Глава III. Карьера
Продолжение
А теперь перенесёмся на три года вперёд – в лето 1980-го.
Памятного не только Московской олимпиадой, бойкотированной десятками стран, но и постепенным увязанием в Афгане, пиком всестороннего дефицита, проиллюстрированным, в частности, крамольным фильмом Рязанова «Гараж», – в общем, в разгар периода, который позднее ретивые публицисты обзовут загадочным словом «застой».
Глава III. Карьера
Продолжение
Пора выбраться из-под груды матрёшек и отправиться, наконец, в позабытый, заголовком обещанный Клуб. Я ведь даже всех «коней» до сих пор не представил.
Итак, когда выяснилось, что мы с Палычем уже знакомы, естественным путем на столике возникла шахматная доска, гулко посыпались на розовое полотно фигуры, и началась игра, которая, с неизбежными, понятное дело, перерывами длилась до самого моего мореходкинского финиша...
(рассказ)
– Эй, Воин!
– Что тебе?
– Фронт не проходил?
– Не видел.
– Куда он запропастился?!
Примерно такой диалог мог состояться в нашей деревне в любое время, и никто не удивился бы этому, хотя нет никакого театра военных действий. Просто наши деревенские мужики Воин и Фронт родились в суровые годы Великой Отечественной войны, чему и обязаны своими необычными на слух именами. Но Фронта по нашим деревенским манерам всё упрощать прозвали коротким Фрат, хотя все знали, что он самый настоящий Фронт...
Три ночи подряд читала документальную хронику с 20 января 1836 года по 10 февраля 1837 года.
В своё время (давно, непростительно давно) я читала книги о Пушкине, перечитывала его стихи, поэмы и повести. Отмечала, как с годами менялась у поэта эмоциональная окраска любимого мною слова «Пора!». Иногда слушала по телефону лекции о его творчестве и биографии...
Глава III. Карьера
Продолжение
Нас, подшефных, разместили в каютах третьего класса, с двумя нижними и двумя верхними местами, как в купейном вагоне. Кто их распределял и по какому принципу, не помню, но как-то само собой получилось, что в доставшейся нам с Лёней Карташёвым (он же Лынечка) оказалась и Вера, а четвёртым – какой-то посторонний дедуля, сразу взявшийся нас поучать...
Глава III. Карьера
Продолжение. Предшествующие фрагменты см. здесь и далее в глубь времён по тамошним ссылкам…
Наше повествование оставило нас перед дверями Лаборатории дизельных установок...
Ещё чуток топографии. Теперь уже внутренней. Помимо трёх учебных корпусов, имелся просторный двор протяжённостью в те же три квартала, что и фасад. С тылу первого корпуса ширина...
(Записки на промасленных манжетах, 10W-40)
Nie ma juz ciala, а boli mnie glowa...
Возвращался с одного из объектов (на хлеб насущный подрабатываю садовническим ремеслом, или как нынче говорится – ландшафтным дизайном: всё «в полях» да «на полях» – и пашем, и сеем, и полем).
– Только ходьба! – сходу заявляет мне доктор, категорическим тоном заранее отметая все возможные возражения. «Буде таковые имеются», – думаю я, убирая рентгеновские снимки, и послушно пялюсь на своё отражение в докторских очках. Очки называются «хамелеоны».
Достойная лучших краёв
Пожилая женщина, одна в своей комнате, танцует вальс. Хромоватые шажки трепетно обнимающей воздух так же выразительны, восторг – тот же, что и пятьдесят лет назад, теперь для неё этот танец – единственная истина. Что-то торжественное звучит в ней, может быть, она, кружащаяся посреди комнаты, вдохновляет Лемминкяйнена на обратную дорогу из тёмного царства Туонелы, танцующие движимы музыкой былинного размаха. Она услышит весть о том, что дом уже близок, и скажет богам: «Сожгите меня, чтоб я уже встретилась с Ним, вот моя жизнь!» – но она всё ещё в комнате.
Одной из ярких особенностей русской литературы XIX века, великой литературы, было то, что проблеме «времени» уделялось мало внимания. Размышлениям о времени как философской категории иногда придавались Ломоносов и Державин, но почти вся русская литература этой эпохи связана с понятием «пространство».
Маленькая книга воспоминаний
Буря мглою
Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя… Выпьем, добрая подружка бедной юности моей! Выпьем с горя, где же кружка?..
Почему-то лучше всего я представлял себе кружку, из которой поэт с няней собирались выпить, и как они её ищут. Я представлял себе кружку синей, эмалированной, эмаль местами отбита, такая кружка была у нас.
(главы из поэмы)
XVI
Мне так важно было узнать, о чём думал он в тридцатые годы, как будто можно представить десятилетие (пусть и неполное) разом, в виде газетного разворота на доске объявлений. По годам – 1933-й, 1934-й…
Страх.
Нищета.
Многолетние скитания.
Тяжёлая работа.
Действительно ли он говорил о предстоящей войне с Германией? Тогда, перед самым расстрелом. Не мог не думать, во всяком случае. Как не мог, наверное, не думать и о многом из того, что потом приписывали ему на допросах и в показаниях свидетелей.