Наталья Розенберг

Наталья Розенберг

Все стихи Натальи Розенберг

* * *

 

Ангел по лесенке с неба сошёл,
крылья сложил и спокойно стоит.
Горками жёлтый
песочек лежит.
Местность, конечно
не сказочный Крит,
отнюдь не китайский шёлк.
Крылья из планочек лёгких висят,
детскую спину его берегут.
В красные туфельки
ангел обут.
Значит, он здесь.
Тут.
Берег над речкой
не в меру крут,
облачка тут и сям.
Вот бы на лесенке
той посидеть,
к облакам прислонясь.
Чтобы не думать
уже ни о чем,
просто с ангелом
быть вдвоём.
Смыть в бурной речке
не пот, но грязь.
Стать, как овечка,
орёл, медведь.

 

* * *
 

В Политехническом стёкла окон
сыпались вниз, и Марина боялась за Блока,
исчезающего безостановочно, ощутимо

скулами желтоватыми, обтянутыми туго.

Деревянной повадкой неживого и неулыбчивого,
он в бессмертных стихах, подменял слова, и плохо
владел интонацией в центре круга,
готового разомкнуться для него. И где я, дурёха,
выждав век, разрывая всякую охранительную оболочку,
продираясь в кружочек той самой сцены,
через толщу застывшего воздуха,
затянувшегося рубцами от тех стёкол,
сбегающими вниз рядами, слепо на ощупь,
прокричать своё собственное – обыкновенно,
а на самом-то деле, без продыха,

до последней безумной точки,

до придушенного хрипочка,
когда не осталось пороха,
доверившись микрофону.
И спасительно чёрной ночкой
пробираясь в метро, врезаясь локтем, коленом
в неизбежность, тупые стены – больно очень.
Политехнический заморочит, кого захочет,
живых и мёртвых, вырвавшихся и пленных,
накручивая себе цену молчанием или хохотом,
чем-нибудь обыкновенным.
 

2009

 

 

Всякий дождик

 

Пригодится
дождик всякий
упорядочивать слякоть.
Сочиняю непонятное,
непричесанное, мятое,
издеваясь над людьми.
На полях
петляет трактор,
настоящий птеродактиль.
Горожан не прокормить.
Как тут быть?
Огорчается редактор.
Не печенье, а мученье.
И холодный
дождь леченье
для горячей
русской речи –
хирургическая нить.
Не заштопать,
не прошить.
Будет в горлышке першить.
Человеку человечье
полагается наречье
даже если он молчит.

 

 

Доктор Игнат и баба Лида

 

Ладони грубые,
кожа наждачная,
глаза малюсенькие,
небо прозрачное.
Удушливость хлорки,
противень каталки,
колёсиков песенка
младенчески жалкая.
В дегтярной темени
светясь халатом
полет непререкаемый
врача Игната.
Я догадалась,
что виновата.
Одна, без крестика,
в белой пустыне
засасывающей доныне,
сопровождаема
бабушкой Лидой,
её прижизненной
ещё обидой
вперёд, на будущее,
райскими кущами.
Там, в белой небыли
окно приоткрылось
белыми рученьками.
Рядышком сели бы,
чтобы не мучилась,
во всяком случае.
Бабушка с внученькой
на венском стульчике.

 


Поэтическая викторина

* * *
 

Зачем я покинула милые улицы детства,
спокойные глуби реки охраняющей город,
дворов огрубелых одёжку не в лад и не впору,

медвежию шкуру с когтями, два стульчика венских,
за право борьбы на глубоком, стремительном месте,
где верных товарищей замерли вещие песни
под звон погребальный
скрестившихся намертво сабель,

где выбыть вчистую возможно едва ли,

на деле – взлетели, позвали
и навзничь упали.
Тот окрик живой,
пролетая, находит и жалит,
исполненный силы, отваги,
посмертной печали,

поэтому реку мою, расходясь,
расплескали,
живую водицу,

желая назад возвратиться.

Чего ж мне поделать

с таким невесомым наследством?
Та лёгкость сквозная,
хранящая скулы, ресницы

Раскольничьим бунтом не смеет никто поживиться,
сколь не было б лестно.

Но песенок вольное, тонкое, тёплое тельце
глубинные воды уже понесли, закачали,
поскольку в конце, это так же,
как в самом начале.
 

2006

 

Лиственными ладонями

 

Наша любовь уподобившись саду
укрывает лиственными ладонями
свои поникшие колокольчики,
не промедлив нисколечко.
Петуньи головками-лодочками
сохраняющими прохладу,
перепрятывать в тень не надо,
словно слабенькую рассаду,
незамеченную нарочно.
С таким заповедным садом
нет никакого сладу,
лиственным, то ли истинным
омываемым моросящими
дождями, слегка косящими.
Не дожидаясь Троицы,
любовь никогда не борется,
но ей хочется успокоиться,
в оконных удобных ящичках,
на восход таращась,
подобно деревцу настоящему
украшающему оконце,
повернувшись лицом к солнцу,
каждому облаку машущее.
Любовь прорастает выше –
балкончик, лепнина, крыша,
удобнее бога слышать.
Здесь нет ничего вызывающего,
среди снега на солнце тающего,
в Москве, Петербурге, Париже.

 

* * *

 

Меньше шажка вороньего, чтобы за всех просить –

за своего мужчину, марину, наташ и вить.

Накинув платок зелёный, стою донимая Бога

глупостью и упрямством

вкопана у порога.

Требую, умоляю, путаю – да и нет.

Враг мой и друг не умер.

А умер, так не отпет.

Ищет иголку-щёлку, наглый и надоевший,

вовсе неразличимый, падали недоевший.

Ты, полети платочек в бездну тысячеглазую,

кто я, простоволосая, чтобы живых наказывать?

За попугая гошу, шурика или кешу,

вечно не докумекаю, надобное не взвешу.

Как за грибами беленькими, между строками лазаю,

рученьки и коленочки, кровью или чернилами,

Господи, перемазала.

 

2010

 

* * *

 

Мне в четырнадцать лет
мальчик плюнул в лицо.
Вот когда покатилось кольцо,
херувимы его невесомое – цоп!
Только было колечко – и нет.
Зазеркалье всерьёз отмывало до пят,
допуская глядеться в себя,
крылья дивных детей и хвосты бесенят

в мире грёз промелькнули подряд.
Стала жить на виду
в плеске мудрых зеркал.
Изменялся душевный уклад,
обернуться на миг
не тянуло назад.

Там никто бы меня не узнал,
разнесло целый город –
а крепко стоял! –

Словно лампочку в тысячу ватт.

 

1998

 

* * *
 

Мне ничего не надо.
Бессмысленна награда.
Имён не разберут.
Бродяги суховеи
путей не разумея

бел-кости перетрут.
Вот потому и влажны

у деточек отважных
глаза, под крики птиц.
Стал аленьким цветочек
сегодняшнею ночью
внутри упавших ниц.
И никаких девиц
невиданных воочью,
целехоньких и в клочья

разодранных цариц
на шкурах волчьих.

 

2006

 

 

* * *

 

И.Б.

 

На небесных путях,
прислонясь к снеговым облакам,

где гортанные песни,
сменивши бедлам
прошлой жизни – летят
к дорогим берегам.
Где в закатных лучах

золотится рукав,
совершая прощальный,
замедленный взмах,

расползаясь по небу,
словно капля по древу

ты прав,

в окружении мачт

фантастических пихт,
возвратился домой

стосковавшийся стих,
может – всхлип.
Перекличка звучит
грозовою порой и в тиши,
не престало, Венецией грезя,
пространство смешить,

посвящая стихи,
словно женщине,

всё ж – допиши!
Прочитают мосты и каналы,
да пара дворцов

отражаясь прекрасным
и древним лицом.
Гениальное эхо

те слова затвердит.
Петербург и Венеция

неразличимы на вид
для дождей

и святых, и певцов,
да ещё аонид.

 

2009

 

* * *

 

Наевшись белены

очнулись, снова влюблены

друг в друга

т.е. круг за кругом

собственную юность,

призрачную лунность

огибаем спеша,

нагоняя на шаг

воробьиный, пустяк.

Ништяк.

Обращая вспять,

чтобы устоять,

месяцы и годы,

возвращая моду

к своему исходу.

Умница вода

повернёт туда,

куда хочет память,

не желая таять,

оживая опять.

И не угадать,

где необходимо судьбе

мое имя вписать

на ять

в парочку анкет,

где меня нет.

Неразрыв-траву

поутру нарву.

 

2009

 

* * *

 

Насущные откроются пути,

полынные, заросшие за теми,

кому берёзами и соснами стоять

подобно белому былинному, навеки,

на трёх путях оставленному камню,

промытому, облизанному ветром,

чьи письмена не каждому доступны,

но заблудившимся седым богатырям,

сразившимся, сраженным и бессмертным,

рассеянным по свету там и сям.

 

2004

 

Небо

 

За этот ад, за этот бред,

                         пошли мне сад на старость лет...

М. Ц.

 

Небо в садах Марины
окрашено кровью сына,
солдатика неумелого,
убитого между делом.
Пакетик кофейных зёрен
изобличительно чёрен
с доверчивостью рассеянной,
оставленный у Асеева
мальчишкой, ещё не мучеником,
судьбою скрюченным.
Пряжа в клубках затейливых,
парижская, довоенная
легче муки просеянной,
Але, не Ариадне
– Да вот, довязать не дали,
нуждающуюся в одеяле
мамином, а не в стихотворении.
Вести, летите в лагерь.
Пастернак, обе тётки, Тагер.
Досадивший вослед Арсений.
Голицинский парк осенний.
Поседелая прядь, беретик.
– Кто через век ответит?
Потоки ручьёвые Чехии,
не то, что жилища – всехии.
Да ливни балуют Елабугу,
воротцами ставят радугу,
земелька хранит могилу
ласково, как просила
Психея, Кармен, Сивилла,
в особенности от милых.
Пусть не в саду, в садике
вырос горошек сладенький,
как на Руси положено,
не блюдо из детства
с пирожными.

 

* * *

 

Но бесполезно

рвенье черни

перечернить заветный круг.

Его два ангела протрут

– Ну, вы, полегче!

Под звон вечерний,

старый друг.

Под звон вечерний.

 

2005

 

* * *
 

Один ловкач, другой игрок.
Я целый век пеку пирог,
орехи к тесту добывая.
Чужим рецептом не прельщусь,
неповторимый, тонкий вкус
придать желая караваю.
Мирок пропорций. Ванилин.
Сама слуга и властелин.
Взбиваю, до изнеможенья.
Летают пальцы у плиты
без неуместной суеты,
лучась, безумствуя и нежась
у огнедышащей черты.

 

* * *
 

Полночи застреленный Лермонтов
лежал под дождем недвижно,
спокойно в судьбу уверовав,
не покидая ближних.
Когда приподняли тело,
чтобы стащить с дороги,
и положить на дроги,
протяжно вздохнул, несмело.
Вздохнул, как живой,
и люди поверили, он не умер.
Измокнувший Трубецкой,
в дождя бесконечном шуме,
приникнув к нему головой,
так долго-
предолго думал.

 

2009

 

 

* * *

 

Полоски, клетушки, кружочек.
Чего выбираешь, дружочек?
В геометрии зоопарка
за решёткой уместно каркать,
всенародным любимцем, вороном,
коготком загребая в сторону,
зацелованным, околдованным,
окольцованным и прочее.
Но трудяги, чернорабочие,
протрезвившиеся к ночи,
проступают легко сквозь формулы,
ухмыляясь лицом разорванным.
Да, сверкают трамвайные линии,
пересекающиеся за спинами
в одной точке.
И, как нарочно,
вляпалась клякса,
сюда же именно,
без особого рода, да имени,
растекаясь губами синими,
до фабричных печей плавильных
до лазоревых зорек Сормова.
И всё правильно.
И всё здорово.

 

* * *
 

Разжимаются пальцы не сразу,
постепенно, по одному.
Отпуская тебя во тьму
отвратительную для глаза,
уха, горлышка,
жилок, вен,
неприемлемую совсем,
невозлюбленную никем,
возникающую безотказно.
Возвращаю обратно в вазу
всё немыслимое, на места.
Ни бутончика, ни листа.
Утром лучику негде лазать
между гранями, торопясь,
ибо здесь прерывается связь.

 

2009

 

Сон

 

Мне снится лазарет
и опустевшая кровать,
но раненого нет,
чтобы сличить, узнать,
спасти, помочь,
чтобы сошлось
одно с другим,
немедленно,
точь в точь.
Чтоб не сумевшее
застыть
легло лицо,
не под бинты,
так в пустоту,
в конце концов.
Недостающие звено,
ни там, но тут.
Иные руки подберут
из этих пут.
Полувоенный перегон.
Убитые бойцы.
На всех один
и тот же сон,
ни рук, ни лиц.

 

* * *
 

Стучало сеткой по стеклу
тревожно, глухо.

И, как то неприятно для
души и слуха.
Ты, как всегда стоял босой,
не то, что хмурый,

но недовольный ни собой,
ни бабой дурой.

 

1998

 

 Таганская кольцевая

 

Дрожит знакомая платформа
в дарах отхлынувшего шторма.
Гранитный траурный перрон
не снегом, светом занесён.
С кульком ворованного сна
при свете электронных свечек
ко мне крадётся человечек
и тень от ножек не видна.
Глаза пустынные совы,
пробор, съезжающий на лобик.
Не эпилептик инвалид –
в кофтёнке коренастый гробик
со мной заговорил на «вы».
Туманным сгустком из туннеля
обволокло виски, глаза,
волною сора или зла
нездешнего, из подземелья.
И сотрясаясь зазвенели
плафоны, люстры, вензеля,
державной бронзой зеленея,
как будто пробудить хотели
не возвратившихся из сна
людей, собак и поезда...
Что это было в самом деле,
неужто сказки надоели?
Хозяйка мерзкого козла
в хрустальной вертится постели
и содрогается земля.

 

Чёрная лестница

 

Чехов морщится.
Книппер смеётся.
Пушкин целует жену.
Михаил отпускает одну
свою Лену во тьму,
за воротца.
Жёны гениев медлят, молчат.
Улыбаются странно. Уходят
неуверенно, крадучись, вроде
их туман поглощает и чад
чёрной лестницы.
Всё же бредут,
исчезая тишком, виновато.
Опасаясь возможной расплаты,
слишком пристально
смотрят на нас
битый век, битый час.
Где, та метка,
ужимки, прищур?
Что-нибудь чересчур,
для красавиц, разумниц и дур.
След ночей и,
особенно, утр.
Оля, Леночка, бывшая Ната!
Адресат, обязательный врун.
Слепота вензелей прикроватных.
Жуткий звук оборвавшихся струн.
Заграбастают и оберут...

 

 

* * *

 

Я листала пёстрые журналы.
Вглядывалась пристально, с надеждой:
лица, заголовки, строки... Между
этих строк – живое проступало.

На одной странице три грузина,
между ними скатерть и корзина,
а на них бекеши или шкуры.
Не течёт вода сама под камень.
Но в журнал пустили Пиросмани,
и трава зелёная не вянет,

нет ей дела до живой натуры.
Мир реалий гнётся и дробится,
весь журнал – бесовская анкета.
Я спокойно принимаю это.
Я – его мельчайшая частица,
кем-то заключённая в орнамент.
Горный воздух я в себя вдыхаю,
привыкаю к дальней панораме,
и тянусь и рядышком витаю –

не стихи, не музыка, не птица.

 

1998

 

 

* * *

 

Мой щегол, я голову закину.

Осип Мандельштам

 

Я так бы не могла

цепляться за края

живучестью щегла,

картавя, покорясь.

Небесная напасть

через окошко шасть,

не выпасть, но упасть.

Удушливая мгла

по кромке простыни,

лишь руку протяни,

ан не велят:

Ни-ни!

Я так бы не могла

зато могли они.

В Рязани соловьи

не то, чтобы молчат,

но гений не зачат.

Да в приозерьи Чад

среди душистых трав

столетний сдох жираф

без деток и внучат.

 

2010

 

* * *

 

а я пришла туда,
куда гонял стада
услужливый игнат
дождю и солнцу рад,
но хром и слеповат
воротится назад
однажды без телят,
практически святой
почти макар, не то
бессмертный вертопрах,
потянет за собой
овечку на убой
в траве и второпях
мой беспричинный страх
младенческий, любой.

 

2009