Наталья Разувакина

Наталья Разувакина

Четвёртое измерение № 15 (435) от 21 мая 2018 г.

Подборка: Между мирами

* * *

 

Зелёное, жёлтое и голубое

Дыхание новорождённой земли ‒

Ни крапинки кроме, ни призвука более,

И сосны, как дети, на берег пришли.

 

И дети ‒ родимые три силуэта ‒

На краешке лета, на самой кайме.

За что мне жестокое знание это

О завтрашних бедах, о белой зиме?

 

Зелёные звуки озёрных прелюдий

Зовут в голубую разлуку-страну.

Мы были как лютики, стали ‒ как люди,

Мы будем... Я на ухо сыну шепну

 

И каждой из дочек ‒ безудержной ложью,

Нечаянной правдой навстречу судьбе:

«А солнце по озеру ‒ жёлтой дорожкой ‒

К тебе, моё солнце, к тебе!..»

 

Лесной олень

 

Занавешивает очи десятиэтажный дом.

Мама песню про оленя напевает перед сном.

Про оленя про лесного, про зелёную страну ‒

этой песней провожают на войну.

 

‒ Я пою гораздо лучше, ‒ дочка думает одна, ‒

а из нашего окошка церковь красная видна,

чтобы знаменным распевом твердь небесную дробить,

колыбельные земные позабыть.

 

А вторая дочь рисует и рисует целый день.

‒ Это оборотень, мама, это вовсе не олень.

Ты спроси у Коковани, что он помнит о козле,

и найди горячий камушек в золе.

 

‒ Буду я оленеводом, ‒ третья дочка говорит. ‒

Из полуденной полыни я сплету плавучий скит.

Мне вчера приснился Бемби говорящий и ручной.

Не ходите, люди добрые, со мной.

 

А сыночек синеглазый рыжим лесом ускакал,

отбивая дробь копытом, задевая облака.

Гулким эхом захлебнувшись, вслед ему качнулся дом...

Только сосны, только сосны за окном.

 

* * *

 

Марлевые юбочки в три слоя ‒ девочки небесные летят. Было в мире доброе и злое, а сегодня просто снегопад. Временем проверенная проза: что ни снег ‒ то с чистого листа. И почти не верим в Дедмороза. И почти поверили в Христа.

 

Сэлявишное

 

Зеленоглазый, солнечный, бородатый,

Ошеломил волошинской красотой.

Очень хороший ‒ даже когда поддатый,

Как ты не понял, что ты живешь не с той?

Мы обманулись, я поняла не сразу:

Крылья намокли, жизнь ‒ колыбель-плита.

Мы, вероятно, вышли из разных сказок

Странствий, ну там ещё режиссёр Митта,

Впрочем ‒ не знаешь, ты ж из пиратской саги.

Ветры другие и деньги другие, да.

Книжный развал сгорел до клочка бумаги.

Общее ложе ‒ разные города.

Маме, соседу, мокрому тротуару

Я расскажу, как сильно тебя люблю.

Но снова под утро тихо войдёшь с гитарой

Прямо со сцены ‒ я притворюсь, что сплю.

Утром сюжет поведаю кофеварке.

Где там мои дороги, твои моря!..

Слушай, а если сын получился ‒ Сталкер,

Значит, мы все ‒ в прологе, и всё не зря?

 

* * *

 

В кошачьем сумраке подвала

гнилой картошки аромат.

Душа восторгом замирала,

мы с папой ‒ маленький отряд.

В его руках ‒ волшебный лучик,

фонарь охотничий ‒ смотри!

Разведка, нет, погоня лучше,

мы ищем дверцу «двадцать три».

Он ничего не забывает,

он знает квесты наперёд,

шутя «Смуглянку» напевает

и крепко за руку берёт.

Нас обнимает тьма живая,

и воздыхают горячо

пещера гномов, кошек стая

и дядька-пьяница ещё.

 

...Когда глаза, как два оврага ‒

полуулыбка, полуплач,

когда до вечности полшага,

а в ближнем видится палач ‒

играй фонариком карманным

и не вникай в отцовский план,

и мир опять предстанет странным,

закутанным в цветной туман.

 

* * *

 

белый дым, затерянное лето,

акварельных сумерек туман,

модница, фиалка, виолетта

бровью поведёт ‒ сведёт с ума.

и сводила, песню заводила

и семью, и даже не одну,

каждый раз до донышка любила,

а туман окутывал страну.

а туман окутывал планету,

ничего не видно мордой в грязь,

лишь во сне фиалка виолетта

знала, что принцессой родилась.

знала ‒ и на облаке летала

с беркутом, он суженый её,

просыпалась ‒ тут же забывала

и ныряла в скучное житьё.

но однажды мультик посмотрела

про рапунцель с дочкой в выходной,

и прозрела, даже поревела,

и переселилась в мир иной.

говорят ‒ искусственная кома.

это же искусство ‒ так уснуть!

на работе, в транспорте и дома

видит сон, как будто видит путь.

‒ беркут, беркут, я твоя фиалка! ‒

позывные в облако летят.

а принцессу никому не жалко

а принцессе скоро пятьдесят.

девушка в прозрачном платье белом

от большого дела вдалеке,

и всегда заряжен парабеллум,

и блестит колечко на руке.

 

* * *

 

Между мирами, между рамами, между строк

Мы умирали (я ‒ по правде, а ты не смог),

Мы растворялись в дробных сумерках января,

Мы растерялись, себя до дрожи проговоря,

До тошноты, до света и до костей.

Юность не чтит заветов, но ждёт вестей,

Между мирами жарит картошку, спит неглиже.

Мы умирали: ты понарошку, а я ‒ уже.

Так выбирают ‒ каждый свою ‒ войну,

Перевирают песни, гнобят страну.

Так затирают надписи на стене.

Так забирают воздух рывком вовне.

Так выживают раненные в живот.

Вот‒ ножевая, вот пулевая, вот...

Между мирами медленный снегопад.

Мы умирали целую жизнь подряд.

 

Белою рысью бережно прикоснусь.

Только не снись мне ‒ я же тебе не снюсь.

Встреча не за горами ‒ четвёртый Рим

Между мирами. Там и поговорим.

 

* * *

 

Школьный храм, потолки невысокие,

Семью семь перемычек-осин.

Семистрельная дымчатоокая, 

А за окнами глянь ‒ синью синь.

Темью темень ‒ как служба окончится,

Побреду к остановке одна.

Снежным ладаном дышит околица.

Оком дымчатым смотрит луна.

 

* * *

 

Мне хочется, чтоб никто меня не заметил,

не спел колыбельной, не подержал в ладонях,

мне хочется, чтобы море, кораблик, ветер,

а я бы смотрела и думала: не утонет.

И чтоб меня ни мамой и ни Наташкой

не окликали в синем ночном акриле.

Чтоб на ночь Диккенс и чай в ленинградской чашке,

и две сигареты на утро чтоб тоже были.

Плыви, кораблик, а мне уже расхотелось.

Мне лучше снег да снег по самую крышу,

чтоб медленно рисовалось и тихо пелось,

спалось калачиком и сновалось мышью,

чтоб старый дом уютный и бесполезный,

и уголок загнуть на седьмой странице...

Проснулась ‒ видимо, от морской болезни.

Под плеск волны чего только не приснится!

 

Маме не покажу

 

Перекрестишь постель троекратно:

Одолели сюжетные сны.

Там глазами погибшего брата

Смотрят карие птицы войны.

Перелётные ‒ чтоб им неладно,

Молчаливые ‒ не о чем петь,

Осеняют смертельной прохладой,

Приучают терпеть.

 

А наутро продолжится праздник,

Как снаряд продолжает полёт:

Фотокарточка, птенчик вихрастый,

Наше общее детство живёт.

Наши демоны мирно уснули,

Наши споры прервались легко.

Я нарочно растратила пули

В молоко, в молоко.

 

Жить, воробушек, больно и просто.

Не смотри на меня, не зови.

Будь готов и к любви, и к погосту ‒

Даже если не будет любви.

 

* * *

 

Что ни день ‒ то новый ураган.

Девочку в искрящихся ботинках

Просят пролетарии всех стран,

Пролетая, высветлить картинку,

Гудвину сто писем передать,

Выправить заборы и канавки...

И, конечно, посадить опять

Тополь у трамвайной остановки.

Гаснет свет. Я нахожу с трудом

Свечку в нижнем ящике комода.

У меня Тотошек полный дом.

У меня нелётная погода.

 

Полотенце

 

Папа почти не пишет. У брата дизентерия.

Бабушка с ним в больнице, а мама в другой ‒ с ногой.

Меж пристанью и Вселенной, меж домом и хирургией

нас с дедом накрыло лето полынной своей тоской,

своим безнадёжным небом, где жаворонок ‒ как точка,

где дача равна застенкам ‒ Ромео в городе ждёт...

Кровавые пятна ягод. У, прорва! ‒ и даже ночью

перед глазами...

‒ Деда, а завтра ‒ на теплоход?

‒ Да ладно, вернёмся сёдни. Полей-ка из бочки, Натка.

И полотенце то вон ‒ оранжевое ‒ подай.

Да погоди ты прыгать, не дополола грядку.

Живо! На полседьмого к причалу не опоздать...

 

К причалу! И зазвучала ‒ чирикай, речной трамвайчик! ‒

амнистия для Джульетты, о чём говорить не след...

Прячет за батарею чинарик чернявый мальчик

в подъезде...

‒ Ты полотенце накинь мне на плечи, дед,

я всё-таки обгорела...

 

Я всё-таки не сгорела.

Как выяснилось в процессе, я ‒ несгораемый шкаф,

в соседний какой-то космос запущенный неумело,

возможно, что прямо с палубы, до счастья за полшажка.

А дед с пониманием хмыкал, а я его не боялась,

хоть был он начальник треста и ликом как Лев Толстой.

А папа вообще не пишет. Что с нами со всеми сталось? 

К причастию ‒ как к причалу, иначе и день пустой...

 

‒ Да ладно, довольно прыгать, лохматые два балбеса! ‒

вернулись уже с прогулки, и лапы у пса в снегу.

‒ Ты вытри ему их сразу, там рыжее полотенце 

под ванной, сынок... Я в кухне, видишь ведь ‒ не могу.

...Уложены все тетради, окончилось воскресенье.

Волной Беломора сзади невидимо дышит дед.

Джульетта шагнёт из шкафа ровно в день вознесенья

Олимпийского мишки в махровый тугой рассвет.

 

* * *

 

мир существует между текстов

мир гардероба и кулис

под рампой жар в курилке тесно

подвинься плиз

ты помнишь из какого сора

да в общем-то и не растут

ты знаешь имя режиссёра

тебе капут

ты вместо молока и хлеба

воспел картонную судьбу

а знаешь есть на свете небо

летим в трубу

в портал покуда незакрытый

для идиотов и принцесс

с глубокомысленною свитой

а лучше без

алё алё полёт нормальный

пускай весь мир в трубу летит

но мир в бинокль театральный

глядит

 

* * *

 

Я слышала во сне их жёлтые копытца,

Бамбуковых шагов летучий ручеёк,

Сквозь щели в потолке, сквозь липкие ресницы

Всё проще и смелей прощальный цок да цок.

 

Летучий ручеёк, бамбуковые трели,

Бессловных языков бесплотные сыны...

В простынных небесах прохладной акварели

От маленьких копыт лишь ямочки видны.

 

Прошу, не отнимай, мой тихий повелитель,

Мгновенья до войны, будильника, дождя,

И, крылышки скрестив как верные улики,

Придут ещё стихи и рядом посидят.

 

Шурка

 

Александру Могильникову,

младшему брату моей бабушки

 

Шуркой звали мальчика, не Сашкой,

девятнадцать лет.

Ни воспоминаний, ни бумажки ‒

ничего-то нет.

Ничего, что можно увеличить,

усерьёзнить лоб,

с чем пойти по улицам столичным,

обессмертить чтоб.

Шурка ‒ шныря, мамка песни пела

весело с тобой.

Оглянулась: Шурка ‒ горстка пепла

в пекле под Москвой.

Как он ехал в поезде с Амура

через весь Союз...

Он орёл с рожденья, мальчик Шура,

ни фига не трус,

он вполне дошёл бы до Берлина ‒

взрослый, гордый, злой...

Но война прикинулась недлинной ‒

только первый бой.

 

...Я иду к «Магниту» ближе к ночи

через весь район,

и поёт про синенький платочек

жирный саксофон.

Завтра праздник, танки да трамваи,

полосатый бант...

В магазине тему развивает

чёрный музыкант.

Шурка, ты бы выжил, предположим, ‒

полюбил бы джаз?

Шурка, мы с тобою хоть похожи?

Может ‒ цветом глаз?

Знаешь, у меня сынок, твой тёзка,

бредит о войне.

Ты б ему явился, что ли, жёстко

в нехорошем сне!

...А пилотки ‒ стопками у кассы,

звёздочки горят.

Я беру кокосовое масло,

белый шоколад.

 

8 мая 2018