Рубрика: Новый Монтень

Борис Суслович

Борис Суслович

Праздник. Стихотворения в прозе

Галочка
 
Как он оказался на улице, насквозь продуваемой ледяным ветром? Куда шёл, лихорадочно вертя головой из стороны в сторону? Рядом никого не было, на улице находился всего один дом. Зашёл внутрь, поднялся по лестнице. Звонок, второй, третий. Толкнув дверь, обнаружил, что она не заперта. Оказалось, это его квартира, в которой жили чужие люди. Но сейчас здесь было пусто, да и обстановка ничем не отличалась от давнишней, будто никто никуда не уезжал. Даже огромный буфет, памятник детства, со всеми бесчисленными ящичками, полками, дверцами стоял на прежнем месте.              
В спальне почувствовал, что он не один. «Здравствуй. Спасибо, что заглянул, – в отцовском голосе не слышалось ни упрёка, ни горечи. Только радость узнавания. – Мама? Только что была. Ей же многих надо повидать, не только меня.

№ 9 (393) Читать
Игорь Шкляревский

Игорь Шкляревский

Золотая блесна. Книга радостей и утешений (часть 3)

Окончание
 
* * *
 
Днём ещё лето, а вечером и утром осень пронизывает холодком. Рябь набегает на лицо, и мой двойник со спиннингом стареет прямо на глазах, а мне стареть нельзя. Я не подсвечник и не статуэтка в лавке антиквара, где уважают старость.
Я знаю, где живу, здесь мне никто не скажет: «Старшим преимущество».
Какие-то шуршавые слова, как попрошайки с шамкающим ртом.
В оригинале звук отчётливый и величавый:
– Сэниорэс приорэс! Что означает – старшим преимущество. Латынь.
Рябь улеглась, лицо помолодело. Я подымаюсь по крутому склону – без одышки, мне стареть нельзя.
Марухин и Олег уплыли на попутной лодке за провизией, и я – один, иду и громко повторяю:
– Сэниорэс приорэс!
 
* * *
 
Белая кружка, соль, зелёный огурец на ледниковом камне… Интуитивно я люблю привычные цвета.

№ 9 (393) Читать
Игорь Шкляревский

Игорь Шкляревский

Золотая блесна. Книга радостей и утешений (часть 2)

Продолжение*
 
*
 
(На Сояне)
С холма видны далёкие безлюдные озёра, но я смотрю на них не дольше, чем заполняется родник. Открытые места усугубляют одиночество.
С полным ведром я возвращаюсь к дому. Когда-то здесь пытались разводить лососей, но что-то не учли.
Вокруг чернеют брёвна развалившихся строений, сквозь крыши проросли берёзы, дворы забила дикая малина и двухметровая крапива. Под истлевшими досками старой плотины шумит ручей. Блеск вечернего солнца придаёт запустению этого места какую-то невыразимую грусть, есть что-то притягательное в этом одичании, и почему-то здесь я вспоминаю белые ступени античного театра в Сиракузах.
Вечерний свет и заросли безлюдного холма слегка волнуют память тишиной исчезнувших цивилизаций.
Всех побеждает время. И одинокая могила ихтиолога Варзобова стала привычной частью местного пейзажа, как дерево или валун.

№ 8 (392) Читать
Марк Копелев

Марк Копелев

Вчера и сегодня

Рассказы
 
Синяя пальма
 
Каждое утро, выгуливая свою пуделиху Пеппи, прохожу мимо дома соседа, что на углу улиц Saint Nicholas и Katharine. Он, как и я, иммигрант в первом поколении, и у него так же, как у меня, социалистическая родина. Остров зари багровой и немыслимой Свободы. Видимо, от этого счастья он оттуда и слинял. Кроме того, что он кубинец, и что имя его Хосе, я ничего про него не знаю.
– Hi! – говорю, – Buenos días!
– Buenos días, my friend! How are you? – машет рукой Хосе.
– Fine, – отвечаю я.
Американский ритуал вежливости выполнен, и, улыбнувшись друг другу, мы продолжаем заниматься каждый своим делом. Я – выгуливать собаку, а он – мыть свой «Мерседес».
Он очень хозяйственный, этот Хосе. Он вечно копошится на своём участке, который огородил высоким пластмассовым забором.
Хосе многого добился по своим кубинским понятиям.

№ 7 (391) Читать
Игорь Шкляревский

Игорь Шкляревский

Золотая блесна. Книга радостей и утешений

Сюжет – это шомпол, или Вместо предисловия
 
– Игорь Иванович, есть ещё вопросы…
– Задавайте.
– «Золотая блесна». Такая удивительная проза, захватывающая, ни на что не похожая. Как? Откуда? Почему? Я даже не знаю с чем сравнить. Мои знакомые, которым я рекомендовал её прочитать, говорят: «Как быстро всё заканчивается. Хотелось бы продолжения».
– Так её надо перечитывать. Там же нет сюжета. И у них будет ощущение, будто читают в первый раз. Я абсолютно в этом уверен.
Что я могу сказать о «Золотой блесне»? Однажды Дмитрий Сергеевич Лихачёв мне сказал: «Игорь Иванович, напишите прозу. Вы просто обязаны это сделать». И вот тогда я задумался. Как это сказано у Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…».
Так вот «Золотая блесна» выросла из эссе.

№ 7 (391) Читать
София Никитина

София Никитина

Июльский дождь

Два петля
 
Моя замечательная бабушка больше всего на свете боялась того, что я стану портнихой. Бабушка, надо сказать, боялась многого: боялась, что я буду косоглазая, потому что я умела видеть даже то, что происходит у меня за спиной, − особенность моего любопытства творила чудеса.
Боялась, что меня просквозит, что я сломаю ногу, бегая на десятках в лапте, что меня похитят разбойники. Хотя, я думаю, что они бы меня сразу же вернули и доплатили бы ещё, как у О. Генри.
Но от перспективы портняжного моего будущего её просто кидало в дрожь! А кругом, как назло, жили одни портнихи! Наша соседка, тётя Маша, − портниха. Наверху, над нами, − мама моей лучшей подружки Томуси − портниха.
И целыми днями стрекотание швейной машинки, шуршание кальки, крой материи, примерки, полулегальные клиенты, тяжеленный маленький чугунный портняжный утюг.

№ 6 (390) Читать
Фёдор Ошевнев

Фёдор Ошевнев

Шоколадная сила воли

Избитая тема
 
Заключительная часть дня рождения – чаекофепитие с именинным тортом. В зале трёхкомнатной квартиры, за длинным раздвижным столом, человек десять студентов-второкурсников – в ярких молодёжных одеждах, и лишь родители именинника, только что вернувшиеся из театра, выделяются из присутствующих, помимо возраста, строгими вечерними туалетами.
Родителей в подобные минуты частенько обуревают воспоминания, и, как бы в подтверждение того, мать виновника торжества, смахнув со щеки непрошеную слезу, несколько театрально – похоже, ещё под впечатлением спектакля – произнесла, адресуясь к мужу:
– Видишь, отец, уже и жизнь под горку бежит... Нам – по сорок, сыну – девятнадцать... А, кажется, ещё совсем недавно...
– Да-а, – согласно кивнул головой супруг. – Было да прошло, судить не время.

№ 5 (389) Читать
Владимир Райберг

Владимир Райберг

Подземка светлая моя

Такая мелочь, пустячок, исполняемый ежедневно в качестве рефрена в житейской музыке: дорога с работы домой. Она досконально изучена и её колея проходит через все времена года. Но для «пересменки» у неё нет демисезонного «прикида». В зарослях, расположенных у ворот бывшего завода, летом растёт Чистотел. Целебная трава от укусов, царапин и порезов. Имена цветов, как и людей, я пишу с большой буквы. Часто цветы становятся равноправными героями в поэзии и живописи. До лета далеко: ещё только слезливый мартовский февраль. Лениво и нехотя падает снег, приумножая лужи.
Позади осталась «Катюша» на постаменте, а впереди, буквально через десять шагов, длинный подземный коленчатый переход, ведущий к метро «Авиамоторная». «Катюша», а она осталась за воротами, – это памятник на высоком гранитном пьедестале на территории бывшего завода «Компрессор», где в двух бывших цехах, плавильном и кузнечном, расположен наш уютный офис.

№ 4 (388) Читать
Евгений Золотаревский

Евгений Золотаревский

Сказки

Рождественская ёлочка
 
Давно это было. В самые распродавние времена. Так, что и не верится даже. Но, однако же, всё так и было.
В ту пору Дед Мороз по Святой Руси ну совсем уж без всякого толку шатался. Злющий такой старикашка был: то нос кому ни с того ни с сего отморозит. То ухо… И свою внучку Снегурочку таким же безобразиям обучал.
И вот надоело им как-то по лесам густым, да по полям пустым ходить-злиться, да с друг дружкой дразниться. И решили они посмотреть, как люди в тепле-уюте живут.
А был в ту пору Сочельник Рождественский.
Вот подошли они к одному окошку – заглядывать стали.
Дохнул Дед Мороз, дохнула Снегурочка, – а окно-то и замерзло!
В избушке той были братик с сестричкой: Иванушка да Машенька. Подбежали они изнутри к окошку – и тоже давай на него дышать!
Подышит один, подышит другая, потрут пальчиками – стекло и оттаивает маленькими кружочками!
Рассердился Дед Мороз и давай дуть-свистеть на окошко пуще прежнего.

№ 3 (387) Читать
Марина Матвеева

Марина Матвеева

Глубоководная трансметафора

(о книге «Рыбное место» в частности и о поэтике Евгении Барановой в целом)
 

 
Метафоры поэта Евгении Барановой наводят не просто на интересные мысли, но на познание таких уголков жизни, в которые без её стихов, читатель, возможно, и не заглянул бы. Правда, смотря какой читатель (увы, далеко не всем интересно бродить по лабиринтам строк, отыскивая в них сокровища и артефакты). Вот такой, например, у меня был личный артефактик:
 

Мы жили тихо, как сверчки,
как нерпа в недрах межсезонья.
Нас не преследовал манчкин,
и не выдумывал Светоний.
 
Для меня «манчкин» – это только порода кошек на коротких лапках. Но достаточно представить себе картинку, как тебя «преследует» такой вот умильный котик, как становится ясно, что здесь – значение другое.

№ 2 (386) Читать
Лика Сладковская

Лика Сладковская

Есть у безграничности начало, нет у безграничности конца

Марина Матвеева «Эго-Истина», «ТРАНС [крым]ЦИЯ»
 
Любая странность этого мира, несколько колеблющая «незыблемую» действительность, упрямо не замечаемая усреднёнными реалистами, поставленная на конвейер деградации скептиками и циниками, и – являющая чудо благодаря мечтателям – начинается с провозглашения банальной истины. Возьмём, к примеру, лозунг: «Всё, что не проза, то поэзия». Проблемы всех истин в том, что их во что бы то ни стало желают доказать. Для случайно попавших в поле действия истины она становится прямо-таки математическим объектом, и совсем даже не параллельными прямыми, множествами «а» и прочими иллюзорными китами, на которых возлежит царица наук.
Стоит ли доказывать фиолетовость верблюда и непрозаичность поэзии? Поэтичный борщ и фитнес, поэзия постельного белья, бюстгальтеров, снежинок на холодильнике… Встаёт вопрос о начале безграничности – и в наше повествование закрадывается на лапах абсурда оксюморон.

№ 2 (386) Читать
Дмитрий Шатилов

Дмитрий Шатилов

Ветер времени, взросления и смерти

Три рассказа
 
Когда покров земного чувства снят
 
Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом – маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались ещё больше. Перед ним стояла чашка – пустая, ибо мёртвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку чёрного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.
– Что ты, отец? – спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой. Мёртвые не говорят – таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе – узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал – тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

№ 1 (385) Читать

Свободный поиск

Https://neolit.ua/traffic/perevozki/perevozki_po_ukraine

грузоперевозки по Украине https://neolit.ua/traffic/perevozki/perevozki_po_ukraine

neolit.ua