Наум Коржавин

Наум Коржавин

Вольтеровское кресло № 9 (249) от 21 марта 2013 г.

Подборка: Последний язычник

Ленин в Горках

 

Пусть много смог ты, много превозмог

И даже мудрецом меж нами признан.

Но жизнь – есть жизнь. Для жизни ты не бог,

А только проявленье этой жизни.

Не жертвуй светом, добывая свет!

Ведь ты не знаешь, что творишь на деле.

Цель средства не оправдывает... Нет!

У жизни могут быть иные цели.

Иль вовсе нет их. Есть пальба и гром.

Мир и война. Гниенье и горенье.

Извечная борьба добра со злом,

Где нет конца и нет искорененья.

Убить. Тут надо ненависть призвать.

Преодолеть черту. Найти отвагу.

Во имя блага проще убивать!..

Но как нам знать, какая смерть во благо?

У жизни свой, присущий, вечный ход.

И не присуща скорость ей иная.

Коль чересчур толкнуть её вперёд,

Она рванёт назад, давя, ломая.

Но человеку душен плен границ,

Его всё время нетерпенье гложет

И перед жизнью он склониться ниц, –

Признать её незыблемость – не может.

Он всё отдать, всё уничтожить рад.

Он мучает других и голодает...

Всё гонится за призраком добра,

Не ведая, что сам он зло рождает.

А мы за ним. Вселенная, держись!

Нам головы не жаль – нам всё по силам.

Но всё проходит. Снова жизнь, как жизнь.

И зло, как зло. И, в общем, всё, как было.

Но тех, кто не жалел себя и нас,

Пытаясь вырваться из плена буден,

В час отрезвленья, в страшный горький час

Вы всё равно не проклинайте, люди...

 

...В окне широком свет и белый снег.

На ручках кресла зайчики играют...

А в кресле неподвижный человек –

Молчит. Он знает сам, что умирает.

Над ним любовь и ненависть горит.

Его любой врагом иль другом числит.

А он уже почти не говорит.

Слова ушли. Остались только мысли.

Смерть – демократ. Подводит всем черту.

В ней беспристрастье есть, как в этом снеге.

Ну что ж: он на одну лишь правоту

Из всех возможных в жизни привилегий

Претендовал... А больше ни на что.

Он привилегий и сейчас не просит.

Парк за окном стоит, как лес густой,

И белую порошу ветер носит.

На правоту... Что значит правота?

И есть ли у неё черты земные.

Шумят-гудят за домом провода

И мирно спит, уйдя в себя, Россия.

Ну что ж! Ну что ж! Он сделал всё, что мог,

Устои жизни яростно взрывая...

И всё же не подводится итог. 

Его наверно в жизни – не бывает.

 

1956

 

Землячкам

 

Снова Киев.

          И девушки

                  нежной, певучей осанки:

Все – такие, как вы.

                  Но не встретить на улицах вас,

Довоенные девочки,

                детство моё, –

                            киевлянки!

Мои взрослые сверстницы,

                      где вы и как вы сейчас?

Я не к вашим ногам

                 припадал молодыми губами,

Всё не вам объяснял,

                  что пытался себе объяснить.

Я оставил вас в детстве,

                       одних,

                           словно мёртвую память, –

Обронил, словно можно

                    частицу себя обронить.

Мы встречались порой.

                    Говорили.

                             Мне некогда было:

Я проделывал путь,

                 пробивая дорогу плечом.

Боль эпохи моей

               подняла меня,

                           сердце пронзила,

Отделила от вас,

               словно были вы здесь ни при чём.

Словно это не вы

                и не горькие ваши романы,

Ваши браки, разводы,

                   смятенья

                          и схватки с тоской.

Той любви, что хотели,

                  мечтали о ней постоянно, –

Той любви вдруг не стало,

                       а вы не умели с другой.

Знал я это,

           но знал не про вас.

                            Я разыгрывал роли.

От безвкусицы южной зверел,

                         вам не верил порой...

Чушь.

    Ведь боль остаётся

                     в любой аффектации – болью.

А судьба остаётся

                в любом проявленье – судьбой...

Что же делать?

             Живём.

                  И дела наши вовсе не плохи.

Если что и не так -

                  это всё-таки жизнь, а не крест.

За гарантию счастья

                  не спросишь с минувшей эпохи.

За любовь не получишь

                    с давно отшумевших торжеств.

Но не вы эти девушки

                    нежной, певучей осанки,

Что спешат,

          как спешили,

                      сияя доверием

                                    вы.

Я ищу вас везде.

               Я такой же, как вы, киевлянки, –

Та же южная кровь,

                 лишь обдутая ветром Москвы.

Я такой же, как вы.

                  Так откуда в душе ощущенье

Самой подлой вины,

                словно стал я банкротом сейчас.

Словно мог я вас всех полюбить,

                           увести от крушенья.

Все мечты вам спасти –

                    и по глупости только

                                        не спас.

 

1962

 

* * *

 

Освободите женщину от мук.

И от забот, что сушат, – их немало.

И от страстей, что превращают вдруг

В рабыню ту, что всех сама пленяла.

 

А потому – от выбора судьбы:

Не вышло так – что ж!.. Можно жить иначе.

От тяжести бессмысленной борьбы

И щедрости хмельной самоотдачи.

 

От обаянья смелости – с какой

Она себя, рискуя счастьем, тратит.

Какая смелость может быть у той,

Что всё равно за смелость не заплатит?

 

Откуда трепет в ней возьмётся вдруг?

Какою силой в бездну нас потянет?

Освободите женщину от мук.

И от судьбы. И женщины – не станет.

 

1964

 

Последний язычник

Письмо из VI века в ХХ

 

 Гордость,

       мысль,

           красота –

                     все об этом давно отгрустили.

Все креститься привыкли,

                     всем истина стала ясна...

Я последний язычник

 Среди христиан Византии.

Я один не привык...

            Свою чашу я выпью до дна.

Я для вас ретроград –

 то ль душитель рабов и народа,

То ли в шкуры одетый

 дикарь с придунайских равнин...

Чушь!

 Рабов не душил я –

    от них защищал я свободу.

И не с ними –

 со мной

    гордость Рима и мудрость Афин.

Но подчищены книги...

   И вряд ли уже вам удастся

Уяснить, как мы гибли,

     притворства и лжи не терпя,

Чем гордились отцы,

   как стыдились, что есть ещё рабство.

Как мой прадед сенатор  

    скрывал христиан у себя...

А они пожалеют меня?

    Подтолкнут ещё малость:

Что жалеть, если смерть –

    не конец, а начало судьбы.

Власть всеобщей любви

    напрочь вывела всякую жалость,

А рабы нынче – все.

    Только власти достигли рабы.

В рабстве – равенство их:

    все – рабы, и никто не в обиде.

Всем подчищенных истин

    доступна равно

       простота

Миром правит Любовь, –  

    и живут для Любви –

       ненавидя.

Коль Христос есть Любовь,

     каждый час распиная

        Христа.

Нет, отнюдь не из тех я,

    кто гнал их к арене и плахе,

Кто ревел на трибунах,

    у низменной страсти в плену.

Все такие давно

              поступили в попы и монахи.

И меня же с амвонов

    поносят за эту вину.

Но в ответ я молчу.

    Всё равно мы над бездной повисли.

Всё равно мне конец,

    всё равно я пощады не жду.

Хоть, последний язычник,

    смущаюсь я гордою мыслью,

Что я ближе монахов

    к их вечной любви и Христу.

Только я – не они, –

    сам себя не предам никогда я,

И пуская я погибну,

    но я не завидую им:

То, что вижу я, – вижу.

    И то, что я знаю, – я знаю.

Я последний язычник.

    Такой, как Афины и Рим.

Вижу ночь пред собой.

   А для всех ещё раннее утро.

Но века – это миг.

   Я провижу дороги судьбы:

Все они превзойдут.

   Всё в них будет: и жалость, и мудрость...

Но тогда,

 как меня,

    их потопчут другие рабы.

За чужие грехи

   и чужое отсутствие меры,

Всё опять низводя до себя,

    дух свободы кляня:

Против старой Любви,

   ради новой немыслимой Веры,

Ради нового рабства...

   Тогда вы поймёте меня.

Как хотелось мне жить,

   хоть от жизни давно отгрустили,

Как я смысла искал,

   как я верил в людей до поры...

Я последний язычник

   среди христиан Византии.

Я отнюдь не последний,

   кто видит,

     как гибнут миры.