Наталья
Разувакина

* * *

Господи, ну зачем ты сюда идёшь? Солнечный ослик чётко шагает прямо, Как заведённый. Брось же его – и в дождь, Долгой дорогой к морю, туда, где мама Лодку тебе укрыла под сенью ив, Ветер заговорила, чтоб был попутным – Что тебе до осанн оголтелых их, Что тебе до восторгов, не знаешь будто: Через всего-то годиков тридцать семь Город святой спечётся сплошной коростой. Господи, мы же звери, уйди совсем – По морю, морем, небом, Тебе же просто! Нынче осанна – завтра распни-распни. Хлеба и зрелищ, да посытней-покруче. Вот он стеной белеет – так поверни, Мир обречённых тщетно Тебе поручен, Землю не уберечь от её могил, Воздух – от вопля, воды – от смертных Курсков. Ливнем уйди по крышам, впитайся в ил, Облаком стань до срока для тех, кто в курсе. Господи, не могу я Тебя встречать. В спину смотрю и миро травлю слезами. Солнечный ослик – лодочку раскачать, Посланную за нами.

* * *

В Москве узбеки. В небе самолёты. На сломе кедра – долгая слеза. Прости-прощай, невидимая рота, Мальчишеских мечтаний бирюза. Смола сорвётся завтра на рассвете. Окно в дому – и ладно, что в дому. В большой ладони камушки, как дети. Не отдавай нас, Боже, никому.

* * *

Тополя стремительно желтеют, Так и рвутся в пропасть сентября. Жизнь моя – прекрасная затея, Несмотря на... В общем – не смотря. Откровенен, охристо-узорчат Короткометражный боевик. От кровей ли, кровель – только зорче Различаешь неба каждый миг, Каждый вдох в желтеющем просвете – Ветер, ветви, вечность, веера Вечеров, где жили мы как дети Вот недавно, вот позавчера. Не смотри. Кругом одна чужбина. Странники не ведают гнезда. А в окне – кровавая рябина. Вот о ней не буду никогда.

* * *

В те дни, когда ты любишь спать И засыпаешь не одна, Ему – казённая кровать, Ему – война, война, война. В те дни, когда ты любишь петь И тихо веником шуршать, Ему – терпеть, терпеть, терпеть, Не забывая, как дышать. А может – всё наоборот: Вся боль его – твоя лишь боль, А он-то в лодочке плывёт И замирает над тобой, Чтоб ты спала, чтоб ты мела, И пела, и чего ещё… Чтоб ты была, была, была Под засекреченным плащом. Твой личный ангел в вышине В стрижиной радости погон. «Мам, смерть – на нашей стороне, Она со мной, я вышел вон Туда – гляди, какая тишь. Храни тебя надмирный свет». И ты глядишь, глядишь, глядишь – Не зная, спишь ты или нет.

* * *

...А Золушка очерчивает круг И в платье из вчерашних занавесок Взлетает – и теряет всех подруг И все свои былые интересы. О Добрый Жук! – придумаю тебя. Не спонсора, вождя и мецената – Но пристань, где блаженствуют, скорбя. А у меня – последняя граната. А у меня не тикает внутри, Но бусины стрекочут по паркету. А туфлю и вторую забери И отмени полночную карету. Я остаюсь – босая, как была. Кудесница, Дункан, цыганка Аза. А Добрый Жук – блестящие крыла – На шёпот переходит с первой фразы, На всполохи каминного костра, На запахи конюшен и кофеен... Танцуй, танцуй до самого утра! Ни жук тебе, ни принц тебе, ни фея – Лишь фенечка рассыпалась с руки И бусинки по кругу, как планеты. Так шире круг! Движения легки, Как пальчик на чеке в конце куплета.

* * *

И понимаешь: никого и нет. Ни мамы нет, ни мужа, ни ребёнка. Никто меня не знает на просвет, Не вычленит прощальную воронку. И только лик в окладе, только лик. И падаешь в него дождём солёным – Калека, дрянь, коллекция улик, Клеймёная и миром, и законом. Где соль моя? Услышь меня, услышь! Не жалости хочу, не соучастья. Я чуткая, как полевая мышь, И ушлая, как денежка на счастье. Услышь мои горючие дожди! В осенний свет бензиновые лужи Пересуши, в ладонь мою клади Моления о сыне и о муже, О матери, о каменной стене – О памяти о первородной пене... И яблоко, мочёное в войне Черница-ночь роняет на ступени.

* * *

Тихо-тихо, тонко-тонко Я всё время жду ребёнка. На плите согрелась каша. Не сходи с ума, Наташа. Нет воды и отопленья – Это всё для вразумленья. Где ты, где ты, где ты, где ты?.. Без тебя промчалось лето, Кануло в анабиозе, Как жемчужина в навозе, Проскрипело спицей ржавой, Окровавленной державой. Я всё время жду ребёнка Не строкой, не похоронкой. И с утра опять статейка Не за грош, не за копейку – За большую шоколадку: Он вернётся. Будет сладко. Но с утра опять портреты Убиенных этим летом. И вчерашние, вот эти – В интернете. Дети. Дети. Боже, чудо сотвори, Матерей уговори Кашу есть по ложечке За сынка Серёжечку, Супчик по горошинке За сынка Алёшеньку, Кофе по глоточку За сынка Санёчка. Если ждёшь ребёнка – Надо есть, сестрёнка. Он вернётся за тобой: Здравствуй, мама! Я живой.

Шарлотка

У нас случился яблочный пирог – Такой, как любит сын, и запах тот же. Как будто раз – и Сашка на порог, Монах, герой, скрипач, весёлый Роджер... Мы это с ним на кухне перетрём. Вот – рот займи, потом все разговоры! Ведь вкусно? Да, мы вовсе не умрём. Да, можно в монастырь, а можно – в горы. Ты ешь, сынок, тебе же и пекла. А чай с травой. А Летов что-то понял. А мир сожрёт безумная пчела, Размажет в мёд Австралий и Японий Границы, языки, разрезы глаз – Всё в мёд, в бензин, в сгущёнку, в биомассу... Ты ешь, Санёк. У нас медовый Спас. И яблочный, и всё-то мимо кассы – В огромную дырявую суму На долгую молочную дорогу. Ты не голодный, что ли? Не пойму. Да, можно в лес. А можно сразу к Богу. Пурга твоя и смыслов, и словес, Кудрей твоих роскошество лихое – Мой символ веры, вектор и отвес, Отметина и точка непокоя. Обритым, в камуфляже, со стены – И с автоматом – твёрдо смотришь с фотки. Молчишь. Молчу. Лишь запахи слышны. То матери сынам колдуют сны: Из довоенной яблочной страны О здравии солдат пекут «Шарлотки».

* * *

Здесь весна вопреки и во имя. Без конца и без края, ну да. Посмотреть бы глазами чужими, Рассмотреть бы её навсегда. Спутать линии нотного стана, Брызги первой листвы и любви. Не весна. Не война. Не осанна. Что ни храм – то опять на крови. Обгорела моя партитура. Здесь теперь чёрно-белые сны. Но стою и глазею, как дура, На весёлые капли весны, На зелёные, будто за краем Впрямь и после конца – красота. И таращится жизнь, умирая, И блаженна её нищета.

* * *

В отечестве моём голодных нет...
К.Кравцов (очень давно)

– В отечестве моём голодных нет. – В отечестве твоём полно голодных. Давай боготворить настольный свет И тасовать словесную колоду, И рассуждать на голубом глазу О горестях иных иного лета. И оросит послушную лозу Слеза не голодавшего поэта. ...В отечестве твоём довольно мест, Где завсегда обед по расписанью. Макар гонял телят, водил Сусанин По краю сцены в музыкальный квест – Не под арест – под пули и в сказанья, Но пусть его – застолье впереди. Кому омлет, кому опять лазанья Голодных нет – и не было, поди. Прости меня. Твори своё кино. Да будет так – по мороку и слову. В отечестве твоём всего полно. Да будет хлеб. И дойные коровы. И манна всем, кому не всё равно.

* * *

Дирижёры живут дольше всех. Окунаются в музыку, взмывают в незримые выси и машут руками – движенье, движенье! Это полезно, и долго живут. А самые грустные люди – конечно, клоуны. Наверное, они умирают от грусти рано и незаметно, а вместо них выходят на арену костюмы и маски, и весь мир грубо хохочет, не почуяв подмены. Я проснулась сегодня и быстро подумала это – про дирижёров и клоунов, а ещё про бокситовые рудники, где у всех мужиков виброболезнь, и они очень рано уходят на пенсию и пьют водку. Тёмно-красные терриконы, тёмно-красная пыль под ногами – это боксит, боксит, и хочется дышать через платочек. Я однажды ночевала в семье такого пенсионера, у него тряслись руки после отбойного молотка – «мясо отходит от костей», у него были две дочки – Регина и Анечка, и очень красивая жена с толстой попой, длинной светлой косой и карими очами на личике фарфоровой куклы. Регина и Анечка жили в одной комнате, я никогда больше не видела такой детской: две одинаковые кровати с узорчатыми покрывалами, возле одной – свёрнутый в трубочку коврик для намаза, это Анечке, возле другой – икона Богородицы на тумбочке – Регина читает молитвы и утром, и вечером. «Их должны были назвать наоборот!» – думала я, а папка их едва шевелил языком: «Да пусть веруют как угодно, тут мать рулит, а по мне были б сыты и хорошо учились!» И почти не тряс руками – он в дозе, ему полегче. Они хорошо учились, мама их плакала по ночам, потому что отец снова пьян и всегда болеет, я не помню, как его звали, русское имя было или татарское, но точно двойное, кажется – Советский Союз. За окном высились мёртвые тёмно-красные горы и утекали девяностые. «А если б снова родиться – кем бы ты была?» – спросила меня темноокая красавица, когда все уснули. Я завела речь про художника, про мастерскую со стеклянным потолком, чтоб у меня – мольберт, запах краски, а сверху – ливень. А сейчас бы сказала: родиться бы мне чабаном. Идти и идти большими лугами на фоне живых гор, что копят молчание, как самую главную музыку, и чтоб небо моё надо мною – огромное, яркое. Я иду и смотрю: отражаются в небе овцы мои, э-ге-гей!

* * *

А волка сколько ни корми – Он человек лесной. Он не гнушается людьми, Он просто им не свой. И вой не вой – ему дана Карминная луна. Как звери шли на водопой – Проходят времена. А люди верили в судьбу И блюдечко несли Для волка с пятнышком во лбу, И верили в рубли. А он вороньим молоком Влеком – в дремучий лес. Он понял всё ещё щенком И вовремя исчез. В полночном шёпоте травы Мелькнёт косая тень. Рабы не мы, рабы не вы. Но он – вчерашний день. Он волк, и я ему жена, Он человек лесной. Взошла карминная луна И пялится войной.

* * *

Знаешь, с тобой я становлюсь своей мамой – той, которая только что вышла замуж. Я рассматриваю клеёнки, чтобы прикрыть некрасивый кухонный стол на съёмной квартире, но не покупаю – вон ту, с ромашками, вот будут деньги. Я сочиняю тебе ужин из ничего, а внутри поёт что-то ситцевое, кристаллинское. Я жду лета, чтобы пойти с тобой на берег, чтобы ты опять сидел на берегу и курил, щурясь, А я буду купаться в лучах заходящего солнца и твоего взгляда, А потом пойдём в гору, обсыхая на ходу, уже в темноте, скорей бы домой, а там – вдруг забудем про ужин… Я не знаю, было ли у них с папой именно так, но я получу гонорар и куплю клеёнку, как была в моём детстве. Ведь потом родилась я. А вдруг завтра позвонит моя дочь, ей на днях стукнуло 34, я не знаю, почему мы не разговариваем. Я видела небо: будет лето, много-много живых ромашек, И девочки сидят просто так, не обрывая лепестков, сидят и смеются.

* * *

В наше седьмое лето, в седьмой обители (Кажется, на восьмую не хватит сил) Я расскажу, что мы с кошкой сегодня видели: Клён на рассвете лапами шевелил! Как же его мотало, трепало – бедного! Как он тянулся к нам в полусонный дом... Я бы себя связала навек обетами Ради судьбы, отложенной на потом. Ради момента: кошка на подоконнике, Ноги твои белеют в рассветной мгле, Ветер страшнее самой тревожной хроники – Клён еле-еле держится на земле. Кошка. Глаза-глазищи, ну чисто блюдца. Будем как дети – надо его впустить!.. Тишь моя, тишь. А люди всегда смеются. Ну и пускай. Впускай. Да и будем жить.