Наталья Розенберг

Наталья Розенберг

Моей матери Спорышевой А. И. 
  
I. 
  
Мне святая досталась мать. 
Что тут, собственно, понимать? 
Разве можно её ругать? 
Разве кто-нибудь виноват, 
тыча пальчиком наугад 
в список синенький, сам не рад, 
кто, конкретно, скажи, ответь? 
Постараюсь не зареветь. 
Была матерью для солдат, 
пусть солдаты меня простят. 
А порою была сестрёнкой, 
рыжей птахой, ещё иконкой 
сохранившейся на груди: 
– Умираю, не уходи… 
Только в жизни послевоенной 
появилась другая тема, 
ведь ребёнок вам не солдатик. 
Помню стопки её тетрадок 
ученических для проверки 
комсомольцев и пионерок. 
Муж ушёл... У меня бронхит. 
Детской комнаты странный вид, 
угловатой, продолговатой. 
Нам хватало её зарплаты. 
Только мне неуютно. Страшно. 
Сиротливо. Я дочь, Наташа. 
С мутной карточки смотрят глазки: 
я вцепилась в свои салазки, 
дожидаясь весёлой сказки 
про зверушек и Бармалея, 
заберите меня скорее… 
Я всё детство своё болею. 
Не заменят лекарства ласки, 
всюду книжки или раскраски, 
Тяжело быть совсем ничьею. 
Вспоминаю. Реву. Старею. 
  
II. 
  
Мой расстрелянный дедушка 
смотрит с карточки так, 
словно не сомневается 
что действительно враг… 
Без суда или следствия 
три коротеньких дня. 
И, без средств, разумеется, 
остаётся родня. 
Только бабушка рядышком 
замирает строга. 
Дома мама и братики, 
всё семейство врага. 
Дом, корову и курочек 
отбирают навек, 
чтобы даром не мучился 
неживой человек… 
  
III. 
  
По горящему Кёнигсбергу в сорок пятом 
     году весной 
пробираясь, скользя вдоль груды 
     арматуры и ограждений, 
затрудняющих движение, идёт девушка с 
     сундучком. 
У сундучка железные ручки, сбоку 
     надёжный замочек, 
травянисто-зелёный цвет, но слегка 
     натирает руки 
этой рыженькой и румяной в очень милых 
     веснушках 
милосердной сестрички с личиком 
     удивительно симпатичным! 
Это мама идёт с войны. На уме у неё 
     мечтание стать учителем 
литературы, не любовные шуры-муры, не 
     замужество или танцы, 
но стремление заниматься со студентами 
     в институте. 
Так будет! Вот её поднимают в кузов и 
     пристраивают удобно, 
Сундучок, размещая рядом, заботливые 
     красноармейцы, 
то есть выжившие ребята из окопов да 
     медсанбатов, 
и при ней никакого мата! Мама едет 
     домой с войны. 
Вышло всё чрезвычайно просто при 
     веснушках и малом росте 
тридцать лет в школе номер три. Что-то 
     жизнь проскользнула скоро, 
промелькнули восторги, горе, под столом 
     в старом доме норка 
словно вырытая кротом, но зверушка 
     здесь ни при чём, 
время, кружащееся волчком, потом 
     падающее ничком… 
В норке крепко стоит сундук. Абсолютно 
     необходимый, 
как осенние именины самой мамы, и 
     внучки-дочки, 
в одном месяце, как нарочно, родились. 
     Не положишь мимо 
в сундучишко неутомимый. И варение из 
     малины 
можно на зиму оставлять. Мама вышла 
     грибов набрать. 
Открываю сундук опять, протираю, пакеты 
     меняю. 
Собираюсь что-то сказать… Мама младше 
     моей дочурки, 
бродит улицами Кёнигсберга, 
     оказавшегося на поверку 
бесконечным, безлюдным, гулким. 
Площадь, скверики, переулки. 
  
IV. 
  
Когда мама отправилась в путь 
неизбежный, заоблачный, дальний, 
всё былое умение жить 
растворилось во тьме, может быть, 
под беспечный мотив трали-вали, 
не давая ночами уснуть, 
попытаться себя обмануть, 
переехать и покуролесить, 
словно прежде, в ущелье, в арык, 
в Петербург, и Москву, и Египет, 
словно времени дали впритык. 
Но стакан на поминках не выпит 
до конца, до хрустального дна, 
где я больше не дочка, и точка, 
строгим ангелам стала видна 
без защитной родильной сорочки. 
Хищный космос в проталинках звёзд, 
подбирается ближе, и свежесть 
проникает под двери, одежду. 
Буквы слов не вмещаются в тост, 
а была мастерицею прежде...


Популярные стихи

Сергей Михалков
Сергей Михалков «На прививку третий класс...»
Эдуард Асадов
Эдуард Асадов «Три друга»
Валентин Гафт
Валентин Гафт «Мосты»
Олжас Сулейменов
Олжас Сулейменов «Дикое поле»
Давид Самойлов
Давид Самойлов «Что полуправда? – Ложь!»