Рубрика: Новый Монтень

Евгений Золотаревский

Евгений Золотаревский

Сказки

Рождественская ёлочка
 
Давно это было. В самые распродавние времена. Так, что и не верится даже. Но, однако же, всё так и было.
В ту пору Дед Мороз по Святой Руси ну совсем уж без всякого толку шатался. Злющий такой старикашка был: то нос кому ни с того ни с сего отморозит. То ухо… И свою внучку Снегурочку таким же безобразиям обучал.
И вот надоело им как-то по лесам густым, да по полям пустым ходить-злиться, да с друг дружкой дразниться. И решили они посмотреть, как люди в тепле-уюте живут.
А был в ту пору Сочельник Рождественский.
Вот подошли они к одному окошку – заглядывать стали.
Дохнул Дед Мороз, дохнула Снегурочка, – а окно-то и замерзло!
В избушке той были братик с сестричкой: Иванушка да Машенька. Подбежали они изнутри к окошку – и тоже давай на него дышать!
Подышит один, подышит другая, потрут пальчиками – стекло и оттаивает маленькими кружочками!
Рассердился Дед Мороз и давай дуть-свистеть на окошко пуще прежнего.

№ 3 (387) Читать
Марина Матвеева

Марина Матвеева

Глубоководная трансметафора

(о книге «Рыбное место» в частности и о поэтике Евгении Барановой в целом)
 

 
Метафоры поэта Евгении Барановой наводят не просто на интересные мысли, но на познание таких уголков жизни, в которые без её стихов, читатель, возможно, и не заглянул бы. Правда, смотря какой читатель (увы, далеко не всем интересно бродить по лабиринтам строк, отыскивая в них сокровища и артефакты). Вот такой, например, у меня был личный артефактик:
 

Мы жили тихо, как сверчки,
как нерпа в недрах межсезонья.
Нас не преследовал манчкин,
и не выдумывал Светоний.
 
Для меня «манчкин» – это только порода кошек на коротких лапках. Но достаточно представить себе картинку, как тебя «преследует» такой вот умильный котик, как становится ясно, что здесь – значение другое.

№ 2 (386) Читать
Лика Сладковская

Лика Сладковская

Есть у безграничности начало, нет у безграничности конца

Марина Матвеева «Эго-Истина», «ТРАНС [крым]ЦИЯ»
 
Любая странность этого мира, несколько колеблющая «незыблемую» действительность, упрямо не замечаемая усреднёнными реалистами, поставленная на конвейер деградации скептиками и циниками, и – являющая чудо благодаря мечтателям – начинается с провозглашения банальной истины. Возьмём, к примеру, лозунг: «Всё, что не проза, то поэзия». Проблемы всех истин в том, что их во что бы то ни стало желают доказать. Для случайно попавших в поле действия истины она становится прямо-таки математическим объектом, и совсем даже не параллельными прямыми, множествами «а» и прочими иллюзорными китами, на которых возлежит царица наук.
Стоит ли доказывать фиолетовость верблюда и непрозаичность поэзии? Поэтичный борщ и фитнес, поэзия постельного белья, бюстгальтеров, снежинок на холодильнике… Встаёт вопрос о начале безграничности – и в наше повествование закрадывается на лапах абсурда оксюморон.

№ 2 (386) Читать
Дмитрий Шатилов

Дмитрий Шатилов

Ветер времени, взросления и смерти

Три рассказа
 
Когда покров земного чувства снят
 
Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом – маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались ещё больше. Перед ним стояла чашка – пустая, ибо мёртвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку чёрного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.
– Что ты, отец? – спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой. Мёртвые не говорят – таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе – узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал – тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

№ 1 (385) Читать
Юрий Лифшиц

Юрий Лифшиц

Рукописи горят, или Роман о предателях. «Мастер и Маргарита»: наблюдения и заметки (часть 3)

Содержание
 
1. Вступление
2. Время действия романа
3. Второ– и третьестепенные персонажи
4. Маргарита и её роль
5. Мастер и его роман
6. Понтий Пилат и Иешуа Га-Ноцри
7. Воланд и его подручные черти
8. Чем заканчивается роман
9. Предатели
10. Свет и покой
11. Рукописи горят!
12. Заключение
 
Приложение
 
10. Свет и покой
 
Прежде чем перейти к ним, посмотрим напоследок, каким образом в романе сосуществуют свет и тьма, но не в непосредственном столкновении одного с другим, а посредством представляющих их символов – солнца и луны, находящихся на протяжении текста в непримиримом противостоянии. Сопоставляя их, знаменательные слова я буду выделять полужирным шрифтом.

Воланд появляется в романе, осиянный лучами солнца, «в час небывало жаркого заката». Посредством пророчества князя тьмы о судьбе несчастного Берлиоза заявляет, пока ещё косвенно и робко, о своих неотъемлемых правах и луна: «Раз, два.

№ 36 (384) Читать
Михаил Соколов

Михаил Соколов

Ut pictura poesis, или Две Вселенные поэта и художника

1. Вселенная поэта
 
Очерки, даже совсем малые, всегда лучше писать к случаю, иначе получится ни то, ни сё, какое-то безадресное стихотворение в прозе. Скоро исполнится 45 лет СМОГа, «самого молодого общества гениев», кружка юных поэтов, заявивших о себе в самое мутное и невнятное время, на рубеже поздней оттепели и раннего застоя. Собственно, как сейчас всё более становится ясным, прочного кружка не было, а была растрёпанная тусовка с постоянно менявшимися персонажами. Но два человека имели в ней стержневое значение, из их дружбы всё, по сути, и началось. Это – Леонид Губанов и Владимир Алейников. Одного, Лёни Губанова, жившего отчаянно, всему наперерез, давно уж нет на земле, другой, элегический и раздумчивый Володя Алейников, тоже, впрочем, хлебнувший своего лиха, живёт в затворе, осуществив мечту о домике в Коктебеле.

№ 36 (384) Читать
Ирина Валерина

Ирина Валерина

Хорошая смерть

Бог в ней умирал давно и долго, но окончательно замолчал только в нынешний вечер, в день седьмой месяца Трёх Лун. Нанги ещё несколько минут напряжённо вслушивалась в себя и даже один раз тихонько позвала его, обмирая от мысли, что он может отозваться, но ответа так и не получила. На всякий случай она подождала ещё немного – ровно столько, сколько добропорядочным терницам требовалось для того, чтобы прочесть благодарственную молитву, после чего с облегчением вздохнула, отбросила нагретое, связанное из остатков разноцветных ниток одеяло и потопала, шаркая прохудившимися лапотками, в кухонный закуток, чтобы разбудить едва теплящийся огонь и нагреть кипятка. На бодрящий чайгровый напиток давненько не приходилось рассчитывать, но у Нанги было припасено варенье из забродивших плодов окыса, в меру терпкое и слегка кисловатое.

№ 35 (383) Читать
Юрий Лифшиц

Юрий Лифшиц

Рукописи горят, или Роман о предателях. «Мастер и Маргарита»: наблюдения и заметки (часть 2)

Содержание
 
1. Вступление
2. Время действия романа
3. Второ– и третьестепенные персонажи
4. Маргарита и её роль
5. Мастер и его роман
6. Понтий Пилат и Иешуа Га-Ноцри
7. Воланд и его подручные черти
8. Чем заканчивается роман
9. Предатели
10. Свет и покой
11. Рукописи горят!
12. Заключение
 
Приложение
 
6. Понтий Пилат и Иешуа Га-Ноцри
 
Кто-то спросит: почему разговор об этих персонажах – убитом и убийце – сведён в одну главу. Между тем, всё ясно. На это указывает сам роман, а если быть точным, – роман в романе:
– Мы теперь будем всегда вместе, – пророчески говорит Иешуа Га-Ноцри, приснившийся Понтию Пилату в ту самую ночь, когда зарезали Иуду из Кириафа. – Раз один – то, значит, тут же и другой! Помянут меня, – сейчас же помянут и тебя!
Проигнорировать указания исходного текста невозможно, поэтому начнём с Понтия Пилата, главного героя написанной мастером книги, префекта Иудеи, коего историки Тацит и Иосиф Флавий называют прокуратором.

№ 35 (383) Читать
Юрий Лифшиц

Юрий Лифшиц

Рукописи горят, или Роман о предателях. «Мастер и Маргарита»: наблюдения и заметки (часть 1)

Предуведомление для возможных читателей
 
Если верить Платону, Сократ не любил книг, и, похоже, верному ученику Сократа верить можно, поскольку его учитель книг действительно не писал. Не потому что был неграмотным, а из принципа. Дескать, всякая книга вызывает сплошные вопросы, а спросить не у кого, поскольку автор либо далеко, либо давно умер и «пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки». При чем тут Соловки, автор настоящего текста не постигает, но на своем собственном опыте зная привязчивый характер «Мастера и Маргариты», уже ничему не удивляется.
В случае же с нижеизложенным опусом автор пока еще жив, и ежели что не так, читатель всегда может прибегнуть к крайним мерам. Нет, речь не идет «об выпить хорошую стопку водки», и не «об дать ... по морде» автору. (Это цитата из другого автора, но пусть себе стоит, ибо давно хотелось).

№ 34 (382) Читать
Борис Лукин

Борис Лукин

Сказал бы некто: «Ходит бедный нищий…»

Судьба и творчество А.Е.Суворова (1965-2016)
 
«Боже, возьми меня осторожно, как кроху-жучка,
двумя пальцами за спинку и вынь
из этого мутного и страшного потока мироздания!
Я тону, меня уносит всё дальше и дальше».
«Человек без паспорта», А.Е. Суворов
 
15 июля поэт Александр Геннадьевич Кувакин прислал письмо: «Помолись. Александр Суворов умер». Позже на сайте газеты «Российский писатель» будет опубликовано: «Ночью 13 июля 2016 года в сторожке храма Трёх святителей скончался бездомный поэт, публицист, художник Александр Суворов».
 
Ниша
 
Всяк поэт – человек. Банальность, скажут. Скорее – абсурд. Именно поэтому очень трудно выделить в толпе поэтов человека с судьбой. Точнее, его там почти никогда и не сыскать, в этой толпе. Он редко толпится… Он – одиночка. Одиночка по разным причинам, но чаще вследствие не только своего особого таланта, но и непохожей судьбы.

№ 34 (382) Читать
Александр Карпенко

Александр Карпенко

«Плачущий философ» из родной глубинки

Когда я читаю стихи Михаила Анищенко, у меня в голове то и дело проносятся различные ассоциации из мировой культуры. То Иовом предстанет поэт, то русским Шопенгауэром, то Гераклитом, которого древние греки называли «плачущим философом». Для отечественной поэзии Анищенко – явление небывалое, несмотря на традиционность метрики и проблематики. Тематика у произведений Михаила рубцовско-есенинская, и ценность поэта для русской литературы заключается даже не в том, что его талант сопоставим по масштабу с великими русскими классиками-почвенниками. Анищенко – поэт уже совершенно другого времени, когда «распалась цепь времён», и то, что у Есенина и Рубцова ещё дышало возможностью счастливой развязки и надеждой на торжество гармонии и здравого смысла, у Михаила Анищенко приобретает характер грустной необратимости, энтропии.

№ 33 (381) Читать
Елена Черникова

Елена Черникова

Посторожи моё дно

Я несерьёзна, но если болтают о крысах, нудят о памяти, приметах, знаках и судьбах, и особенно когда при мне размышляют о творчестве, – отстреливаюсь этим сюжетом.
Ночью, в мороз, на Пресне, в собственной квартире, сижу в продольно-полосатой пижаме, сочиняю заметку об Ирландском море: желая денег, пытаюсь втиснуть опыт странствий в журнал для новых мещан. Волнуюсь от ночной ненависти к буквам, потому как я никогда не пишу ночью.
Шероховатая тишина города уже пузырится в ушах, но брошу на полдороге – не вернусь, а утром забуду, что несла глянцевым мещанам, которые по молодости ходили в малиновых пиджаках, а у выживших завёлся вкус. Они хотят высоких новинок, и редактор просит меня написать им об Ирландии: говорит, наш журнал для сверхновых, они в пиджаках индиго.

№ 33 (381) Читать