Наталья
Пышная

Венецианское

На набережной сказочный закат, но рыбаки клюют уныло носом – их рыба-кит – зеркальные бока, похоже, не голодная пока, скользит по водам цвета купороса. И я скольжу в карминной пустоте бесшумно набухающих каналов. Так плыл какой-нибудь святой отец миллениум назад на мессу здесь, от ветра в капюшон нырнув устало. Так, позже, почитатель этих мест качался на волнах «неисцелимых». Полу плаща трепал сырой норд-вест, на кампаниле золотился крест и колокола звук катился мимо. Над набережной солнца помидор свалился за Джудекку, в царство мидий. ... Круг первый. Лимб. Философ с бородой читает «В ожидании Годо*» – заслушались Гомер, Сократ, Овидий. И Бродский крошит хлеб. ... И ест с руки, поблескивая боком, рыба-кит.

Дирижабль

Она писала персики пастелью И знала в совершенстве языки. Придумывала в девичьей постели Любовные романы и стихи. Отец, известный меценат и душка, С рождения малышку баловал. К ней в сумерках являлись Блок и Пушкин И в окнах звоном охала Москва. И впереди, казалось – годы, годы... И с каждым годом – ярче полоса. Свободный силуэт ломился в моду И дирижабли плыли в небеса. Они все плыли к горизонту, плыли... И даже там, в акмолинской степи, В бараке, на соломенном настиле Ей снилось – вот он! Дирижабль летит!

Муза

Копейкин – поэт и философ с талантом от Бога. Не гений, но в местном бомонде товарища ценят. Паэцкая доля – то взлёты, то драмы падений; короче, Копейкин страдает серьёзно и много. И в этой сплошной безнадёге – случится ж такое! – есть женщина с запахом яблок, с походкой кошачьей, из крови и плоти, и Муза (без шуток!) в придачу, с Копейкину чуждым, почти инородным покоем. Она несвободна, Копейкин в трагедии – профи! Его вдохновляют её кулебяки и зразы, волнуют крутые изгибы и шёпот бессвязный, и нос перебитый... Как будто бы греческий профиль. Она в него верит. В потёртом, в цветочек, хитоне выводит из комы запоев, как верная Марфа. И щёткой скребёт грязный пол и забытую арфу, и на зиму форточку клеит, и трёт подоконник. Потом исчезает. Там – дети, квартира в обмене, такой же нелепый, когда-то любимый мужчина… И чёрт его знает, какая такая причина, что так не везёт бедной Музе. Почти Мельпомене.

Парящие

Кашалоты спят исключительно стоя. Замирают стаями в одночасье. Выключают пять чувств, оставляя шестое – ощущение счастья. Всё течёт и струится в подводном пространстве, ламинарию море приливом качает, кашалоты, измаявшись в длительных странствиях, отдыхают. И во сне, улыбаясь зубастыми мордами, представляют себя не морскими гигантами, а парящими нимфами – лёгкими, гордыми, на пуантах. Лунный свет озаряет бока их покатые. Крабы пучат глаза из глубин на диковину. Океан дышит тайнами и сонатами от маэстро Бетховена. Плавники в port de bras опускают изящно – через толщу воды звук оркестра нестроен – кашалоты в своём ощущении счастья дремлют стоя.

Пошла...

Не надо встреч, за встречами – прощанье. Не надо взглядов – и глазами лгут. Не надо слов, по хрупким звёздным граням к тебе пойду. В клубок свяжу оборванные мысли, смотаю запах, вздохи, трепет век, по шорохам, по лёгкой дрожи листьев пойду к тебе. Имён не надо, адресов и фото, историй, связей, прочей чепухи – пойду по обертонам, зыбким нотам страны глухих. Дойду, устроюсь молча в уголочке и просижу, как мышка, не дыша. На раз, два, три. Вернусь с рассветной почтой. Пошла...

Родену

Что там дальше, Огюст, в поднебесье, какой заказ? Через камень вуалей взирают глаза мадонн. Всё исчезнет однажды – и после, и до нас. Но останется глина, Париж и, пускай, Мёдон. Нет, ещё я оставлю Ножан-сюр-Сен, Мне в нём было особенно славно когда-то жить, Ле Буа… – там бывает такой откровенный дзен, идеальный для поиска света и точек джи. Мне, больной безнадёжно, осталось на грани сна как молитву читать лица твоего линии. Кто была я, учитель? Любимая? Не-жена? Или плоть от плоти твоей – мраморно-глиняной? Мы спаялись каркасами в звенья одной цепи, слиплись спинами, слухами, страхами – не разнять. Я в ладонях твоих – только гипс осторожно сбить, Глину чуть смять – ты в руках у меня. В этом мире у каждого есть роковая страсть. Вот и нас унесло двойным грязевым потоком. Я пустая теперь, даже память хотят украсть. А талант… – что с него, коли вынесли вон Бога. Ты доволен, Огюст, барельефно-нагими нами? Мрамор дышит, он крепче, выносливей бренных тел. Нынче колокол бьёт так тревожно на Нотр-Даме... Но мы выше отпеты, вместе, как ты хотел.

Утка Лувр

Утро

Зевая, в дымку кутались холмы. По небу сонных туч шагало стадо. И солнце, в молоке лицо омыв, росу лизало с листьев винограда. Горячим и шершавым языком касалось ягод липких полукружий. И капал сок. И в перьях облаков мелькали искры солнечных веснушек. Бессовестно короток бабий век. И оттого пьянее бабье лето… Смешавшись с соком ягод, капал свет на грудь бесстыже-рыжего рассвета. Здесь птицам петь и петь еще не раз. Волос колосьям наливаться мёдом… Лучи скользили дальше вдоль бедра. И занималось сердце от свободы.

Эпическое

И восходит солнце

Э. Хемингуэй

Поначалу шли бодро широкой и шумной толпой, оставляя большие следы в подмерзающей почве. Но чем дальше на юг, тем неровней, прерывистей строй, меньше веры в спасение, больше тревожных пророчеств. Потерпите – один говорил им – и это пройдёт. Возвращайтесь домой, ледниковый период конечен. Их другой призывал травоядных отправить в расход – остальных, мол, хотя бы на время, едой обеспечим. Убелённый летами вожак – старый брахиозавр, исхудавший изрядно в походе, журил паникёров – возлюбите друг друга, закрыты дороги назад. Мы – единый народ. И идти нам осталось лет сорок. Потемневшее солнце не грело. Мороз всё крепчал. Птеродактиль-разведчик замёрз, рухнув камнем на взлёте. Кто-то выл без конца. Кто-то, чавкая, жрал по ночам. Их из тысяч несметных осталось всего пару сотен. Вышли к морю. Устроили лагерь у стынущих вод. Над кочующим стадом кружила белёсая пудра. Лёд был хрупок... Финальная часть Книги мёртвых. Исход тех, кто встретил тогда возле моря ещё одно утро.