Никита Брагин

Никита Брагин

Четвёртое измерение № 25 (553) от 1 сентября 2021 г.

Подборка: На опушке вечного

Беседа в августе

 

Прохлада оголённых рук

и самовара жаркий отблеск

обозначают летний отпуск

и этим замыкают круг,

в котором августовский день

с чертами бедности опрятной,

куда ты просишься обратно,

но сердце бьётся о кремень.

 

И, словно четки, перебрав

воспоминаний кинокадры,

разделишь скорлупу и ядра,

найдёшь малину в гуще трав,

попробуешь с горчинкой мёд,

продлишь цепочкой многоточий

наш разговор до самой ночи,

и душу радость обоймёт.

 

Счастье

 

Счастье – это роща золотая

в краткий миг осеннего тепла.

Шелестит и тихо облетает

до зимы, до снега, догола.

 

Горе – это чёрное предзимье,

срубленные мёртвые стволы.

Горе – словно проклятое имя

в ежедневном шорохе молвы.

 

Но сквозь морок всех постылых истин,

сквозь холодный тлен могильных вод

видишь только золотые листья,

солнечного счастья хоровод.

 

Виноградье

 

Где же ты, песенное виноградье,

красно-зелёное, сладкое?

Там, где вдали, за озёрной гладью

дремлют луга с лошадками?

 

Или за тем поворотом просёлка,

где ели пышны, как пагоды,

откуда вернёшься с полной кошёлкой

красной ядрёной ягоды?

 

Или за этой лесной лужайкой

увидишь избу высокую,

где тебя ласково встретит хозяйка,

северным говором цокая?

 

Или вон там, у старой часовни,

где горстку землицы высохшей

возьмёшь, отправляясь к Москве чиновной

отцу на могилку высыпать?

 

Где бы то ни было, всё с тобою

в сердце, в горе и радости,

красно-зелёное и голубое,

словно кругляш радужный.

 

Дыхание яблок

 

Слов осенняя зрелость подобна дыханию яблок,

что вот-вот опадут и насытят сырую землицу –

дай, ещё повторю, и отчалит летучий кораблик,

и к заморским краям полетят беспокойные птицы.

Мне же здесь оставаться хранителем горького сока,

заточённого в памяти, в тёмных подземных пластах,

в самородной мечте и в тоске, словно полночь, высокой,

в огнецветных кристаллах и ветхих поклонных крестах.

 

Это твердь и огонь обращаются кровью и плотью,

зреют правдой запретной, горючей слезой набегают,

то вот-вот обовьются упругой и жалящей плетью,

то вот-вот задрожит стебелька сердцевина нагая…

Это вечная музыка вышла на свет из темницы

и щебечущей птичкой сидит у тебя на руке…

Вулканический пепел смахни с пожелтевшей страницы

и святые слова прочитай на своём языке.

 

Одиночество

 

Когда коснётся одиночество

изломом высохших ветвей,

и отзовётся только отчество

из горькой памяти твоей,

тогда ты всё увидишь заново,

как в детском радужном стекле –

предутреннее, первозданное,

единственное на земле.

 

Увидишь, словно не утрачены

в десятках прошуршавших лет,

в быту и беготне горячечной,

в дыму дешёвых сигарет –

ни муравы прохлада дивная,

ни тёмных елей тишина,

ни восхищение наивное

смешной девчонкой у окна.

 

Тишайшая музыка

 

И всё это было музыкой,

спящей в закладках книг –

чёрный изгиб ужика,

кряквы нервозный крик,

сизый бочок ягоды,

сливовая камедь,

лилии в тихой заводи,

заката тёплая медь.

 

За этой тишайшей музыкой

сквозь умирающий сад

спешишь по тропинке узенькой,

но не вернёшься назад,

потому что мотив ласковый

здесь не сыграть и не спеть,

потому что за детскими сказками

нас ожидает смерть.

 

А жизнь остаётся музыкой

в том надзвёздном краю,

где снова юной и суженой

я тебя узнаю,

где на опушке вечного

наша любовь звучит

дальними звонами вечера,

тихой струной в ночи.