любил большие,

Медом пахнущие луга,

Перелески, травы сухие

И меж трав бычачьи рога.

 

Каждый пыльный куст придорожный

Мне кричал: «Я шучу с тобой,

Обойди меня осторожно

И узнаешь, кто я такой!»

 

Только, дикий ветер осенний,

Прошумев, прекращал игру, —

Сердце билось еще блаженней,

И я верил, что я умру

 

Не один, — с моими друзьями.

С мать-и-мачехой, с лопухом.

И за дальними небесами

Догадаюсь вдруг обо всем.

 

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

 

Дня и ночи перемены…

 

Дня и ночи перемены

Мы не в силах превозмочь!

Слышишь дальний рев гиены,

Это значит — скоро ночь.

 

Я несу в мои пустыни

Слезы девичьей тоски.

Вижу звезды, сумрак синий

И сыпучие пески.

 

Лев свирепый, лев голодный,

Ты сродни опасной мгле,

Бродишь, богу неугодный,

По встревоженной земле.

 

Я не скроюсь, я не скроюсь

От грозящего врага,

Я надела алый пояс,

Дорогие жемчуга.

 

Я украсила брильянтом

Мой венчальный, белый ток

И кроваво-красным бантом

Оттенила бледность щек.

 

Подойди, как смерть, красивый,

Точно утро, молодой,

Потряси густою гривой,

Гривой светло-золотой.

 

Дай мне вздрогнуть в тяжких лапах,

Ласку смерти приготовь,

Дай услышать страшный запах,

Темный, пьяный, как любовь.

 

Это тело непорочно

И нетронуто людьми,

И его во тьме полночной

Первый ты теперь возьми.

 

Как куренья, дышут травы,

Как невеста, я тиха,

Надо мною взор кровавый

Золотого жениха.

 

Дождь

 

Сквозь дождём забрызганные стёкла

        Мир мне кажется рябым;

Я гляжу: ничто в нём не поблёкло

        И не сделалось чужим.

 

Только зелень стала чуть зловещей,

        Словно пролит купорос,

Но зато рисуется в ней резче

        Круглый куст кровавых роз.

 

Капли в лужах плещутся размерней

        И бормочут свой псалом,

Как монашенки в часы вечерни

        Торопливым голоском.

 

Слава, слава небу в тучах чёрных!

        То – река весною, где

Вместо рыб стволы деревьев горных

        В мутной мечутся воде.

 

В гиблых омутах волшебных мельниц

        Ржанье бешеных коней,

И душе, несчастнейшей из пленниц,

        Так и легче и вольней.

 

1915

 

 

Дом

 

Сборник «Фарфоровый павильон»

 

Тот дом, где я играл ребенком,

Пожрал беспощадный огонь.

 

Я сел на корабль золоченый,

Чтоб горе мое позабыть.

 

На дивно-украшенной флейте

Играл я высокой луне.

 

Но облаком легким прикрылась

Луна, опечалена мной.

 

Тогда я к горе обернулся,

Но песни не шли мне на ум.

 

Казалось, все радости детства

Сгорели в погибшем дому.

 

И мне умереть захотелось,

И я наклонился к воде.

 

Но женщина в лодке скользнула

Вторым отраженьем луны. —

 

И если она пожелает,

И если позволит луна,

 

Я дом себе новый построю

В неведомом сердце ее.

 

Дон-Жуан

 

Сборник «Жемчуга»

 

Моя мечта надменна и проста:

Схватить весло, поставить ногу в стремя

И обмануть медлительное время,

Всегда лобзая новые уста.

 

А в старости принять завет Христа,

Потупить взор, посыпать пеплом темя

И взять на грудь спасающее бремя

Тяжелого железного креста!

 

И лишь когда средь оргии победной

Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,

Испуганный в тиши своих путей,

 

Я вспоминаю, что, ненужный атом,

Я не имел от женщины детей

И никогда не звал мужчину братом.

 

Дорога

 

Сборник «Фарфоровый павильон»

 

Я видел пред собой дорогу

В тени раскидистых дубов,

Такую милую дорогу

Вдоль изгороди из цветов.

 

Смотрел я в тягостной тревоге,

Как плыл по ней вечерний дым.

И каждый камень на дороге

Казался близким и родным.

 

Но для чего идти мне ею?

Она меня не приведет

Туда, где я дышать не смею,

Где милая моя живет.

 

Когда она родилась, ноги

В железо заковали ей,

И стали чужды ей дороги

В тени. склонившихся ветвей.

 

Когда она родилась, сердце

В железо заковали ей,

И та, которую люблю я,

Не будет никогда моей.

 

* * *

 

Дремала душа, как слепая,

Так пыльные спят зеркала,

Но солнечным облаком рая

Ты в темное сердце вошла.

 

Не знал я, что в сердце так много

Созвездий слепящих таких,

Чтоб вымолить счастье у бога

Для глаз говорящих твоих.

 

Не знал я, что в сердце так много

Созвучий звенящих таких,

Чтоб вымолить счастье у бога

Для губ полудетских твоих.

 

И рад я, что сердце богато,

Ведь тело твое из огня,

Душа твоя дивно крылата,

Певучая ты для меня.

 

Думы

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Зачем они ко мне собрались, думы,

Как воры ночью в тихий мрак предместий?

Как коршуны, зловещи и угрюмы,

Зачем жестокой требовали мести?

 

Ушла надежда, и мечты бежали,

Глаза мои открылись от волненья,

И я читал на призрачной скрижали

Свои слова, дела и помышленья.

 

За то, что я спокойными очами

Смотрел на уплывающих к победам,

За то, что я горячими губами

Касался губ, которым грех неведом,

 

За то, что эти руки, эти пальцы

Не знали плуга, были слишком тонки,

За то, что песни, вечные скитальцы,

Томили только, горестны и звонки,

 

За все теперь настало время мести.

Обманный, нежный храм слепцы разрушат,

И думы, воры в тишине предместий,

Как нищего во тьме, меня задушат.

 

Душа и тело

 

Сборник «Огненный столп»

 

I.

 

Над городом плывет ночная тишь

И каждый шорох делается глуше,

А ты, душа, ты всё-таки молчишь,

Помилуй, Боже, мраморные души.

 

И отвечала мне душа моя,

Как будто арфы дальние пропели:

— Зачем открыла я для бытия

Глаза в презренном человечьем теле?

 

— Безумная, я бросила мой дом,

К иному устремясь великолепью.

И шар земной мне сделался ядром,

К какому каторжник прикован цепью.

 

— Ах, я возненавидела любовь,

Болезнь, которой все у вас подвластны,

Которая туманит вновь и вновь

Мир мне чужой, но стройный и прекрасный.

 

— И если что еще меня роднит

С былым, мерцающим в планетном хоре,

То это горе, мой надежный щит,

Холодное презрительное горе. —

 

II.

 

Закат из золотого стал как медь,

Покрылись облака зеленой ржою,

И телу я сказал тогда: — Ответь

На всё провозглашенное душою. —

 

И тело мне ответило мое,

Простое тело, но с горячей кровью:

— Не знаю я, что значит бытие,

Хотя и знаю, что зовут любовью.

 

— Люблю в соленой плескаться волне,

Прислушиваться к крикам ястребиным,

Люблю на необъезженном коне

Нестись по лугу, пахнущему тмином.

 

И женщину люблю… Когда глаза

Ее потупленные я целую,

Я пьяно, будто близится гроза,

Иль будто пью я воду ключевую.

 

— Но я за всё, что взяло и хочу,

За все печали, радости и бредни,

Как подобает мужу, заплачу

Непоправимой гибелью последней.

 

III.

 

Когда же слово Бога с высоты

Большой Медведицею заблестело,

С вопросом, — кто же, вопрошатель, ты? —

Душа предстала предо мной и тело.

 

На них я взоры медленно вознес

И милостиво дерзостным ответил:

— Скажите мне, ужель разумен пес

Который воет, если месяц светел?

 

— Ужели вам допрашивать меня,

Меня, кому единое мгновенье

Весь срок от первого земного дня

До огненного светопреставленья?

 

— Меня, кто, словно древо Игдразиль,

Пророс главою семью семь вселенных,

И для очей которого, как пыль,

Поля земные и поля блаженных?

 

— Я тот, кто спит, и кроет глубина

Его невыразимое прозванье:

А вы, вы только слабый отсвет сна,

Бегущего на дне его сознанья!

 

Ева или Лилит

 

Ты не знаешь сказанья о деве Лилит,

С кем был счастлив в раю первозданном Адам,

Но ты все ж из немногих, чье сердце болит

По душе окрыленной и вольным садам.

 

Ты об Еве слыхала, конечно, не раз,

О праматери Еве, хранящей очаг,

Но с какой-то тревогой… И этот рассказ

Для тебя был смешное безумье и мрак.

 

У Лилит — недоступных созвездий венец,

В ее странах алмазные солнца цветут:

А у Евы — и дети, и стадо овец,

В огороде картофель, и в доме уют.

 

Ты еще не узнала себя самоё.

Ева — ты иль Лилит? О, когда он придет,

Тот, кто робкое, жадное сердце твое

Без дорог унесет в зачарованный грот.

 

Он умеет блуждать под уступами гор

И умеет спускаться на дно пропастей,

Не цветок — его сердце, оно — метеор,

И в душе его звездно от дум и страстей.

 

Если надо, он царство тебе покорит,

Если надо, пойдет с воровскою сумой,

Но всегда и повсюду — от Евы Лилит, —

Он тебя сохранит от тебя же самой.

 

 

Евангелическая церковь

 

Тот дом был красная, слепая,

Остроконечная стена.

И только наверху, сверкая,

Два узких виделись окна.

 

Я дверь толкнул. Мне ясно было,

Здесь не откажут пришлецу,

Так может мертвый лечь в могилу,

Так может сын войти к отцу.

 

Дрожал вверху под самым сводом

Неясный остов корабля,

Который плыл по бурным водам

С надежным кормчим у руля.

 

А снизу шум взносился многий,

То пела за скамьей скамья,

И был пред ними некто строгий,

Читавший книгу Бытия.

 

И в тот же самый миг безмерность

Мне в грудь плеснула, как волна,

И понял я, что достоверность

Теперь навек обретена.

 

Когда я вышел, увидали

Мои глаза, что мир стал нем,

Предметы мира убегали,

Их будто не было совсем.

 

И только на заре слепящей,

Где небом кончилась земля,

Призывно реял уходящий

Флаг неземного корабля.

 

Египет

 

Сборник «Шатер»

 

Как картинка из книжки старинной,

Услаждавшей мои вечера,

Изумрудные эти равнины

И раскидистых пальм веера.

 

И каналы, каналы, каналы,

Что несутся вдоль глиняных стен,

Орошая Дамьетские скалы

Розоватыми брызгами пен.

 

И такие смешные верблюды,

С телом рыб и с головками змей,

Как огромные, древние чуда

Из глубин пышноцветных морей.

 

Вот каким ты увидишь Египет

В час божественный трижды, когда

Солнцем день человеческий выпит

И, колдуя, дымится вода.

 

К отдаленным платанам цветущим

Ты приходишь, как шел до тебя

Здесь мудрец, говоря с Присносущим,

Птиц и звезды навек полюбя.

 

То вода ли шумит безмятежно

Между мельничных тяжких колес,

Или Апис мычит белоснежный,

Окровавленный цепью из роз?

 

Это взор благосклонный Изиды

Иль мерцанье встающей луны?

Но опомнись! Растут пирамиды

Пред тобою, черны и страшны.

 

На седые от мха их уступы

Ночевать прилетают орлы,

А в глубинах покоятся трупы,

Незнакомые с тленьем, средь мглы.

 

Сфинкс улегся на страже святыни

И с улыбкой глядит с высоты,

Ожидая гостей из пустыни,

О которых не ведаешь ты.

 

Но Египта властитель единый,

Уж колышется Нильский разлив

Над чертогами Елефантины,

Над садами Мемфиса и Фив.

 

Там, взглянув на пустынную реку,

Ты воскликнешь: «Ведь это же сон!

Не прикован я к нашему веку,

Если вижу сквозь бездну времен.

 

«Исполняя царевы веленья,

Не при мне ли нагие рабы

По пустыням таскали каменья,

Воздвигали вот эти столбы?

 

«И столетья затем не при мне ли

Хороводы танцующих жриц

Крокодилу хваления пели,

Перед Ибисом падали ниц?

 

«И, томясь по Антонии милом,

Поднимая большие глаза,

Клеопатра считала над Нилом

Пробегающие паруса».

 

Но довольно! Ужели ты хочешь

Вечно жить средь минувших отрад?

И не рад ты сегодняшней ночи

И сегодняшним травам не рад?

 

Не обломок старинного крипта,

Под твоей зазвеневший ногой,

Есть другая душа у Египта

И торжественный праздник другой.

 

Точно дивная фата-моргана,

Виден город у ночи в плену,

Над мечетью султана Гассана

Минарет протыкает луну.

 

На прохладных открытых террасах

Чешут женщины золото кос,

Угощают подруг темноглазых

Имбирем и вареньем из роз.

 

Шейхи молятся, строги и хмуры,

И лежит перед ними Коран,

Где персидские миниатюры —

Словно бабочки сказочных стран.

 

А поэты скандируют строфы,

Развалившись на мягкой софе,

Пред кальяном и огненным кофе,

Вечерами в прохладных кафе.

 

Здесь недаром страна сотворила

Поговорку, прошедшую мир:

— Кто испробовал воду из Нила,

Будет вечно стремиться в Каир. —

 

Пусть хозяева здесь — англичане,

Пьют вино и играют в футбол,

И Хедива в высоком Диване

Уж не властен святой произвол!

 

Пусть! Но истинный царь над страною

Не араб и не белый, а тот,

Кто с сохою или с бороною

Черных буйволов в поле ведет.

 

Хоть ютится он в доме из ила,

Умирает, как звери, в лесах,

Он любимец священного Нила

И его современник — феллах.

 

Для него ежегодно разливы

Этих рыжих всклокоченных вод

Затопляют богатые нивы,

Где тройную он жатву берет.

 

И его ограждают пороги

Полосой острогрудых камней

От нежданной полночной тревоги,

От коротких нубийских мечей.

 

А ведь знает и коршун бессонный:

Вся страна — это только река,

Окаймленная рамкой зеленой

И другой, золотой, из песка.

 

Если аист задумчивый близко

Поселится на поле твоем,

Напиши по-английски записку

И ему привяжи под крылом.

 

И весной на листе эвкалипта,

Если аист вернется назад,

Ты получишь привет из Египта

От веселых феллашских ребят.

 

Ее Императорскому Высочеству великой княжне Анастасии Николаевне ко дню рождения

 

Сегодня день Анастасии,

И мы хотим, чтоб через нас

Любовь и ласка всей России

К Вам благодарно донеслась.

 

Какая радость нам поздравить

Вас, лучший образ наших снов,

И подпись скромную поставить

Внизу приветственных стихов.

 

Забыв о том, что накануне

Мы были в яростных боях,

Мы праздник пятого июня

В своих отпразднуем сердцах.

 

И мы уносим к новой сече

Восторгом полные сердца,

Припоминая наши встречи

Средь царскосельского дворца.

 

Прапорщик Н. Гумилев.

Царскосельский лазарет.

Большой Дворец

 

Если встретишь меня, не узнаешь!..

 

Если встретишь меня, не узнаешь!

Назовут — едва ли припомнишь!

Только раз говорил я с тобою,

Только раз целовал твои руки.

 

Но клянусь — ты будешь моею,

Даже если ты любишь другого,

Даже если долгие годы

Не удастся тебя мне встретить!

 

Я клянусь тебе белым храмом,

Что мы вместе видели на рассвете,

В этом храме венчал нас незримо

Серафим с пылающим взором.

 

Я клянусь тебе теми снами,

Что я вижу теперь каждой ночью,

И моей великой тоскою

О тебе в великой пустыне, —

 

В той пустыне, где горы вставали,

Как твои молодые груди,

И закаты в небе пылали,

Как твои кровавые губы.

 

Если плохо мужикам…

 

Если плохо мужикам,

Хорошо зато медведям,

Хорошо и их соседям

И кабанам, и волкам.

 

Забираются в овчарни,

Топчут тощие овсы,

Ведь давно издохли псы,

На войну угнали парней.

 

И в воде озер — морей

Даже рыба недозрела,

Рыло высунула смело,

Ловит мух и комарей.

 

Полно! Всадники — конь о конь!

Пешие — плечо с плечом!

Посмотрите: в Волге окунь,

А в воде зубастый сом.

 

Скучно с жиру им чудесить,

Сети ждут они давно,

Бросьте в борозду зерно,

Принесет оно сам-десить.

 

Потрудись, честной народ,

У тебя ли силы мало,

И наешься до отвала,

Не смотря соседу в рот.

 

Естество

 

Я не печалюсь, что с природы

Покров, ее скрывавший, снят,

Что древний лес, седые воды

Не кроют фавнов и наяд.

 

Не человеческою речью

Гудят пустынные ветра,

И не усталость человечью

Нам возвещают вечера.

 

Нет, в этих медленных, инертных

Преображеньях естества —

Залог бессмертия для смертных,

Первоначальные слова.

 

Поэт, лишь ты единый в силе

Постичь ужасный тот язык,

Которым сфинксы говорили

В кругу драконовых владык.

 

Стань ныне вещью, Богом бывши

И слово вещи возгласи,

Чтоб шар земной, тебя родивший,

Вдруг дрогнул на своей оси.

 

Еще не раз вы вспомните меня…

 

Еще не раз Вы вспомните меня

И весь мой мир, волнующий и странный,

Нелепый мир из песен и огня,

Но меж других единый необманный.

 

Он мог стать Вашим тоже, и не стал,

Его Вам было мало или много,

Должно быть плохо я стихи писал

И Вас неправедно просил у Бога.

 

Но каждый раз Вы склонитесь без сил

И скажете: «Я вспоминать не смею,

Ведь мир иной меня обворожил

Простой и грубой прелестью своею».

 

 

Жестокой

 

Сборник «Чужое небо»

 

«Пленительная, злая, неужели

Для вас смешно святое слово: друг?

Вам хочется на вашем лунном теле

Следить касанья только женских рук,

 

«Прикосновенья губ стыдливо-страстных

И взгляды глаз не требующих, да?

Ужели до сих пор в мечтах неясных

Вас детский смех не мучил никогда?

 

«Любовь мужчины — пламень Прометея

И требует и, требуя, дарит,

Пред ней душа, волнуясь и слабея,

Как красный куст горит и говорит.

 

«Я вас люблю, забудьте сны!» — В молчаньи

Она, чуть дрогнув, веки подняла,

И я услышал звонких лир бряцанье

И громовые клекоты орла.

 

Орел Сафо у белого утеса

Торжественно парил, и красота

Безтенных виноградников Лесбоса

Замкнула богохульные уста.

 

Живала Ниагара…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Живала Ниагара

Близ озера Дели,

Любовью к Ниагаре

Вожди все летели.

 

Жизнь

 

Сборник «Чужое небо»

 

С тусклым взором, с мертвым сердцем в море броситься со скалы,

В час, когда, как знамя, в небе дымно-розовая заря,

Иль в темнице стать свободным, как свободны одни орлы,

Иль найти покой нежданный в дымной хижине дикаря!

Да, я понял. Символ жизни — не поэт, что творит слова,

И не воин с твердым сердцем, не работник, ведущий плуг,

— С иронической усмешкой царь-ребенок на шкуре льва,

Забывающий игрушки между белых усталых рук.

 

Жираф

 

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

 

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озёр.

 

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полёт.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

 

Я знаю весёлые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

 

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

 

1907

 

За гробом

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Под землей есть тайная пещера,

Там стоят высокие гробницы,

Огненные грезы Люцифера, —

Там блуждают стройные блудницы.

 

Ты умрешь бесславно иль со славой,

Но придет и властно глянет в очи

Смерть, старик угрюмый и костлявый,

Нудный и медлительный рабочий.

 

Понесет тебя по коридорам,

Понесет от башни и до башни.

Со стеклянным, выпученным взором

Ты поймешь, что это сон всегдашний.

 

И когда, упав в твою гробницу,

Ты загрезишь о небесном храме,

Ты увидишь пред собой блудницу

С острыми жемчужными зубами.

 

Сладко будет ей к тебе приникнуть,

Целовать со злобой бесконечной.

Ты не сможешь двинуться и крикнуть…

Это все. И это будет вечно.

 

За службу верную мою…

 

За службу верную мою

Пред родиной и комиссаром

Судьба грозит мне, не таю,

Совсем неслыханным ударом.

 

Должна комиссия решить,

Что ждет меня — восторг иль горе:

В какой мне подобает быть

Из трех фатальных категорий

 

Коль в первой — значит суждено:

Я кров приветный сей покину

И перееду в Camp Cournos

Или в мятежную Куртину.

 

А во второй — я к Вам приду —

Пустите в ход свое влиянье:

Я в авиации найду

Меня достойное призванье.

 

Мне будет сладко в вышине,

Там воздух чище и морозней,

Оттуда не увидеть мне

Контрреволюционных козней.

 

Но еслиб рок меня хранил

И отказался бы я в третей,

То я останусь там где был,

А вы стихи порвите эти.

 

За стенами старого аббатства…

 

За стенами старого аббатства —

Мне рассказывал его привратник —

Что ни ночь творятся святотатства:

Приезжает неизвестный всадник,

 

В черной мантии, большой и неуклюжий,

Он идет двором, сжимая губы,

Медленно ступая через лужи,

Пачкает в грязи свои раструбы.

 

Отодвинув тяжкие засовы,

На пороге суетятся духи,

Жабы и полуночные совы,

Колдуны и дикие старухи.

 

И всю ночь звучит зловещий хохот,

В коридорах гулких и во храме,

Песни, танцы и тяжелый грохот

Сапогов, подкованных гвоздями.

 

Но наутро в диком шуме оргий

Слышны крики ужаса и злости.

То идет с мечом святой Георгий,

Что иссечен из слоновой кости.

 

Видя гневно сдвинутые брови,

Демоны спасаются в испуге,

И на утро видны капли крови

На его серебряной кольчуге.

 

 

За часом час бежит и падает во тьму…

 

За часом час бежит и падает во тьму,

Но властно мой флюид прикован к твоему.

 

Сомкнулся круг навек, его не разорвать,

На нем нездешних рек священная печать.

 

Явленья волшебства — лишь игры вечных числ,

Я знаю все слова и их сокрытый смысл.

 

Я все их вопросил, но нет ни одного

Сильнее тайны сил флюида твоего.

 

Да, знанье — сладкий мед, но знанье не спасет,

Когда закон зовет и время настает.

 

За часом час бежит, я падаю во тьму,

За то, что мой флюид покорен твоему.

 

За что

 

О, что за скучная забота

Пусканье мыльных пузырей!

Ну, так и кажется, что кто-то

Нам карты сдал без козырей.

 

В них лучезарное горенье,

А в нас тяжелая тоска —

Нам без надежды, без волненья

Проигрывать наверняка.

 

О нет! Из всех возможных счастий

Мы выбираем лишь одно,

Лишь то, что синим углем страсти

Нас опалить осуждено.

 

Заблудившийся трамвай

 

Шёл я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни, и дальние громы –

Передо мною летел трамвай.

 

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

 

Мчался он бурей тёмной, крылатой,

Он заблудился в бездне времен…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

 

Поздно. Уж мы обогнули стену,

Мы проскочили сквозь рощу пальм,

Через Неву, через Нил и Сену

Мы прогремели по трём мостам.

 

И, промелькнув у оконной рамы,

Бросил нам вслед пытливый взгляд

Нищий старик, – конечно, тот самый,

Что умер в Бейруте год назад.

 

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце моё стучит в ответ:

Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?

 

Вывеска… кровью налитые буквы

Гласят – зеленная, – знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

 

В красной рубашке, с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

 

А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон!

 

Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковёр ткала,

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла!

 

Как ты стонала в своей светлице,

Я же с напудренною косой

Шёл представляться Императрице

И не увиделся вновь с тобой.

 

Понял теперь я: наша свобода –

Только оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

 

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

 

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравье

Машеньки и панихиду по мне.

 

И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить.

 

1919

 

Завещанье (Очарован соблазнами жизни...)

 

Очарован соблазнами жизни,

Не хочу я растаять во мгле,

Не хочу я вернуться к отчизне,

К усыпляющей мертвой земле.

 

Пусть высоко на розовой влаге

Вечереющих гроных озер

Молодые и строгие маги

Кипарисовый сложат костер.

 

И покорно, склоняясь, положат

На него мой закутанный труп,

Чтоб смотрел я с последнего ложа

С затаенной усмешкою губ.

 

И когда заревое чуть тронет

Темным золотом мраморный мол,

Пусть задумчивый факел уронит

Благовонье пылающих смол.

 

И свирель тишину опечалит,

И серебряный гонг заревет

И час, когда задрожат и отчалит

Огневеющий траурный плот.

 

Словно демон в лесу волхвований,

Снова вспыхнет мое бытие,

От мучительных красных лобзаний

Зашевелится тело мое.

 

И пока к пустоте или раю

Необорный не бросит меня,

Я еще один раз отпылаю

Упоительной жизнью огня.

 

Заводи

 

Сборник «Жемчуга»

 

Н. В. Анненской

 

Солнце скрылось на западе

За полями обетованными,

И стали тихие заводи

Синими и благоуханными.

 

Сонно дрогнул камыш,

Пролетела летучая мышь,

Рыба плеснулаеь в омуте…

… И направились к дому те,

У кого есть дом

С голубыми ставнями,

С креслами давними

И круглым чайным столом.

 

Я один остался на воздухе

Смотреть на сонную заводь,

Где днем так отрадно плавать,

А вечером плакать,

Потому что я люблю Тебя, Господи.

 

Загробное мщение

 

Баллада

 

Как-то трое изловили

На дороге одного

И жестоко колотили,

Беззащитного, его.

 

С переломанною грудью

И с разбитой головой

Он сказал им: «Люди, люди,

Что вы сделали со мной?

 

Не страшны ни Бог, ни черти,

Но клянусь, в мой смертный час,

Притаясь за дверью смерти,

Сторожить я буду вас.

 

Что я сделаю, о Боже,

С тем, кто в эту дверь вошел!..»

И закинулся прохожий,

Захрипел и отошел.

 

Через год один разбойник

Умер, и дивился поп,

Почему это покойник

Всё никак не входит в гроб.

 

Весь изогнут, весь скорючен,

На лице тоска и страх,

Оловянный взор измучен,

Капли пота на висках.

 

Два других бледнее стали

Стиранного полотна:

Видно, много есть печали

В царстве неземного сна.

 

Протекло четыре года,

Умер наконец второй,

Ах, не видела природа

Дикой мерзости такой!

 

Мертвый глухо выл и хрипло,

Ползал по полу, дрожа,

На лицо его налипла

Мутной сукровицы ржа.

 

Уж и кости обнажались,

Смрад стоял — не подступить,

Всё он выл, и не решались

Гроб его заколотить.

 

Третий, чувствуя тревогу

Нестерпимую, дрожит

И идет молиться Богу

В отдаленный тихий скит.

 

Он года хранит молчанье

И не ест по сорок дней,

Исполняя обещанье,

Спит на ложе из камней.

 

Так он умер, нетревожим;

Но никто не смел сказать,

Что пред этим чистым ложем

Довелось ему видать.

 

Все бледнели и крестились,

Повторяли: «Горе нам!» —

И в испуге расходились

По трущобам и горам.

 

И вокруг скита пустого

Терн поднялся и волчцы…

Не творите дела злого —

Мстят жестоко мертвецы.

 

Заклинание

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Юный маг в пурпуровом хитоне

Говорил нездешние слова,

Перед ней, царицей беззаконий,

Расточал рубины волшебства.

 

Аромат сжигаемых растений

Открывал пространства без границ,

Где носились сумрачные тени,

То на рыб похожи, то на птиц.

 

Плакали невидимые струны,

Огненные плавали столбы,

Гордые военные трибуны

Опускали взоры, как рабы.

 

А царица, тайное тревожа,

Мировой играла крутизной,

И ее атласистая кожа

Опьяняла снежной белизной.

 

Отданный во власть ее причуде,

Юный маг забыл про все вокруг,

Он смотрел на маленькие груди,

На браслеты вытянутых рук.

 

Юный маг в пурпуровом хитоне

Говорил, как мертвый, не дыша,

Отдал все царице беззаконий,

Чем была жива его душа.

 

А когда на изумрудах Нила

Месяц закачался и поблек,

Бледная царица уронила

Для него алеющий цветок.

 

 

Замбези

 

Сборник «Шатер»

 

Точно медь в самородном железе,

Иглы пламени врезаны в ночь,

Напухают валы на Замбези

И уносятся с гиканьем прочь.

 

Сквозь неистовство молнии белой

Что-то видно над влажной скалой,

Там могучее черное тело

Налегло на топор боевой.

 

Раздается гортанное пенье.

Шар земной обтекающих муз

Непреложны повсюду веленья!..

Он поет, этот воин зулус.

 

«Я дремал в заповедном краале

И услышал рычание льва,

Сердце сжалось от сладкой печали,

Закружилась моя голова.

 

«Меч метнулся мне в руку, сверкая,

Распахнулась таинственно дверь,

И лежал предо мной, издыхая,

Золотой и рыкающий зверь.

 

«И запели мне духи тумана:

— Твой навек да прославится гнев!

Ты достойный потомок Дингана,

Разрушитель, убийца и лев! —

 

«С той поры я всегда наготове,

По ночам мне не хочется спать,

Много, много мне надобно крови,

Чтобы жажду мою утолять.

 

«За большими, как тучи, горами,

По болотам близ устья реки

Я арабам, торговцам рабами,

Выпускал ассагаем кишки.

 

«И спускался я к бурам в равнины

Принести на просторы лесов

Восемь ран, украшений мужчины,

И одиннадцать вражьих голов.

 

«Тридцать лет я по лесу блуждаю,

Не боюсь ни людей, ни огня,

Ни богов… но что знаю, то знаю:

Есть один, кто сильнее меня.

 

«Это слон в неизведанных чащах,

Он, как я, одинок и велик

И вонзает во всех проходящих

Пожелтевший изломанный клык.

 

«Я мечтаю о нем беспрестанно,

Я всегда его вижу во сне,

Потому что мне духи тумана

Рассказали об этом слоне.

 

«С ним борьба для меня бесполезна,

Сердце знает, что буду убит,

Распахнется небесная бездна

И Динган, мой отец, закричит:

 

«— Да, ты не был трусливой собакой,

Львом ты был между яростных львов,

Так садись между мною и Чакой

На скамье из людских черепов!» —

 

Занзибарские девушки

 

Сборник «Чужое небо»

 

Раз услышал бедный абиссинец,

Что далеко, на севере, в Каире

Занзибарские девушки пляшут

И любовь продают за деньги.

 

А ему давно надоели

Жирные женщины Габеша,

Хитрые и злые сомалийки

И грязные поденщицы Каффы.

 

И отправился бедный абиссинец

На своем единственном муле

Через горы, леса и степи

Далеко, далеко на север.

 

На него нападали воры,

Он убил четверых и скрылся,

А в густых лесах Сенаара

Слон-отшельник растоптал его мула.

 

Двадцать раз обновлялся месяц,

Пока он дошел до Каира

И вспомнил, что у него нет денег,

И пошел назад той же дорогой.

 

Зараза

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Приближается к Каиру судно

С длинными знаменами Пророка.

По матросам угадать нетрудно,

Что они с востока.

 

Капитан кричит и суетится,

Слышен голос гортанный и резкий,

Меж снастей видны смуглые лица,

И мелькают красные фески.

 

На пристани толпятся дети,

Забавны их тонкие тельца,

Они сошлись еще на рассвете

Посмотреть, где станут пришельцы.

 

Аисты сидят на крыше

И вытягивают шеи.

Они всех выше,

И им виднее.

 

Аисты — воздушные маги,

Им многое тайное понятно:

Почему у одного бродяги

На щеках багровые пятна.

 

Аисты кричат над домами,

Но никто не слышит их рассказа,

Что вместе с духами и шелками

Пробирается в город зараза.

 

Зачарованный викинг, я шел по земле…

 

Зачарованный викинг, я шел по земле,

Я в душе согласил жизнь потока и скал,

Я скрывался во мгле на моем корабле,

Ничего не просил, ничего не желал.

 

В ярком солнечном свете — надменный павлин,

В час ненастья — внезапно свирепый орел,

Я в тревоге пучин встретил остров ундин,

Я летучее счастье, блуждая, нашел.

 

Да, я знал, оно жило и пело давно,

В дикой буре его сохранилась печать,

И смеялось оно, опускаясь на дно,

Подымаясь к лазури, смеялось опять.

 

Изумрудным покрыло земные пути,

Зажигало лиловым морскую волну…

Я не смел подойти и не мог отойти,

И не в силах был словом порвать тишину.

 

Звездный ужас

 

Сборник «Огненный столп»

 

Это было золотою ночью,

Золотою ночью, но безлунной,

Он бежал, бежал через равнину,

На колени падал, поднимался,

Как подстреленный метался заяц,

И горячие струились слезы

По щекам, морщинами изрытым,

По козлиной, старческой бородке.

А за ним его бежали дети,

А за ним его бежали внуки,

И в шатре из небеленой ткани

Брошенная правнучка визжала.

 

— Возвратись, — ему кричали дети,

И ладони складывали внуки,

— Ничего худого не случилось,

Овцы не наелись молочая,

Дождь огня священного не залил,

Ни косматый лев, ни зенд жестокий

К нашему шатру не подходили. —

 

Черная пред ним чернела круча,

Старый кручи в темноте не видел,

Рухнул так, что затрещали кости,

Так, что чуть души себе не вышиб.

И тогда еще ползти пытался,

Но его уже схватили дети,

За полы придерживали внуки,

И такое он им молвил слово:

 

— Горе! Горе! Страх, петля и яма

Для того, кто на земле родился,

Потому что столькими очами

На него взирает с неба черный,

И его высматривает тайны.

Этой ночью я заснул, как должно,

Обвернувшись шкурой, носом в землю,

Снилась мне хорошая корова

С выменем отвислым и раздутым,

Под нее подполз я, поживиться

Молоком парным, как уж, я думал,

Только вдруг она меня лягнула,

Я перевернулся и проснулся:

Был без шкуры я и носом к небу.

Хорошо еще, что мне вонючка

Правый глаз поганым соком выжгла,

А не то, гляди я в оба глаза,

Мертвым бы остался я на месте.

Горе! Горе! Страх, петля и яма

Для того, кто на земле родился. —

 

Дети взоры опустили в землю,

Внуки лица спрятали локтями,

Молчаливо ждали все, что скажет

Старший сын с седою бородою,

И такое тот промолвил слово:

— С  той поры, что я живу, со мною

Ничего худого не бывало,

И мое выстукивает сердце,

Что и впредь худого мне не будет,

Я хочу обоими глазами

Посмотреть, кто это бродит в небе. —

 

Вымолвил и сразу лег на землю,

Не ничком на землю лег, спиною,

Все стояли, затаив дыханье,

Слушали и ждали очень долго.

Вот старик спросил, дрожа от страха:

— Что ты видишь? — но ответа не дал

Сын его с седою бородою.

И когда над ним склонились братья,

То увидели, что он не дышит,

Что лицо его, темнее меди,

Исковеркано руками смерти.

 

Ух, как женщины заголосили,

Как заплакали, завыли дети,

Старый бороденку дергал, хрипло

Страшные проклятья выкликая.

На ноги вскочили восемь братьев,

Крепких мужей, ухватили луки,

— Выстрелим, — они сказали — в небо,

Итого, кто бродит там, подстрелим…

Что нам это за напасть такая? —

Но вдова умершего вскричала:

— Мне отмщения, а не вам отмщенья!

Я хочу лицо его увидеть,

Горло перервать ему зубами

И когтями выцарапать очи. —

Крикнула и брякнулась на землю,

Но глаза зажмуривши, и долго

Про себя шептала заклинанье,

Грудь рвала себе, кусала пальцы.

Наконец взглянула, усмехнулась

И закуковала как кукушка:

 

— Лин, зачем ты к озеру? Линойя,

Хороша печенка антилопы?

Дети, у кувшина нос отбился,

Вот я вас! Отец, вставай скорее,

Видишь, зенды с ветками омелы

Тростниковые корзины тащут,

Торговать они идут, не биться.

Сколько здесь огней, народу сколько!

Собралось все племя… славный праздник! —

 

Старый успокаиваться начал,

Трогать шишки на своих коленях,

Дети луки опустили, внуки

Осмелели, даже улыбнулись.

Но когда лежащая вскочила,

На ноги, то все позеленели,

Все вспотели даже от испуга.

Черная, но с белыми глазами,

Яростно она металась, воя:

— Горе! Горе! Страх, петля и яма!

Где я? что со мною? Красный лебедь

Гонится за мной… Дракон терхглавый

Крадется… Уйдите, звери, звери!

Рак, не тронь! Скорей от козерога! —

И когда она всё с тем же воем,

С воем обезумевшей собаки,

По хребту горы помчалась к бездне,

Ей никто не побежал вдогонку.

 

Смутные к шатрам вернулись люди,

Сели вкруг на скалы и боялись.

Время шло к полуночи. Гиена

Ухнула и сразу замолчала.

И сказали люди: — Тот, кто в небе,

Бог иль зверь, он верно хочет жертвы.

Надо принести ему телицу

Непорочную, отроковицу,

На которую досель мужчина

Не смотрел ни разу с вожделеньем.

Умер Гар, сошла с ума Гарайя,

Дочери их только восемь весен,

Может быть она и пригодится. —

 

Побежали женщины и быстро

Притащили маленькую Гарру.

Старый поднял свой топор кремневый,

Думал — лучше продолбить ей темя,

Прежде чем она на небо взглянет,

Внучка ведь она ему, и жалко —

Но другие не дали, сказали:

— Что за жертва с теменем долбленным?

Положили девочку на камень,

Плоский черный камень, на котором

До сих пор пылал огонь священный,

Он погас во время суматохи.

Положили и склонили лица,

Ждали, вот она умрет, и можно

Будет всем пойти заснуть до солнца.

 

Только девочка не умирала,

Посмотрела вверх, потом направо,

Где стояли братья, после снова

Вверх и захотела спрыгнуть с камня.

Старый не пустил, спросил: Что видишь? —

И она ответила с досадой:

— Ничего не вижу. Только небо

Вогнутое, черное, пустое,

И на небе огоньки повсюду,

Как цветы весною на болоте. —

Старый призадумался и молвил:

— Посмотри еще! — И снова Гарра

Долго, долго на небо смотрела.

— Нет, — сказала, — это не цветочки,

Это просто золотые пальцы

Нам показывают на равнину,

И на море и на горы зендов,

И показывают, что случилось,

Что случается и что случится. —

 

Люди слушали и удивлялись:

Так не то что дети, так мужчины

Говорить доныне не умели,

А у Гарры пламенели щеки,

Искрились глаза, алели губы,

Руки поднимались к небу, точно

Улететь она хотела в небо.

И она запела вдруг так звонко,

Словно ветер в тростниковой чаще,

Ветер с гор Ирана на Евфрате.

 

Мелле было восемнадцать весен,

Но она не ведала мужчины,

Вот она упала рядом с Гаррой,

Посмотрела и запела тоже.

А за Меллой Аха, и за Ахой

Урр, ее жених, и вот всё племя

Полегло и пело, пело, пело,

Словно жаворонки жарким полднем

Или смутным вечером лягушки.

 

Только старый отошел в сторонку,

Зажимая уши кулаками,

И слеза катилась за слезою

Из его единственного глаза.

Он свое оплакивал паденье

С кручи, шишки на своих коленях,

Гарра и вдову его, и время

Прежнее, когда смотрели люди

На равнину, где паслось их стадо,

На воду, где пробегал их парус,

На траву, где их играли дети,

А не в небо черное, где блещут

Недоступные чужие звезды.

 

Злобный гений, царь сомнений…

 

Злобный гений, царь сомнений,

Ты опять ко мне пришел,

И, желаньем утомленный, потревоженный и сонный,

Я покой в тебе обрел.

 

Вечно жить среди мучений, среди тягостых сомнений —

Это сильных идеал.

Ничего не созидая, ненавидя, презирая

И блистая, как кристалл.

 

Назади мне слышны стоны, но свободный, обновленный,

Торжествующая пошлость, я давно тебя забыл;

И, познавши отрицанье, я живу, как царь созданья

Средь отвергнутых могил.

 

Змей

 

Сборник «Костер»

 

Ах, иначе в былые года

Колдовала земля с небесами,

Дива дивные зрелись тогда,

Чуда чудные деялись сами…

 

Позабыв Золотую Орду,

Пестрый грохот равнины китайской,

Змей крылатый в пустынном саду

Часто прятался полночью майской.

 

Только девушки видеть луну

Выходили походкою статной, —

Он подхватывал быстро одну,

И взмывал, и стремился обратно.

 

Как сверкал, как слепил и горел

Медный панцырь под хищной луною,

Как серебряным звоном летел

Мерный клекот над Русью лесною:

 

«Я красавиц таких, лебедей

С белизною такою молочной,

Не встречал никогда и нигде,

Ни в заморской стране, ни в восточной.

 

Но еще ни одна не была

Во дворце моем пышном, в Лагоре:

Умирают в пути, и тела

Я бросаю в Каспийское Море.

 

Спать на дне, средь чудовищ морских,

Почему им, безумным, дороже,

Чем в могучих объятьях моих

На торжественном княжеском ложе?

 

И порой мне завидна судьба

Парня с белой пастушеской дудкой

На лугу, где девичья гурьба

Так довольна его прибауткой».

 

Эти крики заслышав, Вольга

Выходил и поглядывал хмуро,

Надевал тетиву на рога

Беловежского старого тура.

 

 

И взор наклоняя к равнинам…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

…И взор наклоняя к равнинам,

Он лгать не хотел предо мной.

— Сеньеры, с одним дворянином,

Имели мы спор небольшой…

 

Игры

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Консул добр: на арене кровавой

Третий день не кончаются игры,

И совсем обезумели тигры,

Дышут древнею злобой удавы.

 

А слоны, а медведи! Такими

Опьянелыми кровью бойцами,

Туром, бьющим повсюду рогами,

Любовались едва ли и в Риме.

 

И тогда лишь был отдан им пленный,

Весь израненный, вождь аламанов,

Заклинатель ветров и туманов

И убийца с глазами гиены.

 

Как хотели мы этого часа!

Ждали битвы, мы знали — он смелый.

Бейте, звери, горячее тело,

Рвите, звери, кровавое мясо!

 

Но, прижавшись к перилам дубовым,

Вдруг завыл он, спокойный и хмурый,

И согласным ответили ревом

И медведи, и волки, и туры.

 

Распластались покорно удавы,

И упали слоны на колени,

Ожидая его повелений,

Поднимали свой хобот кровавый.

 

Консул, консул и вечные боги,

Мы такого еще не видали!

Ведь голодные тигры лизали

Колдуну запыленные ноги.

 

* * *

 

Из букета целого сиреней

Мне досталась лишь одна сирень,

И всю ночь я думал об Елене,

А потом томился целый день.

 

Все казалось мне, что в белой пене

Исчезает милая земля,

Расцветают влажные сирени

За кормой большого корабля.

 

И за огненными небесами

Обо мне задумалась она,

Девушка с газельими глазами

Моего любимейшего сна.

 

Сердце прыгало, как детский мячик,

Я, как брату, верил кораблю,

Оттого, что мне нельзя иначе,

Оттого, что я ее люблю.

 

1917

 

Из логова змиева

 

Сборник «Чужое небо»

 

Из логова змиева,

Из города Киева,

Я взял не жену, а колдунью.

А думал забавницу,

Гадал — своенравницу,

Веселую птицу-певунью.

 

Покликаешь — морщится,

Обнимешь — топорщится,

А выйдет луна — затомится,

И смотрит, и стонет,

Как будто хоронит

Кого-то, — и хочет топиться.

 

Твержу ей: крещеному,

С тобой по-мудреному

Возиться теперь мне не в пору;

Снеси-ка истому ты

В Днепровские омуты,

На грешную Лысую гору.

 

Молчит — только ежится,

И все ей неможется,

Мне жалко ее, виноватую,

Как птицу подбитую,

Березу подрытую

Над очастью, Богом заклятою.

 

Издает Бурлюк…

 

Издает Бурлюк

Неуверенный звук.

 

Императору

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Призрак какой-то неведомой силы,

Ты ль, указавший законы судьбе,

Ты ль, император, во мраке могилы

Хочешь, чтоб я говорил о тебе?

 

Горе мне! Я не трибун, не сенатор,

Я только бедный бродячий певец,

И для чего, для чего, император,

Ты на меня возлагаешь венец?

 

Заперты мне все богатые двери,

И мои бедные сказки-стихи

Слушают только бездомные звери

Да на высоких горах пастухи.

 

Старый хитон мой изодран и черен,

Очи не зорки, и голос мой слаб,

Но ты сказал, и я буду покорен,

О император, я верный твой раб.

 

Индюк

 

На утре памяти неверной,

Я вспоминаю пестрый луг,

Где царствовал высокомерный,

Мной обожаемый индюк.

 

Была в нем злоба и свобода,

Был клюв его как пламя ал,

И за мои четыре года

Меня он остро презирал.

 

Ни шоколад, ни карамели,

Ни ананасная вода

Меня утешить не умели

В сознаньи моего стыда.

 

И вновь пришла беда большая,

И стыд, и горе детских лет:

Ты, обожаемая, злая,

Мне гордо отвечаешь: «Нет!»

 

Но всё проходит в жизни зыбкой —

Пройдет любовь, пройдет тоска,

И вспомню я тебя с улыбкой,

Как вспоминаю индюка!

 

 

Иногда я бываю печален…

 

Сборник «Путь конквистадоров»

 

Иногда я бываю печален,

Я забытый, покинутый бог,

Созидающий, в груде развалин

Старых храмов, грядущий чертог.

 

Трудно храмы воздвигнуть из пепла,

И бескровные шепчут уста,

Не навек-ли сгорела, ослепла

Вековая, Святая Мечта.

 

И тогда надо мною, неясно,

Где-то там в высоте голубой,

Чей-то голос порывисто-страстный

Говорит о борьбе мировой.

 

«Брат усталый и бледный, трудися!

Принеси себя в жертву земле,

Если хочешь, чтоб горные выси

Загорелись в полуночной мгле.

 

Если хочешь ты яркие дали

Развернуть пред больными людьми,

Дни безмолвной и жгучей печали

В свое мощное сердце возьми.

 

Жертвой будь голубой, предрассветной.

В темных безднах беззвучно сгори…

…И ты будешь Звездою Обетной,

Возвещающей близость зари.

 

Искатели жемчуга

 

От зари

Мы, как сны;

Мы цари

Глубины.

 

Нежен, смел

Наш размах,

Наших тел

Блеск в водах.

 

Мир красив…

Поспешим,

Вот отлив,

Мы за ним.

 

Жемчугов

И медуз

Уж готов

Полный груз.

 

Поплывет

Наш челнок

Всё вперед

На восток.

 

Нежных жен

Там сады,

Ласков звон

Злой воды.

 

Посетим,

Берега,

Отдадим

Жемчуга.

 

Сон глубин,

Радость струй

За один

Поцелуй.

 

Искусство

 

Созданье тем прекрасней,

Чем взятый материал

Бесстрастней –

Стих, мрамор иль металл.

 

О светлая подруга,

Стеснения гони,

Но туго

Котурны затяни.

 

Прочь лёгкие приёмы,

Башмак по всем ногам,

Знакомый

И нищим, и богам.

 

Скульптор, не мни покорной

И вялой глины ком,

Упорно

Мечтая о другом.

 

С паросским иль каррарским

Борись обломком ты,

Как с царским

Жилищем красоты.

 

Прекрасная темница!

Сквозь бронзу Сиракуз

Глядится

Надменный облик муз.

 

Рукою нежной брата

Очерчивай уклон

Агата –

И выйдет Аполлон.

 

Художник! Акварели

Тебе не будет жаль!

В купели

Расплавь свою эмаль.

 

Твори сирен зелёных

С усмешкой на губах,

Склонённых

Чудовищ на гербах,

 

В трехъярусном сиянье

Мадонну и Христа,

Пыланье

Латинского креста.

 

Все прах. – Одно, ликуя,

Искусство не умрёт.

Статуя

Переживёт народ.

 

И на простой медали,

Открытой средь камней,

Видали

Неведомых царей.

 

И сами боги тленны,

Но стих не кончит петь,

Надменный,

Властительней, чем медь.

 

Чеканить, гнуть, бороться, –

И зыбкий сон мечты

Вольётся

В бессмертные черты.

 

1911

 

Ислам

 

Сборник «Колчан»

 

О. Н. Высотской.

 

В ночном кафе мы молча пили кьянти,

Когда вошел, спросивши шерри-бренди,

Высокий и седеющий эффенди,

Враг злейший христиан на всем Леванте.

 

И я ему заметил: — «Перестаньте,

Мой друг, презрительного корчить дэнди,

В тот час, когда, быть может, по легенде

В зеленый сумрак входит Дамаянти». —

 

Но он, ногою топнув, крикнул: — «Бабы!

Вы знаете ль, что черный камень Кабы

Поддельным признан был на той неделе?» —

 

Потом вздохнул, задумавшись глубоко,

И прошептал с печалью: — «Мыши съели

Три волоска из бороды Пророка». —

 

Как труп, бессилен небосклон…

 

Как труп, бессилен небосклон,

Земля — как уличенный тать,

Преступно-тайных похорон

На ней зловещая печать.

Ум человеческий смущен,

В его глубинах — черный страх,

Как стая траурных ворон

На обессиленных полях.

 

Но где же солнце, где луна?

Где сказка — жизнь, и тайна — смерть?

И неужели не пьяна

Их золотою песней твердь?

И неужели не видна

Судьба — их радостная мать,

Что пеной жгучего вина

Любила смертных опьянять.

 

Напрасно ловит робкий взгляд

На горизонте новых стран.

Там только ужас, только яд,

Змеею жалящий туман.

И волны глухо говорят,

Что в море бурный шквал унес

На дно к обителям наяд

Ладью, в которой плыл Христос.

 

Какая странная нега...

 

Сборник «Колчан»

 

Какая странная нега

В ранних сумерках утра,

В таяньи вешнего снега,

Во всем, что гибнет и мудро.

 

Золотоглазой ночью

Мы вместе читали Данта,

Сереброкудрой зимою

Нам снились розы Леванта.

 

Утром вставай, тоскуя,

Грусти и радуйся скупо,

Весной проси поцелуя

У женщины милой и глупой.

 

Цветы, что я рвал ребенком

В зеленом драконьем болоте,

Живые на стебле тонком,

О, где вы теперь цветете?

 

Ведь есть же мир лучезарней,

Что недоступен обидам

Краснощеких афинских ларней,

Хохотавших над Эврипидом.

 

Какое отравное зелье…

 

Какое отравное зелье

Влилось в моё бытие!

Мученье моё, веселье,

Святое безумье моё.

 

 

Какое счастье в Ваш альбом…

 

Какое счастье в Ваш альбом

Вписать случайные стихи.

Но ах! Узнать о ком, о чем, —

Мешают мне мои грехи.

 

Какою музыкой мой слух взволнован...

 

Какою музыкой мой слух взволнован?

Чьим странным обликом я зачарован?

 

Душа прохладная, теперь опять

Ты мне позволила желать и ждать.

 

Душа просторная, как утром даль,

Ты убаюкала мою печаль.

 

Ее, любившую дорогу в храм,

Сложу молитвенно к твоим ногам.

 

Всё, всё, что искрилось в моей судьбе,

Всё, всё пропетое — тебе, тебе!

 

Камень

 

Сборник «Жемчуга»

 

А. И. Гумилевой

 

Взгляни, как злобно смотрит камень,

В нем щели странно глубоки,

Под мхом мерцает скрытый пламень;

Не думай, то не светляки!

 

Давно угрюмые друиды,

Сибиллы хмурых королей

Отмстить какие-то обиды

Его призвали из морей.

 

Он вышел черный, вышел страшный,

И вот лежит на берегу,

А по ночам ломает башни

И мстит случайному врагу.

 

Летит пустынными полями,

За куст приляжет, подождет,

Сверкнет огнистыми щелями

И снова бросится вперед.

 

И редко кто бы мог увидеть

Его ночной и тайный путь,

Но берегись его обидеть,

Случайно как-нибудь толкнуть.

 

Он скроет жгучую обиду,

Глухое бешенство угроз,

Он промолчит и будет с виду

Недвижен, как простой утес.

 

Но где бы ты ни скрылся, спящий,

Тебе его не обмануть,

Тебя отыщет он, летящий,

И дико ринется на грудь.

 

И ты застонешь в изумленьи,

Завидя блеск его огней,

Заслыша шум его паденья

И жалкий треск твоих костей.

 

Горячей кровью пьяный, сытый,

Лишь утром он оставит дом

И будет страшен труп забытый,

Как пес, раздавленный быком.

 

И, миновав поля и нивы,

Вернется к берегу он вновь,

Чтоб смыли верные приливы

С него запекшуюся кровь.

 

Канцона

 

Бывает в жизни человека

Один неповторимый миг:

Кто б ни был он, старик, калека,

Как бы свой собственный двойник,

Нечеловечески прекрасен

Тогда стоит он; небеса

Над ним разверсты; воздух ясен;

Уж наплывают чудеса.

Таким тогда он будет снова,

Когда воскреснувшую плоть

Решит во славу Бога-Слова

К небытию призвать Господь.

Волшебница, я не случайно

К следам ступней твоих приник:

Ведь я тебя увидел тайно

В невыразимый этот миг.

Ты розу белую срывала

И наклонялась к розе той,

А небо над тобой сияло,

Твоей залито красотой.

 

Канцона (Лучшая музыка в мире — нема!..)

 

Лучшая музыка в мире — нема!

Дерево, жилы ли бычьи

Выразить молнийный трепет ума,

Сердца причуды девичьи?

Краски и бледны и тусклы! Устал

Я от затей их бессчетных.

Ярче мой дух, чем трава иль метал,

Тело подводных животных!

Только любовь мне осталась, струной

Ангельской арфы взывая,

Душу пронзая, как тонкой иглой,

Синими светами рая.

Ты мне осталась одна. Наяву

Видевши солнце ночное,

Лишь для тебя на земле я живу,

Делаю дело земное.

 

Да! Ты в моей беспокойной судьбе —

Иерусалим пилигримов.

Надо бы мне говорить о себе

На языке серафимов.

 

Канцона вторая (И совсем не в мире мы...)

 

И совсем не в мире мы, а где–то

На задворках мира средь теней.

Сонно перелистывает лето

Синие страницы ясных дней.

 

Маятник, старательный и грубый,

Времени непризнанный жених,

Заговорщицам–секундам рубит

Головы хорошенькие их.

 

Так пыльна здесь каждая дорога,

Каждый куст так хочет быть сухим,

Что не приведет единорога

Под уздцы к нам белый серафим.

 

И в твоей лишь сокровенной грусти,

Милая, есть огненный дурман,

Что в проклятом этом захолустьи –

Точно ветер из далеких стран.

 

Там, где всё сверканье, всё движенье,

Пенье всё, – мы там с тобой живем.

Здесь же только наше отраженье

Полонил гниющий водоем.

 

Апрель 1921

 

Канцона первая (Закричал громогласно...)

 

Закричал громогласно

В сине–черную сонь

На дворе моем красный

И пернатый огонь.

 

Ветер милый и вольный,

Прилетевший с луны,

Хлещет дерзко и больно

По щекам тишины.

 

И, вступая на кручи,

Молодая заря

Кормит жадные тучи

Ячменем янтаря.

 

В этот час я родился,

В этот час и умру,

И зато мне не снился

Путь, ведущий к добру.

 

И уста мои рады

Целовать лишь одну,

Ту, с которой не надо

Улетать в вышину.

 

1919

 

 

Канцона третья

 

Сборник «Костер»

 

Как тихо стало в природе!

Вся — зренье она, вся — слух.

К последней страшной свободе

Склонился уже наш дух.

 

Земля забудет обиды

Всех воинов, всех купцов,

И будут, как встарь, друиды

Учить с зеленых холмов.

 

И будут, как встарь, поэты

Вести сердца к высоте,

Как ангел водит кометы

К неведомой им мете.

 

Тогда я воскликну: «Где же

Ты, созданная из огня?

Ты видишь, взоры все те же,

Все та же песнь у меня.

 

Делюсь я с тобою властью,

Слуга твоей красоты,

За то, что полное счастье,

Последнее счастье — ты!»

 

Канцоны

 

Сборник «Колчан»

 

1.

 

Словно ветер страны счастливой,

Носятся жалобы влюбленных.

Как колосья созревшей нивы,

Клонятся головы непреклонных.

 

Запевает араб в пустыне —

«Душу мне вырвали из тела».

Стонет грек над пучиной синей —

«Чайкою в сердце ты мне влетела».

 

Красота ли им не покорна!

Теплит гречанка в ночь лампадки,

А подруга араба зерна

Благовонные жжет в палатке.

 

Зов один от края до края,

Шире, все шире и чудесней,

Угадали ли вы, дорогая,

В этой бессвязной и бедной песне?

 

Дорогая с улыбкой летней,

С узкими, слабыми руками

И, как мед двухтысячелетний,

Душными, черными волосами.

 

2.

 

Об Адонисе с лунной красотой,

О Гиацинте тонком, о Нарциссе,

И о Данае, туче золотой,

Еще грустят Аттические выси.

 

Грустят валы ямбических морей,

И журавлей кочующие стаи,

И пальма, о которой Одиссей

Рассказывал смущенной Навзикае.

 

Печальный мир не очаруют вновь

Ни кудри душные, ни взор призывный,

Ни лепестки горячих губ, ни кровь,

Стучавшая торжественно и дивно.

 

Правдива смерть, а жизнь бормочет ложь.

И ты, о нежная, чье имя — пенье,

Чье тело — музыка, и ты идешь

На беспощадное исчезновенье.

 

Но, мне, увы, неведомы слова —

Землетрясенья, громы, водопады,

Чтоб и по смерти ты была жива,

Как юноши и девушки Эллады.

 

Каракалла

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Император с профилем орлиным,

С черною, курчавой бородой,

О, каким бы стал ты властелином,

Если б не был ты самим собой!

 

Любопытно-вдумчивая нежность,

Словно тень, на царственных устах,

Но какая дикая мятежность

Затаилась в сдвинутых бровях!

 

Образы властительные Рима,

Юлий Цезарь, Август и Помпей, —

Это тень, бледна и еле зрима,

Перед тихой тайною твоей.

 

Кончен ряд железных сновидений,

Тихи гробы сумрачных отцов,

И ласкает быстрый Тибр ступени

Гордо розовеющих дворцов.

 

Жадность снов в тебе неутолима:

Ты бы мог раскинуть ратный стан,

Бросить пламя в храм Иерусалима,

Укротить бунтующих парфян.

 

Но к чему победы в час вечерний,

Если тени упадают ниц,

Если, словно золото на черни,

Видны ноги стройных танцовщиц?

 

Страстная, как юная тигрица,

Нежная, как лебедь сонных вод,

В темной спальне ждет императрица,

Ждет, дрожа, того, кто не придет.

 

Там, в твоих садах, ночное небо,

Звезды разбросались, как в бреду,

Там, быть может, ты увидел Феба,

Трепетно бродящего в саду.

 

Как и ты стрелою снов пронзенный,

С любопытным взором он застыл

Там, где дремлет, с Нила привезенный,

Темно-изумрудный крокодил.

 

Словно прихотливые камеи —

Тихие, пустынные сады,

С темных пальм в траву свисают змеи,

Зреют небывалые плоды.

 

Беспокоен смутный сон растений,

Плавают туманы, точно сны,

В них ночные бабочки, как тени,

С крыльями жемчужной белизны.

 

Тайное свершается в природе:

Молода, светла и влюблена,

Легкой поступью к тебе нисходит,

В облако закутавшись, луна.

 

Да, от лунных песен ночью летней

Неземная в этом мире тишь,

Но еще страшнее и запретней

Ты в ответ слова ей говоришь.

 

А потом в твоем зеленом храме

Медленно, как следует царю,

Ты, неверный, пышными стихами

Юную приветствуешь зарю.

 

Кармен худа, коричневатый…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Кармен худа, коричневатый

Глаза ей сумрак окружил.

Зловещи кос ее агаты,

Сам дьявол кожу ей дубил.

 

Урод — звучит о ней беседа,

Но все мужчины взяты в плен.

Архиепископ из Толедо

Пел мессу у ее колен.

 

Над темно-золотым затылком

Шиньен огромен и блестящ,

Распущенный движеньем пылким

Он прячет тело ей как плащ.

 

Средь бледностисверкает пьяный

Смеющийся победно рот,

Он красный перец, цвет багряный,

Из сердца пурпур он берет.

 

Она смуглнка, побеждает

Надменнейших красавиц рой,

Сверканье глаз ее вселяет

В пресыщенность огонь былой.

 

В ее уродстве скрыта злая

Крупица соли тех морей,

Где вызывающе нагая

Венера вышла из зыбей.

 

Кате Кардовской

 

Когда вы будете большою,

А я — негодным стариком,

Тогда, согбенный над клюкою,

Я вновь увижу Ваш альбом,

 

Который рифмами всех вкусов,

Автографами всех имен —

Ремизов, Бальмонт, Блок и Брюсов —

Давно уж будет освящен.

 

О, счастлив буду я напомнить

Вам время давнее, когда

Стихами я помог наполнить

Картон, нетронутый тогда.

А вы, вы скажете мне бойко:

«Я в детстве помню только Бойку!».

 

Кенгуру

 

Сборник «Жемчуга»

 

Утро девушки

 

Сон меня сегодня не разнежил,

Я проснулась рано поутру

И пошла, вдыхая воздух свежий,

Посмотреть ручного кенгуру.

 

Он срывал пучки смолистых игол,

Глупый, для чего-то их жевал,

И смешно, смешно ко мне запрыгал,

И еще смешнее закричал.

 

У него так неуклюжи ласки

Но и я люблю ласкать его,

Чтоб его коричневые глазки

Мигом осветило торжество.

 

А потом, охвачена истомой,

Я мечтать уселась на скамью;

Что ж нейдет он, дальний, незнакомый,

Тот один, которого люблю!

 

Мысли так отчетливо ложатся,

Словно тени листьев поутру.

Я хочу к кому-нибудь ласкаться,

Как ко мне ласкался кенгуру.

 

Китайская девушка

 

Сборник «Колчан»

 

Голубая беседка

Посредине реки,

Как плетеная клетка,

Где живут мотыльки.

 

И из этой беседки

Я смотрю на зарю,

Как качаются ветки,

Иногда я смотрю;

 

Как качаются ветки,

Как скользят челноки,

Огибая беседки

Посредине реки.

 

У меня же в темнице

Куст фарфоровых роз,

Металлической птицы

Блещет золотом хвост.

 

И, не веря в приманки,

Я пишу на шелку

Безмятежные танки

Про любовь и тоску.

 

Мой жених все влюбленней;

Пусть он лыс и устал,

Он недавно в Кантоне

Все экзамены сдал.

 

 

Ключ в лесу

 

Есть темный лес в стране моей;

В него входил я не однажды,

Измучен яростью лучей,

Искать спасения от жажды.

 

Там ключ бежит из недр скалы

С глубокой льдистою водою,

Но Горный Дух из влажной мглы

Глядит, как ворон пред бедою.

 

Он говорит: «Ты позабыл

Закон: отсюда не уходят!» —

И каждый раз я уходил

Блуждать в лугах, как звери бродят.

 

И все же помнил путь назад

Из вольной степи в лес дремучий…

…О, если бы я был крылат,

Как тот орел, что пьет из тучи!

 

Когда из темной бездны жизни...

 

Сборник «Путь конквистадоров»

 

Когда из темной бездны жизни

Мой гордый дух летел, прозрев,

Звучал на похоронной тризне

Печально-сладостный напев.

 

И в звуках этого напева,

На мраморный склоняясь гроб,

Лобзали горестные девы

Мои уста и бледный лоб.

 

И я из светлого эфира,

Припомнив радости свои,

Опять вернулся в грани мира

На зов тоскующей любви.

 

И я раскинулся цветами,

Прозрачным блеском звонких струй,

Чтоб ароматными устами

Земным вернуть их поцелуй.

 

Когда я был влюблен…

 

Когда я был влюблен (а я влюблен

Всегда — в поэму, женщину иль запах),

Мне захотелось воплотить свой сон

Причудливей, чем Рим при грешных папах.

Я нанял комнату с одним окном,

Приют швеи, иссохшей над машинкой,

Где, верно, жил облезлый старый гном,

Питавшийся оброненной сардинкой.

Я стол к стене придвинул; на комод

Рядком поставил альманахи «Знанье»,

Открытки — так, чтоб даже готтентот

В священное б пришел негодованье.

Она вошла спокойно и светло,

Потом остановилась изумленно,

От ломовых в окне тряслось стекло,

Будильник тикал злобно-однотонно.

И я сказал: «Царица, вы одни

Сумели воплотить всю роскошь мира,

Как розовые птицы — ваши дни,

Влюбленность ваша — музыка клавира.

Ах! Бог любви, загадочный поэт,

Вас наградил совсем особой меткой,

И нет таких, как вы…» Она в ответ

Задумчиво кивала мне эгреткой.

Я продолжал (и резко за стеной

Звучал мотив надтреснутой шарманки):

«Мне хочется увидеть вас иной,

С лицом забытой Богом гувернантки;

И чтоб вы мне шептали: „Я твоя“,

Или еще: „Приди в мои объятья“.

О, сладкий холод грубого белья,

И слезы, и поношенное платье».

А уходя, возьмите денег: мать

У вас больна, иль вам нужны наряды…

…Мне скучно всё, мне хочется играть

И вами, и собою, без пощады…»

Она, прищурясь, поднялась в ответ,

В глазах светились злоба и страданье:

«Да, это очень тонко, вы поэт,

Но я к вам на минуту… до свиданья!»

Прелестницы, теперь я научён,

Попробуйте прийти, и вы найдете

Духи, цветы, старинный медальон,

Обри Бердслея в строгом переплете.

 

Когда, изнемогши от муки...

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Когда, изнемогши от муки,

Я больше ее не люблю,

Какие-то бледные руки

Ложатся на душу мою.

 

И чьи-то печальные очи

Зовут меня тихо назад,

Во мраке остынувшей ночи

Нездешней любовью горят.

 

И снова, рыдая от муки,

Проклявши свое бытие,

Целую я бледные руки

И тихие очи ее.

 

Колдунья

 

Она колдует тихой ночью

У потемневшего окна

И страстно хочет, чтоб воочью

Ей тайна сделалась видна.

 

Как бред, мольба ее бессвязна,

Но мысль упорна и горда,

Она не ведает соблазна

И не отступит никогда.

 

Внизу… там дремлет город пестрый

И кто-то слушает и ждет,

Но меч, уверенный и острый,

Он тоже знает свой черед.

 

На мертвой площади, где серо

И сонно падает роса,

Живет неслыханная вера

В ее ночные чудеса.

 

Но тщетен зов ее кручины,

Земля всё та же, что была,

Вот солнце выйдет из пучины

И позолотит купола.

 

Ночные тени станут реже,

Прольется гул, как ропот вод,

И в сонный город ветер свежий

Прохладу моря донесет.

 

И меч сверкнет, и кто-то вскрикнет,

Кого-то примет тишина,

Когда усталая поникнет

У заалевшего окна.

 

Колокол

 

Медный колокол на башне

Тяжким гулом загудел,

Чтоб огонь горел бесстрашней,

Чтобы бешеные люди

Праздник правили на груде

Изуродованных тел.

 

Звук помчался в дымном поле,

Повторяя слово «смерть».

И от ужаса и боли

В норы прятались лисицы,

А испуганные птицы

Лётом взрезывали твердь.

 

Дальше звал он, точно пенье,

К созидающей борьбе,

Люди мирного селенья,

Люди плуга брали молот,

Презирая зной и холод,

Храмы строили себе.

 

А потом он умер, сонный,

И мечтали пастушки:

«Это, верно, бог влюбленный,

Приближаясь к светлой цели,

Нежным рокотом свирели

Опечалил тростники».

 

Командиру 5-го Александровскго полка (Никитину)

 

В вечерний час на небосклоне

Порой промчится метеор.

Мелькнув на миг на темном фоне,

Он зачаровывает взор.

 

Таким же точно метеором,

Прекрасным огненным лучом,

Пред нашим изумленным взором

И Вы явились пред полком.

 

И, озаряя всех приветно,

Бросая всюду ровный свет,

Вы оставляете заметный

И — верьте — незабвенный след.

 

 

Конквистадор

 

Сборник «Жемчуга»

 

От дальних селений,

Сквозь лес и овраги,

На праздник мучений

Собрались бродяги.

 

Палач приготовил

Свой молот зловещий,

И запаха крови

Возжаждали клещи.

 

И пел конквистадор,

Привязан у пальмы:

«До области ада

Изведали даль мы.

 

Вот странные воды,

Где смертный не плавал,

Где, Рыцарь Невзгоды,

Скитается Дьявол.

 

А дальше не будет

Ни моря, ни неба,

Там служат Иуде

Постыдные требы.

 

Но пелись баллады

В вечерних тавернах,

Что ждет Эльдорадо

Отважных и верных.

 

Под звуки органа

Твердили аббаты,

Что за морем страны

Так дивно богаты.

 

И в сонных глубинах

Мы видели город,

Где алых рубинов

Возносятся горы».

 

А пламя клубилось

И ждал конквистадор,

Чтоб в смерти открылось

Ему Эльдорадо.

 

Константинополь

 

Сборник «Чужое небо»

 

Еще близ порта орали хором

Матросы, требуя вина,

А над Стамбулом и над Босфором

Сверкнула полная луна.

 

Сегодня ночью на дно залива

Швырнут неверную жену,

Жену, что слишком была красива

И походила на луну.

 

Она любила свои мечтанья,

Беседку в чаще камыша,

Старух гадальщиц, и их гаданья,

И все, что не любил паша.

 

Отец печален, но понимает

И шепчет мужу: «что ж, пора?»

Но глаз упрямых не поднимает,

Мечтает младшая сестра:

 

— Так много, много в глухих заливах

Лежит любовников других,

Сплетенных, томных и молчаливых…

Какое счастье быть средь них!

 

Корабль

 

Сборник «Романтические цветы»

 

— Что ты видишь во взоре моем,

В этом бледно-мерцающем взоре? —

Я в нем вижу глубокое море

С потонувшим большим кораблем.

 

Тот корабль… величавей, смелее

Не видали над бездной морской.

Колыхались высокие реи,

Трепетала вода за кормой.

 

И летучие странные рыбы

Покидали подводный предел

И бросали на воздух изгибы

Изумрудно-блистающих тел.

 

Ты стояла на дальнем утесе,

Ты смотрела, звала и ждала,

Ты в последнем веселом матросе

Огневое стремленье зажгла.

 

И никто никогда не узнает

О безумной, предсмертной борьбе

И о том, где теперь отдыхает

Тот корабль, что стремился к тебе.

 

И зачем эти тонкие руки

Жемчугами прорезали тьму,

Точно ласточки с песней разлуки,

Точно сны, улетая к нему.

 

Только тот, кто с тобою, царица,

Только тот вспоминает о нем,

И его голубая гробница

В затуманенном взоре твоем.

 

Красное море

 

Сборник «Шатер»

 

Здравствуй, Красное Море, акулья уха,

Негритянская ванна, песчаный котел!

На утесах твоих, вместо влажного мха,

Известняк, словно каменный кактус, расцвел.

 

На твоих островах в раскаленном песке,

Позабыты приливом, растущим в ночи,

Издыхают чудовища моря в тоске:

Осьминоги, тритоны и рыбы-мечи.

 

С африканского берега сотни пирог

Отплывают и жемчуга ищут вокруг,

И стараются их отогнать на восток

С аравийского берега сотни фелук.

 

Если негр будет пойман, его уведут

На невольничий рынок Ходейды в цепях,

Но араб несчастливый находит приют

В грязно-рыжих твоих и горячих волнах.

 

Как учитель среди шалунов, иногда

Океанский проходит средь них пароход,

Под винтом снеговая клокочет вода,

А на палубе — красные розы и лед.

 

Ты бессильно над ним; пусть ревет ураган,

Пусть волна как хрустальная встанет гора,

Закурив папиросу, вздохнет капитан:

— «Слава Богу, свежо! Надоела жара!» —

 

Целый день над водой, словно стая стрекоз,

Золотые летучие рыбы видны,

У песчаных, серпами изогнутых кос,

Мели, точно цветы, зелены и красны.

 

Блещет воздух, налитый прозрачным огнем,

Солнце сказочной птицей глядит с высоты:

— Море, Красное Море, ты царственно днем,

Но ночами вдвойне ослепительно ты!

 

Только тучкой скользнут водяные пары,

Тени черных русалок мелькнут на волнах,

Да чужие созвездья, кресты, топоры,

Над тобой загорятся в небесных садах.

 

И огнями бенгальскими сразу мерцать

Начинают твои колдовские струи,

Искры в них и лучи, словно хочешь создать,

Позавидовав небу, ты звезды свои.

 

И когда выплывает луна на зенит,

Ветр проносится, запахи леса тая,

От Суэца до Баб-эль-Мандеба звенит,

Как Эолова арфа, поверхность твоя.

 

На обрывистый берег выходят слоны,

Чутко слушая волн набегающих шум,

Обожать отраженье ущербной луны,

Подступают к воде и боятся акул.

 

И ты помнишь, как, только одно из морей,

Ты исполнило некогда Божий закон,

Разорвало могучие сплавы зыбей,

Чтоб прошел Моисей и погиб Фараон.

 

Крест

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Так долго лгала мне за картою карта,

Что я уж не мог опьяниться вином.

Холодные звезды тревожного марта

Бледнели одна за другой за окном.

 

В холодном безумьи. в тревожном азарте

Я чувствовал, будто игра эта — сон.

«Весь банк — закричал — покрываю я в карте!»

И карта убита, и я побежден.

 

Я вышел на воздух. Рассветные тени

Бродили так нежно по нежным снегам.

Не помню я сам, как я пал на колени,

Мой крест золотой прижимая к губам.

 

— Стать вольным и чистым, как звездное небо,

Твой посох принять, о, Сестра Нищета,

Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба,

Людей заклиная святыней креста! —

 

Мгновенье… и в зале веселой и шумной

Все стихли и встали испуганно с мест,

Когда я вошел, воспаленный, безумный,

И молча на карту поставил мой крест.

 

Крест (Корней Иванович Чуковский, вот...)

 

Корней Иванович Чуковский, вот,

Попал я к босоногим дикарям,

Кормлю собой их я и повар сам —

Увы, наверно выйдет стих урод.

Корней, меня срамите Вы. Иона

Верней нашел приют, средь рыбья лона!

А я, увы, к Чуковскому попав,

Добыча я Чуковского забав.

Ведь кит, усложнивши пищеваренье,

Желудок к твоему не приравнял,

И, верно, им совсем не управлял,

Но ты велик: какое несваренье

Тебя сомнет?! Иона будет труп,

Но, кажется, попал тебе, Чуковский,

На зуб, на твой огромный, страшный зуб,

Я — не Иона — я же не таковский.

 

Крыса

 

Вздрагивает огонёк лампадки,

В полутёмной детской тихо, жутко,

В кружевной и розовой кроватке

Притаилась робкая малютка.

 

Что там? Будто кашель домового?

Там живёт он, маленький и лысый…

Горе! Из-за шкафа платяного

Медленно выходит злая крыса.

 

В красноватом отблеске лампадки,

Поводя колючими усами,

Смотрит, есть ли девочка в кроватке,

Девочка с огромными глазами.

 

– Мама, мама! – Но у мамы гости,

В кухне хохот няни Василисы,

И горят от радости и злости,

Словно уголёчки, глазки крысы.

 

Страшно ждать, но встать ещё страшнее.

Где он, где он, ангел светлокрылый?

– Милый ангел, приходи скорее,

Защити от крысы и помилуй!

 

1903

 

 

Купанье

 

Зеленая вода дрожит легко,

Трава зеленая по склонам,

И молодая девушка в трико

Купальном, ласковом, зеленом;

 

И в черном я. Так черен только грех,

Зачатый полночью бессонной,

А может быть и зреющий орех

В соседней заросли зеленой.

 

Мы вместе плаваем в пруду. Дразня,

Она одна уходит в заводь,

Увы, она искуснее меня,

Я песни петь привык, не плавать!

 

И вот теперь, покинут и угрюм,

Барахтаясь в пруду зловонном,

Я так грущу, что черный мой костюм

Не поспевает за зеленым,

 

Что в тайном заговоре все вокруг,

Что солнце светит не звездам, а розам,

И только в сказках счастлив черный жук,

К зеленым сватаясь стрекозам.

 

Куранты любви

 

Вы сегодня впервые пропели

Золотые «Куранты любви»;

Вы крестились в «любовной купели»,

Вы стремились «на зов свирели»,

Не скрывая волненья в крови.

 

Я учил Вас, как автор поет их,

Но, уча, был так странно-несмел.

О, поэзия — не в ритмах, не в нотах,

Только в Вас. Вы царица в гротах,

Где Амура звенит самострел.

 

Кха

 

Сборник «Фарфоровый павильон»

 

Где вы, красивые девушки,

Вы, что ответить не можете,

Вы, что меня оставляете

Ослабевающим голосом

Звонкое эхо будить?

 

Или вы съедены тиграми,

Или вас держат любовники?

Да отвечайте же, девушки.

Я полюбил вас и встретиться

С вами спустился в леса.

 

С тор я увидел вас голыми

Около чистого озера

И прибежал, не подумавши,

Что все вы — дочери месяца,

Черной вороны я сын.

 

Лаос

 

Сборник «Фарфоровый павильон»

 

Девушка, твои так нежны щеки,

Грудь твоя — как холмик невысокий.

 

Полюби меня, и мы отныне

Никогда друг друга не покинем.

 

Ты взойдешь на легкую пирогу,

Я возьмусь отыскивать дорогу.

 

На слона ты сядешь, и повсюду

Я твоим карнаком верным буду.

 

Если сделаешься ты луною,

Стану тучкой, чтоб играть с тобою.

 

Если сделаешься ты лианой,

Стану птицею иль обезьяной.

 

Если будешь ты на горном пике

Перед пастью пропасти великой,

 

Пусть мне ноги закуют в железо,

Я на пик твой все-таки долезу.

 

Но напрасно все мое уменье,

Суждено мне горькое мученье,

 

Ты меня не любишь; и умру я,

Как бычек, травы лишенный свежей,

 

Без единственного поцелуя

В щеку, где румянец нежен, свежий.

 

Левин, Левин, ты суров…

 

Левин, Левин, ты суров,

Мы без дров,

Ты ж высчитываешь триста

Мерзких ленинских рублей

С каталей

Виртуозней даже Листа.

 

В пятисотенный альбом

Я влеком

И пишу строфой Роснара,

Но у бледных губ моих

Стынет стих

Серебристой струйкой пара.

 

Ах, надежда всё жива

На дрова

От финляндцев иль от чукчей,

А при градусах пяти,

Уж прости,

Сочинять нельзя мне лучше.

 

Ледоход

 

Сборник «Костер»

 

Уж одевались острова

Весенней зеленью прозрачной,

Но нет, изменчива Нева,

Ей так легко стать снова Мрачной.

 

Взойди на мост, склони свой взгляд:

Там льдины прыгают по льдинам,

Зеленые, как медный яд,

С ужасным шелестом змеиным.

 

Географу, в час трудных снов,

Такие тяготят сознанье —

Неведомых материков

Мучительные очертанья.

 

Так пахнут сыростью гриба,

И неуверенно, и слабо,

Те потайные погреба,

Где труп зарыт и бродят жабы.

 

Река больна, река в бреду.

Одни, уверены в победе,

В зоологическом саду

Довольны белые медведи.

 

И знают, что один обман —

Их тягостное заточенье:

Сам Ледовитый Океан

Идет на их освобожденье.

 

Леонард

 

Сборник «Колчан»

 

Три года чума и голод

Разоряли большую страну,

И народ сказал Леонарду:

— Спаси нас, ты добр и мудр. —

 

Старинных, заветных свитков

Все тайны знал Леонард.

В одно короткое лето

Страна была спасена.

 

Случились распри и войны,

Когда скончался король,

Народ сказал Леонарду:

— Отныне король наш ты. —

 

Была Леонарду знакома

Война, искусство царей,

Поэты победные оды

Не успевали писать.

 

Когда же страна усмирилась

И пахарь взялся за плуг,

Народ сказал Леонарду:

— Ты молод, возьми жену. —

 

Спокойный, ясный и грустный,

В ответ молчал Леонард,

А ночью скрылся из замка,

Куда — не узнал никто.

 

Лишь мальчик пастух, дремавший

В ту ночь в угрюмых горах,

Говорил, что явственно слышал

Согласный гул голосов.

 

Как будто орел, парящий,

Овен, человек и лев

Вопияли, пели, взывали,

Говорили зараз во тьме.

 

 

Леопард

 

Сборник «Огненный столп»

 

Если убитому леопарду не опалить

немедленно усов, дух его будет

преследовать охотника.

 

            Абиссинское поверье.

 

 

Колдовством и ворожбою

В тишине глухих ночей

Леопард, убитый мною,

Занят в комнате моей.

 

Люди входят и уходят,

Позже всех уходит та,

Для которой в жилах бродит

Золотая темнота.

 

Поздно. Мыши засвистели,

Глухо крякнул домовой,

И мурлычет у постели

Леопард, убитый мной.

 

— По ущельям Добробрана

Сизый плавает туман,

Солнце, красное, как рана,

Озарило Добробран.

 

— Запах меда и вервены

Ветер гонит на восток,

И ревут, ревут гиены,

Зарывая нос в песок.

 

— Брат мой, брат мой, ревы слышишь,

Запах чуешь, видишь дым?

Для чего ж тогда ты дышишь

Этим воздухом сырым?

 

— Нет, ты должен, мой убийца,

Умереть в стране моей,

Чтоб я снова мог родиться

В леопардовой семье. —

 

Неужели до рассвета

Мне ловить лукавый зов?

Ах, не слушал я совета,

Не спалил ему усов!

 

Только поздно! Вражья сила

Одолела и близка:

Вот затылок мне сдавила,

Точно медная, рука…

 

Пальмы… с неба страшный пламень

Жжет песчаный водоем…

Данакиль припал за камень

С пламенеющим копьем.

 

Он не знает и не спросит,

Чем душа моя горда,

Только душу эту бросит,

Сам не ведая куда.

 

И не в силах я бороться,

Я спокоен, я встаю,

У жирафьего колодца

Я окончу жизнь мою.

 

Лес

 

Сборник «Огненный столп»

 

В том лесу белесоватые стволы

Выступали неожиданно из мглы,

 

Из земли за корнем корень выходил,

Точно руки обитателей могил.

 

Под покровом ярко-огненной листвы

Великаны жили, карлики и львы,

 

И следы в песке видали рыбаки

Шестипалой человеческой руки.

 

Никогда сюда тропа не завела

Пэра Франции иль Круглого Стола,

 

И разбойник не гнездился здесь в кустах,

И пещерки не выкапывал монах.

 

Только раз отсюда в вечер грозовой

Вышла женщина с кошачьей головой,

 

Но в короне из литого серебра,

И вздыхала и стонала до утра,

 

И скончалась тихой смертью на заре

Перед тем как дал причастье ей кюрэ.

 

Это было, это было в те года,

От которых не осталось и следа,

 

Это было, это было в той стране,

О которой не загрезишь и во сне.

 

Я придумал это, глядя на твои

Косы, кольца огневеющей змеи,

 

На твои зеленоватые глаза,

Как персидская больная бирюза.

 

Может быть, тот лес — душа твоя,

Может быть, тот лес — любовь моя,

 

Или может быть, когда умрем,

Мы в тот лес направимся вдвоем.

 

Лесной пожар

 

Сборник «Жемчуга»

 

Ветер гонит тучу дыма,

Словно грузного коня.

Вслед за ним неумолимо

Встало зарево огня.

 

Только в редкие просветы

Темно-бурых тополей

Видно розовые светы

Обезумевших полей.

 

Ярко вспыхивает маис,

С острым запахом смолы,

И, шипя и разгораясь,

В пламя падают стволы.

 

Резкий грохот, тяжкий топот,

Вой, мычанье, визг и рев,

И зловеще-тихий ропот

Закипающих ручьев.

 

Вон несется слон-пустынник,

Лев стремительно бежит,

Обезьяна держит финик

И пронзительно визжит.

 

С вепрем стиснутый бок-о-бок,

Легкий волк, душа ловитв,

Зубы белы, взор не робок —

Только время не для битв.

 

А за ними в дымных пущах

Льется новая волна

Опаленных и ревущих…

Как назвать их имена?

 

Словно там, под сводом ада,

Дьявол щелкает бичом,

Чтобы грешников громада

Вышла бешеным смерчом.

 

Все страшней в ночи бессонной,

Все быстрее дикий бег,

И, огнями ослепленный,

Черной кровью обагренный,

Первым гибнет человек.

 

Лето

 

Лето было слишком знойно,

Солнце жгло с небесной кручи, —

Тяжело и беспокойно,

Словно львы, бродили тучи.

В это лето пробегало

В мыслях, в воздухе, в природе

Золотое покрывало

Из гротесок и пародий.

Точно кто-то, нам знакомый,

Уходил к пределам рая,

А за ним спешили гномы,

И кружилась пыль седая.

И с тяжелою печалью

Наклонилися к бессилью

Мы, обманутые далью

И захваченные пылью.

 

Либерия

 

Сборник «Шатер»

 

Берег Верхней Гвинеи богат

Медом, золотом, костью слоновой,

За оградою каменных гряд

Все пришельцу нежданно и ново.

 

По болотам Блуждают огни,

Черепаха грузнее утеса,

Клювоносы таятся в тени

Своего исполинского носа.

 

И когда в океан ввечеру

Погрузится небесное око,

Рыболовов из племени Кру

Паруса забредают далеко.

 

И про каждого слава идет,

Что отважнее нет пред бедою,

Что одною рукой он спасет

И ограбит другою рукою.

 

В восемнадцатом веке сюда

Лишь за деревом черным, рабами

Из Америки плыли суда

Под распущенными парусами.

 

И сюда же на каменный скат

Пароходов толпа быстроходных

В девятнадцатом веке назад

Принесла не рабов, а свободных.

 

Видно, поняли нрав их земли

Вашингтонские старые девы,

Что такие плоды принесли

Благонравных брошюрок посевы.

 

Адвокаты, доценты наук,

Пролетарии, пасторы, воры, —

Всё, что нужно в республике, — вдруг

Буйно хлынуло в тихие горы.

 

Расселились… Тропический лес,

Утонувший в таинственном мраке.

В сонм своих бесконечных чудес

Принял дамские шляпы и фраки.

 

— «Господин президент, ваш слуга!» —

Вы с поклоном промолвите быстро,

Но взгляните: черней сапога

Господин президент и министры.

 

— «Вы сегодня бледней, чем всегда!»

Позабывшись, вы скажете даме,

И что дама ответит тогда,

Догадайтесь, пожалуйста, сами.

 

То повиснув на тонкой лозе,

То запрятавшись в листьях узорных,

В темной чаще живут шимпанзе

По соседству от города черных.

 

По утрам, услыхав с высоты

Протестантское пение в храме,

Как в большой барабан, в животы

Ударяют они кулаками.

 

А когда загорятся огни,

Внемля фразам вечерних приветствий,

Тоже парами бродят они,

Вместо тросточек выломав ветви.

 

Европеец один уверял,

Президентом за что-то обижен,

Что большой шимпанзе потерял

Путь назад средь окраинных хижин.

 

Он не струсил и, пестрым платком

Скрыв стыдливо живот волосатый,

В президентский отправился дом,

Президент отлучился куда-то.

 

Там размахивал палкой своей,

Бил посуду, шатался, как пьяный,

И, неузнана целых пять дней,

Управляла страной обезьяна.

 

Лиловый цветок

 

Вечерние тихи заклятья,

Печаль голубой темноты,

Я вижу не лица, а платья,

А, может быть, только цветы.

 

Так радует серо-зеленый,

Живой и стремительный весь,

И, может быть, к счастью, влюбленный

В кого-то чужого… не здесь.

 

Но душно мне… Я зачарован;

Ковер подо мной, словно сеть;

Хочу быть спокойным — взволнован.

Смотрю — а хочу не смотреть.

 

Смолкает веселое слово,

И ярче пылание щек;

То мучит, то нежит лиловый,

Томящий и странный цветок.

 

Луна на море

 

Сборник «Фарфоровый павильон»

 

Луна уже покинула утесы,

Прозрачным море золотом полно,

И пьют друзья на лодке остроносой,

Не торопясь, горячее вино.

 

Смотря, как тучи легкие проходят

Сквозь-лунный столб, что в море отражен,

Одни из них мечтательно находят,

Что это поезд богдыханских жен;

 

Другие верят — это к рощам рая

Уходят тени набожных людей;

А третьи с ними спорят, утверждая,

Что это караваны лебедей.

 

 

Любовники

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Любовь их душ родилась возле моря,

В священных рощах девственных наяд,

Чьи песни вечно-радостно звучат,

С напевом струн, с игрою ветра споря.

 

Великий жрец… страннее и суровей

Едва ль была людская красота,

Спокойный взгляд, сомкнутые уста

И на кудрях повязка цвета крови.

 

Когда вставал туман над водной степью,

Великий жрец творил святой обряд,

И танцы гибких, трепетных наяд

По берегу вились жемчужной цепью.

 

Средь них одной, пленительней, чем сказка,

Великий жрец оказывал почет.

Он позабыл, что красота влечет,

Что опьяняет красная повязка.

 

И звезды предрассветные мерцали,

Когда забыл великий жрец обет,

Ее уста не говорили «нет»,

Ее глаза ему не отказали.

 

И, преданы клеймящему злословью,

Они ушли из тьмы священных рощ

Туда, где их сердец исчезла мощь,

Где их сердца живут одной любовью.

 

Любовь

 

Сборник «Чужое небо»

 

Надменный, как юноша, лирик

Вошел, не стучася, в мой дом

И просто заметил, что в мире

Я должен грустить лишь о нем.

 

С капризной ужимкой захлопнул

Открытую книгу мою,

Туфлей лакированной топнул,

Едва проронив: не люблю.

 

Как смел он так пахнуть духами!

Так дерзко перстнями играть!

Как смел он засыпать цветами

Мой письменный стол и кровать!

 

Я из дому вышел со злостью,

Но он увязался за мной,

Стучит изумительной тростью

По звонким камням мостовой.

 

И стал я с тех пор сумасшедшим.

Не смею вернуться в свой дом

И все говорю о пришедшем

Бесстыдным его языком.

 

Любовь (Она не однажды всплывала...)

 

1

 

Она не однажды всплывала

В грязи городского канала,

Где светят, длинны и тонки,

Фонарные огоньки.

 

Ее видали и в роще,

Висящей на иве тощей,

На иве, еще Дездемоной

Оплаканной и прощенной.

 

В каком-нибудь старом доме,

На липкой красной соломе

Ее находили люди

С насквозь простреленной грудью.

 

Но от этих ли превращений,

Из-за рук, на которых кровь

(Бедной жизни, бедных смущений),

Мы разлюбим ее, Любовь?

 

2

 

Я помню, я помню, носились тучи

По небу желтому, как новая медь,

И ты мне сказала: «Да, было бы лучше,

Было бы лучше мне умереть».

 

«Неправда, — сказал я, — и этот ветер,

И все, что было, рассеется сном,

Помолимся Богу, чтоб прожить этот вечер,

А завтра на утро мы все поймем.»

 

И ты повторяла: «Боже, Боже!..»

Шептала: «Скорее… одна лишь ночь…»

И вдруг задохнулась: «Нет, Он не может,

Нет, Он не может уже помочь!»

 

Любовь весной

 

Перед ночью северной, короткой,

И за нею зори — словно кровь,

Подошла неслышною походкой,

Посмотрела на меня любовь…

 

Отравила взглядом и дыханьем,

Слаще роз дыханьем, и ушла

В белый май с его очарованьем,

В лунные, слепые зеркала…

 

У кого я попрошу совета,

Как до легкой осени дожить,

Чтобы это огненное лето

Не могло меня испепелить?

 

Как теперь молиться буду Богу,

Плача, замирая и горя,

Если я забыл свою дорогу

К каменным стенам монастыря…

 

Если взоры девушки любимой

Слаще взора жителей высот,

Краше горнего Иерусалима

Летний Сад и зелень сонных вод…

 

День за днем пылает надо мною,

Их терпеть не станет скоро сил.

Правда, тот, кто полюбил весною,

Больно тот и горько полюбил.

 

Людям будущего

 

Сборник «Путь конквистадоров»

 

Издавна люди уважали

Одно старинное звено,

На их написано скрижали:

Любовь и Жизнь — одно.

Но вы не люди, вы живете,

Стрелой мечты вонзаясь в твердь,

Вы слейте в радостном полете

Любовь и Смерть.

 

Издавна люди говорили,

Что все они рабы земли

И что они, созданья пыли,

Родились и умрут в пыли.

Но ваша светлая беспечность

Зажглась безумным пеньем лир,

Невестой вашей будет Вечность,

А храмом — мир.

 

Все люди верили глубоко,

Что надо жить, любить шутя,

И что жена — дитя порока,

Стократ нечистое дитя.

Но вам бегущие годины

Несли иной нездешний звук

И вы возьмете на Вершины

Своих подруг.

 

Людям настоящего

 

Сборник «Путь конквистадоров»

 

Для чего мы не означим

Наших дум горячей дрожью,

Наполняем воздух плачем,

Снами, смешанными с ложью.

 

Для того-ль, чтоб бесполезно,

Без блаженства, без печали

Между Временем и Бездной

Начертить свои спирали.

 

Для того-ли, чтоб во мраке,

Полном снов и изобилья,

Бросить тягостные знаки

Утомленья и бессилья.

 

И когда сойдутся в храме

Сонмы радостных видений,

Быть тяжелыми камнями

Для грядущих поколений.

 

М. М. М.

 

Я песни слагаю во славу твою

Затем, что тебя я безумно люблю,

Затем, что меня ты не любишь.

Я вечно страдаю и вечно грущу,

Но, друг мой прекрасный, тебя я прошу

За то, что меня ты погубишь.

Так раненный в сердце шипом соловей

О розе-убийце поет всё нежней

И плачет в тоске безнадежной,

А роза, склонясь меж зеленой листвы,

Смеется над скорбью его, как и ты,

О друг мой, прекрасный и нежный.

 

 

Мадагаскар

 

Сборник «Шатер»

 

Сердце билось, смертно тоскуя,

Целый день я бродил в тоске,

И мне снилось ночью: плыву я

По какой-то большой реке.

 

С каждым мигом все шире, шире

И светлей, и светлей река,

Я в совсем неведомом мире,

И ладья моя так легка.

 

Красный идол на белом камне

Мне поведал разгадку чар,

Красный идол на белом камне

Громко крикнул: — Мадагаскар! —

 

В раззолоченных паланкинах,

В дивно-вырезанных ладьях,

На широких воловьих спинах

И на звонко ржущих конях

 

Там, где пели и трепетали

Легких тысячи лебедей,

Друг за другом вслед выступали

Смуглолицых толпы людей.

 

И о том, как руки принцессы

Домогался старый жених

Сочиняли смешные пьесы

И сейчас же играли их.

 

А в роскошной форме гусарской

Благосклонно на них взирал

Королевы мадагаскарской

Самый преданный генерал.

 

Между них быки Томатавы,

Схожи с грудою темных камней,

Пожирали жирные травы

Благовоньем полных полей.

 

И вздыхал я, зачем плыву я,

Не останусь я здесь зачем:

Неужель и здесь не спою я

Самых лучших моих поэм?

 

Только голос мой был не слышен,

И никто мне не мог помочь,

А на крыльях летучей мыши

Опускалась теплая ночь.

 

Небеса и лес потемнели,

Смолкли лебеди в забытье…

…Я лежал на моей постели

И грустил о моей ладье.

 

Мадригал полковой даме

 

И как в раю магометанском

Сонм гурий в розах и шелку,

Так вы лейб-гвардии в уланском

Ее Величества полку.

 

Манлий

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Манлий сброшен. Слава Рима,

Власть все та же, что была,

И навеки нерушима,

Как Тарпейская скала.

 

Рим, как море, волновался,

Разрезали вопли тьму,

Но спокойно улыбался

Низвергаемый к нему.

 

Для чего ж в полдневной хмаре,

Озаряемый лучом,

Возникает хмурый Марий

С окровавленным мечом?

 

Маргарита

 

Сборник «Чужое небо»

 

Валентин говорит о сестре в кабаке,

Выхваляет ее ум и лицо,

А у Маргариты на левой руке

Появилось дорогое кольцо.

 

А у Маргариты спрятан ларец

Под окном в зеленом плюще,

Ей приносит так много серег и колец

Злой насмешник в красном плаще.

 

Хоть высоко окно в Маргаритин приют,

У насмешника лестница есть.

Пусть звонко на улицах студенты поют,

Прославляя Маргаритину честь,

 

Слишком ярки рубины и томен апрель,

Чтоб забыть обо всем, не знать ничего…

Марта гладит любовно полный кошель,

Только… серой несет от него.

 

Валентин, Валентин, позабудь свой позор,

Ах, чего не бывает в летнюю ночь!

Уж на что Риголетто был горбат и хитер,

И над тем насмеялась родная дочь.

 

Грозно Фауста в бой ты зовешь, но вотще!

Его нет… Его выдумал девичий стыд;

Лишь насмешника в красном и дырявом плаще

Ты найдешь… и ты будешь убит.

 

Марии Лёвберг

 

Ты, жаворонок в горней высоте,

Служи отныне, стих мой легкокрылый,

Ее неяркой, но издавна милой

Такой средневековой красоте;

 

Ее глазам, сверкающим зарницам,

И рту, где воля превзошла мечту,

Ее большим глазам — двум странным птицам —

И словно нарисованному рту.

 

Я больше ничего о ней не знаю,

Ни писем не писал, ни слал цветов.

Я с ней не проходил навстречу маю

Средь бешеных от радости лугов.

 

И этот самый первый наш подарок,

О жаворонок, стих мой, может быть,

Покажется неловким и случайным

Ей, ведающей таинства стихов.

 

Маркиз де Карабас

 

Сборник «Жемчуга»

 

С. Ауслендеру

 

Весенний лес певуч и светел,

Черны и радостны поля.

Сегодня я впервые встретил

За старой ригой журавля.

 

Смотрю на тающую глыбу,

На отблеск розовых зарниц,

А умный кот мой ловит рыбу

И в сеть заманивает птиц.

 

Он знает след хорька и зайца,

Лазейки сквозь камыш к реке,

И так вкусны сорочьи яйца,

Им испеченные в песке.

 

Когда же роща тьму прикличет,

Туман уронит капли рос

И задремлю я, он мурлычет,

Уткнув мне в руку влажный нос:

 

«Мне сладко вам служить. За вас

Я смело миру брошу вызов.

Ведь вы маркиз де Карабас,

Потомок самых древних рас,

Средь всех отличенный маркизов.

 

И дичь в лесу, и сосны гор,

Богатых золотом и медью,

И нив желтеющих простор,

И рыба в глубине озер

Принадлежат вам по наследью.

 

Зачем же спите вы в норе,

Всегда причудливый ребенок,

Зачем не жить вам при дворе,

Не есть и пить на серебре

Средь попугаев и болонок?!»

 

Мой добрый кот, мой кот ученый

Печальный подавляет вздох

И лапкой белой и точеной,

Сердясь, вычесывает блох.

 

На утро снова я под ивой

(В ее корнях такой уют)

Рукой рассеянно-ленивой

Бросаю камни в дымный пруд.

 

Как тяжелы они, как метки,

Как по воде они скользят!

…И в каждой травке, в каждой ветке

Я мой встречаю маркизат.

 

Маскарад

 

В глухих коридорах и в залах пустынных

Сегодня собрались весёлые маски,

Сегодня в увитых цветами гостиных

Прошли ураганом безумные пляски.

 

Бродили с драконами под руку луны,

Китайские вазы метались меж ними,

Был факел горящий и лютня, где струны

Твердили одно непонятное имя.

 

Мазурки стремительный зов раздавался,

И я танцевал с куртизанкой Содома,

О чём-то грустил я, чему-то смеялся,

И что-то казалось мне странно-знакомо.

 

Молил я подругу: «Сними эту маску,

Ужели во мне не узнала ты брата?

Ты так мне напомнила древнюю сказку,

Которую раз я услышал когда-то.

 

Для всех ты останешься вечно-чужою

И лишь для меня бесконечно-знакома,

И верь, от людей и от масок я скрою,

Что знаю тебя я, царица Содома».

 

Под маской мне слышался смех её юный,

Но взоры её не встречались с моими,

Бродили с драконами под руку луны,

Китайские вазы метались меж ними.

 

Как вдруг под окном, где угрозой пустою

Темнело лицо проплывающей ночи,

Она от меня ускользнула змеею,

И сдёрнула маску, и глянула в очи.

 

Я вспомнил, я вспомнил – такие же песни,

Такую же дикую дрожь сладострастья

И ласковый, вкрадчивый шёпот: «Воскресни,

Воскресни для жизни, для боли и счастья!»

 

Я многое понял в тот миг сокровенный,

Но страшную клятву мою не нарушу.

Царица, царица, ты видишь, я пленный,

Возьми моё тело, возьми мою душу!

 

1907

 

 

Маэстро

 

Сборник «Жемчуга»

 

Н.Л. Сверчкову

 

В красном фраке с галунами,

Надушенный, встал маэстро,

Он рассыпал перед нами

Звуки легкие оркестра.

 

Звуки мчались и кричали,

Как виденья, как гиганты,

И метались в гулкой зале,

И роняли бриллианты.

 

К золотым сбегали рыбкам,

Что плескались там, в бассейне,

И по девичьим улыбкам

Плыли тише и лилейней.

 

Созидали башни храмам

Голубеющего рая

И ласкали плечи дамам,

Улыбаясь и играя.

 

А потом с веселой дрожью,

Закружившись вкруг оркестра,

Тихо падали к подножью

Надушенного маэстро.

 

Медиумические явления

 

Приехал Коля. Тотчас слухи,

Во всех вселившие испуг:

По дому ночью ходят духи

И слышен непонятный стук.

 

Лишь днем не чувствуешь их дури;

Когда ж погаснет в окнах свет,

Они лежат на лиги-куре

Или сражаются в крокет.

 

Испуг ползет, глаза туманя;

Мы все за чаем — что за вид!

Молчит и вздрагивает Аня,

Сергей взволнован и сердит.

 

Но всех милей, всех грациозней

Всё ж Оля в робости своей,

Встречая дьявольские козни

Улыбкой, утра розовей.

 

Мечты

 

Сборник «Романтические цветы»

 

За покинутым, бедным жилищем,

Где чернеют остатки забора,

Старый ворон с оборванным нищим

О восторгах вели разговоры.

 

Старый ворон в тревоге всегдашней

Говорил, трепеща от волненья,

Что ему на развалинах башни

Небывалые снились виденья.

 

Что в полете воздушном и смелом

Он не помнил тоски их жилища

И был лебедем нежным и белым,

Принцем был отвратительный нищий.

 

Нищий плакал бессильно и глухо,

Ночь тяжелая с неба спустилась,

Проходившая мимо старуха

Учащенно и робко крестилась.

 

Михаилу Леонидовичу Лозинскому

 

Над сим Гильгамешем трудились

Три мастера, равных друг другу,

Был первым Син-Лики-Унинни,

Вторым был Владимир Шилейко,

Михаил Леонидыч Лозинский

Был третьим. А я, недостойный,

Один на обложку попал.

 

* * *

 

Мне надо мучиться и мучить,

Твердя безумное: «люблю»,

О миг, страшися мне наскучить,

Я царь твой, я тебя убью!

 

О миг, не будь бессильно плоским,

Но опали, сожги меня

И будь великим отголоском

Веками ждущего Огня.

 

1906

 

* * *

 

Мне снилось: мы умеpли оба,

Лежим с успокоенным взглядом,

Два белые, белые гpоба

Поставлены pядом.

 

Когда мы сказали: «Довольно»?

Давно ли, и что это значит?

Hо стpанно, что сеpдцу не больно,

Что сеpдце не плачет.

 

Бессильные чувства так стpанны,

Застывшие мысли так ясны,

И губы твои не желанны,

Хоть вечно пpекpасны.

 

Свеpшилось: мы умеpли оба,

Лежим с успокоенным взглядом,

Два белые, белые гpоба

Поставлены pядом.

 

1907

 

Много в жизни моей я трудов испытал…

 

Много в жизни моей я трудов испытал,

Много вынес и тяжких мучений,

Но меня от отчаянья часто спасал

Благодатный, таинственный гений.

 

Я не раз в упоеньи великой борьбы

Побеждаем был вражеской силой,

И не раз под напором жестокой судьбы

Находился у края могилы.

 

Но отчаянья не было в сердце моем

И надежда мне силы давала.

И я бодро стремился на битву с врагом,

На борьбу против злого начала.

 

А теперь я измучен тяжелой борьбой,

Безмятежно свой век доживаю,

Но меня тяготит мой позорный покой,

И по битве я часто вздыхаю.

 

Чудный гений надежды давно отлетел,

Отлетели и светлые грезы,

И осталися трусости жалкой в удел

Малодушно-холодные слезы.

 

 

Много есть людей, что, полюбив…

 

Много есть людей, что, полюбив,

Мудрые, дома себе возводят,

Возле их благословенных нив.

Дети резвые за стадом бродят.

 

А другим — жестокая любовь,

Горькие ответы и вопросы,

С желчью смешана, кричит их кровь,

Слух их жалят злобным звоном осы.

 

А иные любят, как поют,

Как поют, и дивно торжествуют,

В сказочный скрываются приют;

А иные любят, как танцуют.

 

Как ты любишь, девушка, ответь,

По каким тоскуешь ты истомам?

Неужель ты можешь не гореть

Тайным пламенем, тебе знакомым?

 

Если ты могла явиться мне

Молнией слепительной Господней,

И отныне я горю в огне,

Вставшем до небес из  преисподней?

 

Мое прекрасное убежище

 

Мое прекрасное убежище,

Мир звуков, линий, облаков.

Куда не входит ветер режущий

Из не доезженных миров.

Ведь эту жизнь многообразную,

Не помышляя об иной,

Я как великий праздник праздную,

Как нектар воздух пью земной.

Иду в пространстве и во времени.

И вслед за мной мой сын идет

Среди трудящегося племени

Ветров, и пламеней, и вод.

И Судия с лазури пламенной,

Диктующий нам свой закон,

Признает, верую, что правильно

Мой путь был мною совершен.

 

Мои читатели

 

Старый бродяга в Аддис-Абебе,

Покоривший многие племена,

Прислал ко мне чёрного копьеносца

С приветом, составленным из моих стихов.

Лейтенант, водивший канонерки

Под огнём неприятельских батарей,

Целую ночь над южным морем

Читал мне на память мои стихи.

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла,

Подошёл пожать мне руку,

Поблагодарить за мои стихи.

 

Много их, сильных, злых и весёлых,

Убивавших слонов и людей,

Умиравших от жажды в пустыне,

Замерзавших на кромке вечного льда,

Верных нашей планете,

Сильной, весёлой и злой,

Возят мои книги в седельной сумке,

Читают их в пальмовой роще,

Забывают на тонущем корабле.

 

Я не оскорбляю их неврастенией,

Не унижаю душевной теплотой,

Не надоедаю многозначительными намёками

На содержимое выеденного яйца,

Но, когда вокруг свищут пули

Когда волны ломают борта,

Я учу их, как не бояться,

Не бояться и делать что надо.

 

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: я не люблю вас,

Я учу их, как улыбнуться

И уйти, и не возвращаться больше.

А когда придёт их последний час,

Ровный, красный туман застелет взоры,

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную землю,

И, представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно Его суда.

 

1921

 

Мой альбом, где страсть сквозит без меры…

 

Мой альбом, где страсть сквозит без меры

В каждой мной отточенной строфе,

Дивным покровительством Венеры

Спасся он от ауто-да-фэ.

 

И потом — да славится наука! —

Будет в библиотеке стоять

Вашего расчетливого внука

В год две тысячи и двадцать пять.

 

Но американец длинноносый

Променяет Фриско на Тамбов,

Сердцем вспомнив русские березы,

Звон малиновый колоколов.

 

Гостем явит он себя достойным

И, узнав, что был такой поэт

Мой (и Ваш) альбом с письмом пристойным

Он отправит в университет.

 

Мой биограф будет очень счастлив,

Будет удивляться два часа,

Как осел, перед которым в ясли

Свежего насыпали овса.

 

Вот и монография готова,

Фолиант почтенной толщины:

«О любви несчастной Гумилева

В год четвертый мировой войны».

 

И когда тогдашние Лигейи,

С взорами, где ангелы живут,

Со щеками лепестка свежее,

Прочитают сей почтенный труд,

 

Каждая подумает уныло,

Легкого презренья не тая:

« Я б американца не любила,

А любила бы поэта я».

 

Мой прадед был ранен под Аустерлицем…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Мой прадед был ранен под Аустерлицем

И замертво в лес унесен денщиком,

Чтоб долгие, долгие годы томиться

В унылом и бедном поместье своем.

 

Мой час

 

Еще не наступил рассвет,

Ни ночи нет, ни утра нет,

Ворона под моим окном

Спросонья шевелит крылом,

И в небе за звездой звезда

Истаивает навсегда.

 

Вот час, когда я всё могу:

Проникнуть помыслом к врагу

Беспомощному и на грудь

Кошмаром гривистым вскакнуть.

Иль в спальню девушки войти,

Куда лишь ангел знал пути,

И в сонной памяти ее,

Лучом прорезав забытье,

Запечатлеть свои черты,

Как символ высшей красоты.

 

Но тихо в мире, тихо так,

Что внятен осторожный шаг

Ночного зверя и полет

Совы, кочевницы высот.

А где-то пляшет океан,

Над ним белесый встал туман,

Как дым из трубки моряка,

Чей труп чуть виден из песка.

Передрассветный ветерок

Струится, весел и жесток,

Так странно весел, точно я,

Жесток — совсем судьба моя.

 

Чужая жизнь — на что она?

Свою я выпью ли до дна?

Пойму ль всей волею моей

Единый из земных стеблей?

Вы, спящие вокруг меня,

Вы, не встречающие дня,

За то, что пощадил я вас

И одиноко сжег свой час,

Оставьте завтрашнюю тьму

Мне также встретить одному.

 

Молитва

 

Сборник «Жемчуга»

 

Солнце свирепое, солнце грозящее,

Бога, в пространствах идущего,

Лицо сумасшедшее,

 

Солнце, сожги настоящее

Во имя грядущего,

Но помилуй прошедшее!

 

 

Молитва мастеров

 

Сборник «Огненный столп»

 

Я помню древнюю молитву мастеров:

Храни нас, Господи, от тех учеников,

 

Которые хотят, чтоб наш убогий гений

Кощунственно искал всё новых откровений.

 

Нам может нравиться прямой и честный враг,

Но эти каждый наш выслеживают шаг,

 

Их радует, что мы в борении, покуда

Петр отрекается и предает Иуда.

 

Лишь небу ведомы пределы наших сил,

Потомством взвесится, кто сколько утаил.

 

Что создадим мы впредь, на это власть Господня,

Но что мы создали, то с нами посегодня.

 

Всем оскорбителям мы говорим привет,

Превозносителям мы отвечаем — нет!

 

Упреки льстивые и гул молвы хвалебный

Равно для творческой святыни непотребны.

 

Вам стыдно мастера дурманить беленой,

Как карфагенского слона перед войной.

 

Молодой францисканец

 

I

 

Младой францисканец безмолвно сидит,

Объятый бесовским волненьем.

Он книгу читает, он в книге чертит,

И ум его полон сомненьем.

 

И кажется тесная келья ему

Унылей, угрюмее гроба,

И скучно, и страшно ему одному,

В груди подымается злоба.

 

Он мало прожил, мало знает он свет,

Но чудные знает преданья

О страшных влияньях могучих планет,

О тайнах всего мирозданья.

 

Но все опостылело в жизни ему

Без горя и радостей света.

Так в небе, внезапно прорезавши тьму,

Мелькает златая комета

 

И, после себя не оставив следа,

В пространстве небес исчезает,

Так полная сил молодая душа

Бесплодно в стенах изнывает.

 

Младой францисканец безмолвно сидит,

Главу уронивши на руки,

Он книгу отбросил и в ней не чертит,

Исполнен отчаянной муки.

 

«Нет, полно, — вскричал он, — начну жить и я,

Без радостей жизнь да не вянет.

Пускай замолчит моей грусти змея

И сердце мне грызть перестанет.

 

Бегу из монашеских душных я стен,

Как вор, проберуся на волю,

И больше, о нет, не сменяю на плен

Свободную, новую долю».

 

II

 

Суров инквизитор великий сидит,

Теснятся кругом кардиналы,

И юный преступник пред ними стоит,

Свершивший проступок немалый.

 

Он бегство затеял из монастыря

И пойман был с явной уликой,

Но с сердцем свободным, отвагой горя,

Стоит он бесстрашный, великий.

 

Вот он пред собраньем ведет свою речь,

И судьи, смутяся, робеют,

И стража хватается гневно за меч,

И сам инквизитор бледнеет.

 

«Судить меня смеют, и кто же — рабы!

Прислужники римского папы

Надменно и дерзко решают судьбы

Того, кто попался им в лапы.

 

Ну что ж! Осудите меня на костер,

Хвалитеся мощью своею!

Но знайте, что мой не померкнется взор,

Что я не склоню свою шею!

 

И смерть моя новых бойцов привлечет,

Сообщников дерзких, могучих;

Настанет и вашим несчастьям черед!

Над вами сбираются тучи!

 

Я слышал: в далеких германских лесах,

Где все еще глухо и дико,

Поднялся один благородный монах,

Правдивою злобой великий.

 

Любовию к жизни в нем сердце горит!

Он юности ведает цену!

Блаженство небес он людям не сулит

Земному блаженству в замену!

 

А вы! Ваше время давно отошло!

Любви не вернете народа.

Да здравствует свет, разгоняющий зло!

Да здравствует наша свобода!

 

Прощайте! Бесстрашно на казнь я иду,

Над жизнью моею вы вольны,

Но речи от сердца сдержать не могу,

Пускай ею вы недовольны».

 

Мореплаватель Павзаний...

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Мореплаватель Павзаний

С берегов далеких Нила

В Рим привез и шкуры ланей,

И египетские ткани,

И большого крокодила.

 

Это было в дни безумных

Извращений Каракаллы.

Бог веселых и бездумных

Изукрасил цепью шумных

Толп причудливые скалы.

 

В золотом, невинном горе

Солнце в море уходило,

И в пурпуровом уборе

Император вышел в море,

Чтобы встретить крокодила.

 

Суетились у галеры

Бородатые скитальцы.

И изящные гетеры

Поднимали в честь Венеры

Точно мраморные пальцы.

 

И какой-то сказкой чудной,

Нарушителем гармоний,

Крокодил сверкал у судна

Чешуею изумрудной

На серебряном понтоне.

 

Моя душа осаждена…

 

Моя душа осаждена

Безумно странными грехами,

Она — как древняя жена

Перед своими женихами.

 

Она должна в чертоге прясть,

Склоняя взоры всё суровей,

Чтоб победить глухую страсть,

Смирить мятежность буйной крови.

 

Но если бой неравен стал,

Я гордо вспомню клятву нашу

И, выйдя в пиршественный зал,

Возьму отравленную чашу.

 

И смерть придет ко мне на зов,

Как Одиссей, боец в Пергаме,

И будут вопли женихов

Под беспощадными стрелами.

 

Моя мечта летит к далекому Парижу…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Моя мечта летит к далекому Парижу,

    К тебе, к тебе одной.

Мне очень холодно. Я верно не увижу

    Подснежников весной.

 

Мне грустно от луны. Как безнадежно вьется

    Январский колкий снег.

О, как мучительно, как трудно расстается

    С мечтою человек.

 

Мужик

 

Сборник «Костер»

 

В чащах, в болотах огромных,

У оловянной реки,

В срубах мохнатых и темных

Странные есть мужики.

 

Выйдет такой в бездорожье,

Где разбежался ковыль,

Слушает крики Стрибожьи,

Чуя старинную быль.

 

С остановившимся взглядом

Здесь проходил печенег…

Сыростью пахнет и гадом

Возле мелеющих рек.

 

Вот уже он и с котомкой,

Путь оглашая лесной

Песней протяжной, негромкой,

Но озорной, озорной.

 

Путь этот — светы и мраки,

Посвист, разбойный в полях,

Ссоры, кровавые драки

В страшных, как сны, кабаках.

 

В гордую нашу столицу

Входит он — Боже, спаси! —

Обворожает царицу

Необозримой Руси

 

Взглядом, улыбкою детской,

Речью такой озорной, —

И на груди молодецкой

Крест просиял золотой.

 

Как не погнулись — о, горе! —

Как не покинули мест

Крест на Казанском соборе

И на Исакии крест?

 

Над потрясенной столицей

Выстрелы, крики, набат;

Город ощерился львицей,

Обороняющей львят.

 

— «Что ж, православные, жгите

Труп мой на темном мосту,

Пепел по ветру пустите…

Кто защитит сироту?

 

В диком краю и убогом

Много таких мужиков.

Слышен по вашим дорогам

Радостный гул их шагов».

 

На Дуксе ли, на Бенце ль я…

 

На Дуксе ли, на Бенце ль я, —

Верхом на какаду,

На вечер в доме Вен(т)целя

Всегда я попаду.

 

 

На Северном море

 

Сборник «Костер»

 

О, да, мы из расы

Завоевателей древних,

Взносивших над Северным морем

Широкий крашеный парус

И прыгавших с длинных стругов

На плоский берег нормандский —

В пределы старинных княжеств

Пожары вносить и смерть.

 

Уже не одно столетье

Вот так мы бродим по миру,

Мы бродим и трубим в трубы,

Мы бродим и бьем в барабаны:

— Не нужны ли крепкие руки,

Не нужно ли твердое сердце,

И красная кровь не нужна ли

Республике иль королю? —

 

Эй, мальчик, неси нам

Вина скорее,

Малаги, портвейну,

А главное — виски!

Ну, что там такое:

Подводная лодка,

Плавучая мина?

На это есть моряки!

 

О, да, мы из расы

Завоевателей древних,

Которым вечно скитаться,

Срываться с высоких башен,

Тонуть в седых океанах

И буйной кровью своею

Поить ненасытных пьяниц —

Железо, сталь и свинец.

 

Но все-таки песни слагают

Поэты на разных наречьях,

И западных, и восточных;

Но все-таки молят монахи

В Мадриде и на Афоне,

Как свечи горя перед Богом,

Но все-таки женщины грезят —

О нас, и только о нас.

 

* * *

 

На безумном аэроплане

В звёздных дебрях, на трудных кручах

И в серебряном урагане

Станешь новой звездой падучей.

 

1921

 

На берегу моря

 

Сборник «Чужое небо»

 

Уронила луна из ручек

— Так рассеянна до сих пор —

Веер самых розовых тучек

На морской голубой ковер.

 

Наклонилась… достать мечтает

Серебристой тонкой рукой,

Но напрасно! Он уплывает,

Уносимый быстрой волной.

 

Я б достать его взялся… смело,

Луна, я б прыгнул в поток,

Если б ты спуститься хотела

Иль подняться к тебе я мог.

 

На вечере Верхарена…

 

На вечере Верхарена

Со мной произошла перемена,

И, забыв мой ужас детский (перед Вами),

Я решил учиться по-немецки.

 

На горах розовеют снега…

 

На горах розовеют снега,

Я грущу с каждым мигом сильней,

Для кого я сбирал жемчуга

В зеленеющей бездне морей?!

 

Для тебя ли? Но ты умерла,

Стала девой таинственных стран,

Над тобою огнистая мгла,

Над тобою лучистый туман.

 

Ты теперь безмятежнее дня,

Белоснежней его облаков,

Ты теперь не захочешь меня,

Не захочешь моих жемчугов.

 

Но за гранями многих пространств,

Где сияешь ты белой звездой,

В красоте жемчуговых убранств,

Как жених, я явлюсь пред тобой.

 

Расскажу о безумной борьбе,

О цветах, обагренных в крови,

Расскажу о тебе и себе,

И о нашей жестокой любви.

 

И на миг, забывая покой,

Ты припомнишь закат и снега,

И невинной, прозрачной слезой

Ты унизишь мои жемчуга.

 

На далекой звезде Венере.…

 

На далекой звезде Венере

Солнце пламенней и золотистей,

На Венере, ах, на Венере

У деревьев синие листья.

 

Всюду вольные звонкие воды,

Реки, гейзеры, водопады

Распевают в полдень песнь свободы,

Ночью пламенеют, как лампады.

 

На Венере, ах, на Венере

Нету слов обидных или властных,

Говорят ангелы на Венере

Языком из одних только гласных.

 

Если скажут «еа» и «аи» —

Это радостное обещанье,

«Уо», «ао» — о древнем рае

Золотое воспоминанье.

 

На Венере, ах, на Венере

Нету смерти терпкой и душной,

Если умирают на Венере —

Превращаются в пар воздушный.

 

И блуждают золотые дымы

В синих, синих вечерних кущах,

Иль, как радостные пилигримы,

Навещают еще живущих.

 

На добрую память

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

После долгих сонных дней

Солнце и письмо любовное,

После стольких дней-теней

Снова время баснословное.

 

я, как первый человек,

А она, как Ева, кроткая,

Дразнит выгибами век

И медлительной походкой.

 

Все другие для меня

Точно звери бессловесные,

Я дарю им имена

Золотые и телесные.

 

Но, как истиный Адам

(Только зная всё заранее),

Я тоскую по плодам

Сладким — с дерева познания.

 

 

На камине свеча догорала, мигая…

 

На камине свеча догорала, мигая,

Отвечая дрожаньем случайному звуку.

Он, согнувшись, сидел на полу, размышляя,

Долго ль можно терпеть нестерпимую муку.

 

Вспоминал о любви, об ушедшей невесте,

Об обрывках давно миновавших событий,

И шептал: «О, убейте меня, о, повесьте,

Забросайте камнями, как пса, задавите!»

 

В набегающем ужасе странной разлуки

Ударял себя в грудь, исступленьем объятый,

Но не слушались жалко повисшие руки

И их мускулы дряблые, словно из ваты.

 

Он молился о смерти… навеки, навеки

Успокоит она, тишиной обнимая,

И забудет он горы, равнины и реки,

Где когда-то она проходила живая!

 

Но предателем сзади подкралось раздумье,

И он понял: конец роковой самовластью.

И во мраке ему улыбнулось безумье

Лошадиной оскаленной пастью.

 

На кровати, превращенной в тахту

 

Вот троица странная наша:

— Я, жертва своих же затей,

На лебедь похожая Маша

И Оля, лисица степей.

 

Как странно двуспальной кровати,

Что к ней, лишь зажгутся огни,

Идут не для сна иль объятий,

А так, для одной болтовни,

 

И только о розовых счастьях:

«Ах, профиль у Маши так строг…

А Оля… в перстнях и запястьях,

Она — экзотический бог»…

 

Как будто затейные пряжи

Прядем мы… сегодня, вчера;

Пока, разгоняя миражи,

Не крикнут: «Чай подан, пора!»

 

На льдах тоскующего полюса…

 

На льдах тоскующего полюса,

Где небосклон туманом стерт,

Я без движенья и без голоса,

Окровавленный, распростерт.

 

Глаза нагнувшегося демона,

Его лукавые уста…

И манит смерть, всегда, везде она

Так непостижна и проста.

 

Из двух соблазнов, что я выберу,

Что слаще — сон иль горечь слез?

Нет, буду ждать, чтоб мне, как рыбарю,

Явился в облаке Христос.

 

Он превращает в звезды горести,

В напиток солнца жгучий яд,

И созидает в мертвом хворосте

Никейских лилий белый сад.

 

На море

 

Сборник «Чужое небо»

 

Закат. Как змеи, волны гнутся,

Уже без гневных гребешков,

Но не бегут они коснуться

Непобедимых берегов.

 

И только издали добредший

Бурун, поверивший во мглу,

Внесется, буйный сумасшедший,

На глянцевитую скалу

 

И лопнет с гиканьем и ревом,

Подбросив к небу пенный клок…

Но весел в море бирюзовом

С латинским парусом челнок;

 

И загорелый кормчий ловок,

Дыша волной растущей мглы

И, от натянутых веревок,

Бодрящим запахом смолы.

 

На мотивы Грига

 

Сборник «Путь конквистадоров»

 

Кричит победно морская птица

Над вольной зыбью волны фиорда,

К каким пределам она стремится?

О чем ликует она так гордо?

 

Холодный ветер, седая сага

Так властно смотрят из звонкой песни,

И в лунной грезе морская влага

Еще прозрачней, еще чудесней.

 

Родятся замки из грезы лунной,

В высоких замках тоскуют девы,

Златые арфы так многострунны,

И так маняще звучат напевы.

 

Но дальше песня меня уносит,

Я всей вселенной увижу звенья,

Мое стремленье иного просит,

Иных жемчужин, иных каменьев.

 

Я вижу праздник веселый, шумный,

В густых дубравах ликует эхо,

И ты проходишь мечтой бездумной,

Звеня восторгом, пылая смехом.

 

А на высотах, столь совершенных,

Где чистых лилий сверкают слезы,

Я вижу страстных среди блаженных,

На горном снеге алеют розы.

 

И где-то светит мне образ бледный,

Всегда печальный, всегда безмолвный…

…Но только чайка кричит победно

И гордо плещут седые волны.

 

На острове

 

Сборник «Колчан»

 

Над этим островом какие выси,

      Какой туман!

И Апокалипсис был здесь написан,

      И умер Пан!

А есть другие: с пальмами, с лугами,

      Где весел жнец,

И где позванивают бубенцами

      Стада овец.

И скрипку, дивно выгнутую, в руки,

      Едва дыша,

Я взял и слушал, как бежала в звуки

      Ее душа.

Ах, это только чары, что судьбою

      Я побежден,

Что ночью звездный дождь над головою,

      И стон, и звон.

Я вольный, снова верящий удачам,

      Я — тот, я в том.

Целую девушку с лицом горячим

      И с жадным ртом.

Прерывных слов, объятий перемены

      Томят и жгут,

А милые нас обступили стены

      И стерегут.

Как содрогается она — в улыбке

      Какой вопрос!

Увы, иль это только стоны скрипки

      Под взором звезд.

 

На палатине

 

Измучен огненной жарой,

Я лег за камнем на горе,

И солнце плыло надо мной,

И небо стало в серебре.

 

Цветы склонялись с высоты

На мрамор брошенной плиты,

Дышали нежно, и была

Плита горячая бела.

 

И ящер средь зеленых трав,

Как страшный и большой цветок,

К лазури голову подняв,

Смотрел и двинуться не мог.

 

Ах, если б умер я в тот миг,

Я твердо знаю, я б проник

К богам, в Элизиум святой,

И пил бы нектар золотой.

 

А рай оставил бы для тех,

Кто помнит ночь и верит в грех,

Кто тайно каждому стеблю

Не говорит свое «люблю».

 

 

На пиру

 

Влюбленный принц Диего задремал,

И выронил чеканенный бокал,

И голову склонил меж блюд на стол,

И расстегнул малиновый камзол.

 

И видит он прозрачную струю,

А на струе стеклянную ладью,

В которой плыть уже давно, давно

Ему с его невестой суждено.

 

Вскрываются пространства без конца,

И, как два взора, блещут два кольца.

Но в дымке уж заметны острова,

Где раздадутся тайные слова,

И где венками белоснежных роз

Их обвенчает Иисус Христос.

 

А между тем властитель на него

Вперил свой взгляд, где злое торжество.

Прикладывают наглые шуты

Ему на грудь кровавые цветы,

И томная невеста, чуть дрожа,

Целует похотливого пажа.

 

* * *

 

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

 

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель,

 

Чья не пылью затерянных хартий, –

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь

 

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт,

 

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвёт пистолет,

Так что сыплется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

 

Пусть безумствует море и хлещет,

Гребни волн поднялись в небеса,

Ни один пред грозой не трепещет,

Ни один не свернёт паруса.

 

Разве трусам даны эти руки,

Этот острый, уверенный взгляд

Что умеет на вражьи фелуки

Неожиданно бросить фрегат,

 

Меткой пулей, острогой железной

Настигать исполинских китов

И приметить в ночи многозвездной

Охранительный свет маяков?

 

1909

 

* * *

 

На путях зеленых и земных

Горько счастлив темной я судьбою.

А стихи? Ведь ты мне шепчешь их,

Тайно наклоняясь надо мною.

 

Ты была безумием моим

Или дивной мудростью моею,

Так когда–то грозный серафим

Говорил тоскующему змею:

 

«Тьмы тысячелетий протекут,

И ты будешь биться в клетке тесной,

Прежде чем настанет Страшный суд,

Сын придет и Дух придет Небесный.

 

Это выше нас, и лишь когда

Протекут назначенные сроки,

Утренняя, грешная звезда,

Ты придешь к нам, брат печальноокий.

 

Нежный брат мой, вновь крылатый брат,

Бывший то властителем, то нищим,

За стенами рая новый сад,

Лучший сад с тобою мы отыщем.

 

Там, где плещет сладкая вода,

Вновь соединим мы наши руки,

Утренняя, милая звезда,

Мы не вспомним о былой разлуке».

 

1917

 

На сердце песни, на сердце слезы…

 

На сердце песни, на сердце слезы,

Душа страданьями полна.

В уме мечтания, пустые грезы

И мрак отчаянья без дна.

 

Когда же сердце устанет бится,

Грудь наболевшая замрет,

Когда ж покоем мне насладиться

В сырой могиле придет черед?

 

На ступенях балкона…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

На ступенях балкона

Я вечером сяду,

Про век Наполеона

Слагая балладу.

 

И пронесут знамена

От Каэра к Парижу.

На ступенях балкона

Я их не увижу.

 

Над морем встал ночной туман…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Над морем встал ночной туман,

Но сквозь туман еще светлее

Горит луна — большой тюльпан

Заоблачной оранжереи.

 

Экватор спит, пересечен

Двенадцатым меридианом,

И сон как будто уж не сон

Под пламенеющим тюльпаном.

 

Уже не сон, а забытье,

И забытья в нем даже мало,

То каменное бытие,

Сознанье темное металла.

 

И в этом месте с давних пор,

Как тигр по заросли дремучей,

Как гордость хищнических свор,

Голландец кружится летучий.

 

Мертвец, но сердце мертвеца

Полно и молний и туманов,

Им овладело до конца

Безумье темное тюльпанов.

 

Не красных и не золотых,

Рожденных здесь в пучине тесной

Т……. что огненнее их,

Тюльпан качается небесный.

 

Надпись на Колчане М. Л. Лозинскому

 

От «Романтических цветов»

И до «Колчана» я все тот же,

Как Рим от хижин до шатров,

До белых портиков и лоджий.

Но верь, изобличитель мой

В измене вечному, что грянет

Заветный час и Рим иной,

Рим звонов и лучей настанет.

 

 

Надпись на Пути конквистадоров

 

Вере Евгеньевне Аренс

 

Микель Анджело, великий скульптор,

Чистые линии лба изваял.

Светлый, ласкающий, пламенный взор

Сам Рафаэль, восторгаясь, писал.

 

Даже улыбку, что нету нежнее,

Перл между перлов и чудо чудес,

Создал веселый властитель Кипреи,

Феб златокудрый, возничий небес.

 

Надпись на книге

 

(Георгию Иванову)

 

Милый мальчик, томный, томный

Помни — Хлои больше нет.

Хлоя сделалась нескромной,

Ею славится балет.

 

Пляшет нимфой, пляшет Айшей

И грассирует «Ca y est»,

Будь смелей и подражай же

Кавалеру де Грие.

 

Пей вино, простись с тоскою,

И заманчиво-легко

Ты добудешь — прежде Хлою,

А теперь Манон Леско.

 

Надпись на книге Колчан

 

У нас пока единый храм,

Мы братья в православной вере,

Хоть я лишь подошел к дверям,

Вы ж, уходя, стучитесь в двери.

 

Надпись на переводе Эмалей и камей М. Л. Лозинскому

 

Как путник, препоясав чресла,

Идет к неведомой стране,

Так ты, усевшись глубже в кресло,

Поправишь на носу пенсне.

 

И, не пленяясь блеском ложным,

Хоть благосклонный, как всегда,

Движеньем верно-осторожным

Вдруг всунешь в книгу нож… тогда.

 

Стихи великого Тео

Тебя достойны одного.

 

Нас было пять… мы были капитаны…

 

Нас было пять… мы были капитаны,

Водители безумных кораблей,

И мы переплывали океаны,

Позор для Бога, ужас для людей.

 

Далекие загадочные страны

Нас не пленяли чарою своей,

Нам нравились зияющие раны,

И зарева, и жалкий треск снастей.

 

Наш взор являл туманное ненастье,

Что можно видеть, но понять нельзя,

И после смерти наши привиденья

 

Поднялись, как подводные каменья,

Как прежде черной гибелью грозя

Искателям неведомого счастья.

 

Наступление

 

Сборник «Колчан»

 

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

 

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

 

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

 

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь,

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

 

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

 

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

 

Наталье Владимировне Анненской

 

В этом альбоме писать надо длинные, длинные строки, как нити.

Много в них можно дурного сказать, может быть, и хорошего много.

Что хорошо или дурно в этом мире роскошных и ярких событий!

Будьте правдивы и верьте в дьяволов, если Вы верите в бога.

 

Если ж Вы верите в дьяволов, тех, что веселое, нежное губят,

Знайте, что духи живут на земле, духи робкие, бледные, словно намеки,

Вы их зовите к себе, и они к Вам придут, вас полюбят,

Сказки расскажут о счастьи, правдивые, как эти длинные, длинные строки.

 

 

Не Царское Село — к несчастью…

 

Не Царское Село — к несчастью,

А Детское Село — ей-ей!

Что ж лучше: быть царей под властью

Иль быть забавой злых детей?

 

Неаполь

 

Сборник «Колчан»

 

Как эмаль, сверкает море,

И багряные закаты

На готическом соборе,

Словно гарпии, крылаты;

Но какой античной грязью

Полон город, и не вдруг

К золотому безобразью

Нас приучит буйный юг.

 

Пахнет рыбой и лимоном,

И духами парижанки,

Что под зонтиком зеленым

И несет креветок в банке;

А за кучею навоза

Два косматых старика

Режут хлеб… Сальватор Роза

Их провидел сквозь века.

 

Здесь не жарко, с моря веют

Белобрысые туманы,

Все хотят и все не смеют

Выйти в полночь на поляны,

Где седые, грозовые

Скалы высятся венцом,

Где засела малярия

С желтым бешеным лицом.

 

И, как птица с трубкой в клюве,

Поднимает острый гребень,

Сладко нежится Везувий,

Расплескавшись в сонном небе.

Бьются облачные кони,

Поднимаясь на зенит,

Но, как истый лаццарони,

Все дымит он и храпит.

 

Невеста льва

 

Сборник «Романтические цветы»

 

Жрец решил. Народ, согласный

С ним, зарезал мать мою:

Лев пустынный, бог прекрасный,

Ждет меня в степном раю.

 

Мне не страшно, я ли скроюсь

От грозящего врага?

Я надела алый пояс,

Янтари и жемчуга.

 

Вот в пустыне я и кличу:

«Солнце-зверь, я заждалась,

Приходи терзать добычу

Человеческую, князь!

 

Дай мне вздрогнуть в тяжких лапах,

Пасть и не подняться вновь,

Дай услышать страшный запах,

Темный, пьяный, как любовь».

 

Как куренья, пахнут травы,

Как невеста, я тиха,

Надо мною взор кровавый

Золотого жениха.

 

Невольничья

 

Сборник «Чужое небо»

 

По утрам просыпаются птицы,

Выбегают в поле газели,

И выходит из шатра европеец,

Размахивая длинным бичом.

 

Он садится под тенью пальмы,

Обвернув лицо зеленой вуалью,

Ставит рядом с собой бутылку виски

И хлещет ленящихся рабов.

 

Мы должны чистить его вещи,

Мы должны стеречь его мулов,

А вечером есть солонину,

Которая испортилась днем.

 

Слава нашему хозяину европейцу,

У него такие дальнобойные ружья,

У него такая острая сабля

И так больно хлещущий бич!

 

Слава нашему хозяину европейцу,

Он храбр, но он не догадлив,

У него такое нежное тело,

Его сладко будет пронзить ножом!

 

Нежданно пал на наши рощи иней…

 

Нежданно пал на наши рощи иней,

Он не сходил так много-много дней,

И полз туман, и делались тесней

От сорных трав просветы пальм и пиний.

 

Гортани жег пахучий яд глициний,

И стыла кровь, и взор глядел тускней,

Когда у стен раздался храп коней,

Блеснула сталь, пронесся крик эриний.

 

Звериный плащ полуспустив с плеча,

Запасы стрел не расточа,

Как груды скал задумчивы и буры,

 

Они пришли, губители богов,

Соперники летучих облаков,

Неистовые воины Ассуры.

 

* * *

 

Нежно–небывалая отрада

Прикоснулась к моему плечу,

И теперь мне ничего не надо,

Ни тебя, ни счастья не хочу.

 

Лишь одно бы принял я не споря —

Тихий, тихий золотой покой

Да двенадцать тысяч футов моря

Над моей пробитой головой.

 

Что же думать, как бы сладко нежил

Тот покой и вечный гул томил,

Если б только никогда я не жил,

Никогда не пел и не любил.

 

1917

 

Неизвестность

 

Замирает дыханье, и ярче становятся взоры

Перед странно-волнующим ликом твоим, Неизвестность

Как у путника, дерзко вступившего в дикие горы

И смущенного видеть еще неоткрытую местность.

 

В каждой травке намек на возможность немыслимой встречи,

Этот грот — обиталище феи всегда легкокрылой,

Миг… и выйдет, атласные руки положит на плечи

И совсем замирающим голосом вымолвит: «Милый!»

 

У нее есть хранитель, волшебник ревнивый и страшный,

Он отмстит, он, как сетью, опутает душу печалью,

…И поверить нельзя, что здесь, как повсюду, всегдашний,

Бродит школьный учитель, томя прописною моралью.

 

 

* * *

 

Неизгладимы, нет, в моей судьбе

Твой детский рот и смелый взор девический,

Вот почему, мечтая о тебе,

Я говорю и думаю ритмически.

 

Я чувствую огромные моря,

Колеблемые лунным притяженьем,

И сонмы звезд, что движутся горя,

От века предназначенным движеньем.

 

О, если б ты всегда была со мной,

Улыбчиво–благая, настоящая,

На звезды я бы мог ступить ногой

И солнце б целовал в уста горящие.

 

1917

 

Некто некогда нечто негде узрел…

 

Стихи, приписываемые Гумилеву

 

Некто некогда нечто негде узрел…